Annotation

Настоящее Полное собрание творений свт. Иоанна Златоуста является воспроизведением издания С.-Петербургской духовной академии, осуществленного в 1898 г. Следует, однако, подчеркнуть, что предлагаемые книги до сих пор являются единственным относительно полным изданием основных творений великого отца и вселенского учителя Церкви на русском языке, выполненным полиграфическим способом.

Вторая книга второго тома включает в себя главы:

БЕСЕДЫ О СВ. АПОСТОЛЕ ПАВЛЕ.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА О СВЯТОМ ОТЦЕ НАШЕМ МЕЛЕТИЕ.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА О СВЯТОМ МУЧЕНИКЕ ЛУКИАНЕ.

О СВ. СВЯЩЕННОМУЧЕНИКЕ ВАВИЛЕ.

СЛОВО О БЛАЖЕННОМ ВАВИЛЕ И ПРОТИВ ЮЛИАНА.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА О СВВ. МУЧЕНИКАХ ИУВЕНТИНЕ И МАКСИМИНЕ.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА О СВ. МУЧЕНИЦЕ ПЕЛАГИИ, В АНТИОХИИ ПОСТРАДАВШЕЙ.

ПОХВАЛА СВ. МУЧЕНИКУ ИГНАТИЮ БОГОНОСЦУ.

ПОХВАЛА СВ. ОТЦУ НАШЕМУ ЕВСТАФИЮ, АРХИЕПИСКОПУ АНТИОХИИ ВЕЛИКОЙ.

ПОХВАЛЬНЫЕ СЛОВА О СВ. МУЧЕНИКЕ РОМАНЕ.

БЕСЕДЫ О СВЯТЫХ МАККАВЕЯХ

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА О СВ. МУЧЕНИЦАХ ВЕРНИКЕ, ПРОСДОКЕ И ДОМНИНЕ.

СЛОВО О ЧЕТВЕРОДНЕВНОМ ЛАЗАРЕ.

БЕСЕДА О МУЧЕНИКАХ, А ТАКЖЕ О СОКРУШЕНИИ И МИЛОСТЫНЕ.

БЕСЕДА О ТОМ, ЧТО ГОВОРИТЬ К НАРОДУ С УГОДЛИВОСТЬЮ ОПАСНО.

БЕСЕДА О МУЧЕНИКАХ.

ПОХВАЛЬНОЕ СЛОВО О СВ. МУЧЕНИКЕ ЮЛИАНЕ.

ПОХВАЛА СВ. МУЧЕНИКУ ВАРЛААМУ.

ПОХВАЛА СВ. ВЕЛИКОМУЧЕНИЦЕ ДРОСИДЕ И О ПАМЯТОВАНИИ СМЕРТИ.

ПОХВАЛА ЕГИПЕТСКИМ МУЧЕНИКАМ.

БЕСЕДА О СВ. СВЯЩЕННОМУЧЕНИКЕ ФОКЕ И ПРОТИВ ЕРЕТИКОВ.

ПОХВАЛА ВСЕМ СВЯТЫМ, ВО ВСЕМ МИРЕ ПОСТРАДАВШИМ.

БЕСЕДА ПОСЛЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ.

О ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ ИУДЫ.

ТВОРЕНИЯ СВ. ИОАННА ЗЛАТОУСТА, ОТНЕСЕННЫЕ В ИЗДАНИИ МИНЯ К ОТДЕЛУ DUBIA, Т. Е. ВОЗБУЖДАЮЩИХ СОМНЕНИЕ В ИХ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ СВЯТИТЕЛЮ

ТВОРЕНИЯ, ОТНЕСЕННЫЕ В ИЗДАНИИ МИНЯ К РАЗРЯДУ SPURIA, Т. Е. ПОДЛОЖНЫХ

ТВОРЕНИЯ, ОТНЕСЕННЫЕ В ИЗДАНИИ МИНЯ К SPURIA И ПОМЕЩЕННЫЕ В ПЕРВОМ ТОМЕ ЕГО.

Свт. Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. Т.2. Ч.2.

БЕСЕДЫ О СВ. АПОСТОЛЕ ПАВЛЕ

БЕСЕДА ПЕРВАЯ

БЕСЕДА ВТОРАЯ

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ

БЕСЕДА ПЯТАЯ

БЕСЕДА ШЕСТАЯ

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА

О СВЯТОМ СВЯЩЕННОМУЧЕНИКЕ ВАВИЛЕ [13]

СЛОВО

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА

БЕСЕДА ВТОРАЯ

ПОХВАЛА

ПОХВАЛА

СЛОВО ПОХВАЛЬНОЕ ПЕРВОЕ

СЛОВО ВТОРОЕ

БЕСЕДА ПЕРВАЯ [34]

БЕСЕДА ВТОРАЯ

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ

Еще о маккавеях [36]

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА

СЛОВО

БЕСЕДА

БЕСЕДА

БЕСЕДА

ПОХВАЛА

ПОХВАЛА

ПОХВАЛА

ПОХВАЛА

БЕСЕДА

ПОХВАЛА

БЕСЕДА

БЕСЕДА

Творения

БЕСЕДА В ПАМЯТЬ СВ. ВАССА

СЛОВО

СЛОВО

ПОХВАЛА

ШЕСТЬ СЛОВ О СУДЬБЕ И ПРОВИДЕНИИ

СЛОВО ПЕРВОЕ

СЛОВО ВТОРОЕ

СЛОВО ТРЕТЬЕ

СЛОВО ЧЕТВЕРТОЕ

СЛОВО ПЯТОЕ

СЛОВО ШЕСТОЕ

СЛОВО ПЕРВОЕ

СЛОВО ВТОРОЕ

Творения, отнесенные в издании Миня к разряду Spuria, т. е. подложных

БЕСЕДА

ПОХВАЛА

На Благовещение

БЕСЕДА

О святом Иоанне Предтече

На праздник святого Богоявления

СЛОВО

На святую и великую пятницу

О честном и животворящем кресте и о преступлении первых людей

На тридневное воскресение Господа нашего Иисуса Христа

Творения, отнесенные в издании Миня к Spuria и помещенные в первом томе его

БЕСЕДА

СЛОВО

Феодора падшего

Седьмое слово о священстве

СЛОВО

БЕСЕДА

К ИУДЕЯМ

ВЕСЬМА ПОЛЕЗНОЕ СЛОВО

О Святой и Единосущной Троице

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

Свт. Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. Т.2. Ч.2.

ТВОРЕНИЯ
СВЯТОГО ОТЦА НАШЕГО
ИОАННА ЗЛАТОУСТА
АРХИЕПИСКОПА КОНСТАНТИНОПОЛЬСКОГО

ТОМ ВТОРОЙ
КНИГА ВТОРАЯ

Набор и обработка текста инока Ираклия (Криворучко), Киево–Печерская лавра

Беседы о св. Апостоле Павле

1. БЕСЕДА ПЕРВАЯ. Духовная красота св. апостола Павла — Он в необычайной степени соединил в себе все, что есть великого и доброго, не только между людьми, но даже и между ангелами. — Он имел все добродетели Авеля, Ноя, Авраама, Исаака, Иакова, Иова, Моисея, Давида, Илии и Иоанна Крестителя, а также и ангелов.

2. БЕСЕДА ВТОРАЯ. Св. апостол Павел осуществлял добродетель во всех ее отношениях и исполнял ее без всяких видов ни на земное возмездие, ни даже на небесное. — Он не избегал страданий, а даже искал их и наслаждался ими; скорбел из–за спасения всех вообще и каждого в отдельности. — На земле он жил, как будто будучи на небе. — Он сподобился самых великих милостей и самых знаменательных даров благодати. — Наконец он есть превосходный образец добродетели, который не недоступен и всем нам.

3. БЕСЕДА ТРЕТЬЯ. Величие человеколюбия св. ап. Павла. — Он любил врагов и тех, кто делал ему зло, желал спасения иудеям, воздвигавшим на него гонения. — Это человеколюбие внушало ему великую нежность как к соотечественникам, так и к иноплеменникам, желание спасения всем людям, побуждало его к щедрой помощи нуждающимся. — Он не только был одушевлен человеколюбием, но был сам воплощенной любовью. — Мы должны подражать великому апостолу в этой главнейшей добродетели.

4. БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ. Призвание св. ап. Павла к апостольству. — Верность, которую он сохранял бывшему ему призванию свыше. — Причины успешного распространения веры в мире, несмотря на немощность проповедников. — Мужество и успехи ап. Павла в деле проповедания Евангелия.

5. БЕСЕДА ПЯТАЯ. Похвала добродетелям св. ап. Павла. — Никакое препятствие не могло ни ослабить, ни остановить их совершения. — Средства, которыми апостол пользовался для достижения своей цели. — Формы, в которых выражалась его ревность о спасении всех людей. — Применительность их к временам и лицам, насколько это было возможно.

6. БЕСЕДА ШЕСТАЯ. Опровержение некоторых укоров, делаемых св. апостолу Павлу за то, что он в некоторых случаях боялся ударов и смерти; иногда позволял себе произносить проклятия и наносить оскорбления. — Все это не только не унижает великого апостола, а содействует возвышению его славы.

7. БЕСЕДА СЕДЬМАЯ. При всем величии добродетелей св. апостола Павла, мы все можем достигать их, потому что и он был подобострастный нам человек. — Ревность и уверенность, которые он внушал своим ученикам и которые тем более возрастали, чем сильнее ему препятствовали, заключая его в узы. — Все препятствия и стеснения содействовали только большему успеху его проповеди.

8. Похвальная беседа о святом отце нашем Мелетие.

Похвалы св. Мелетию, поселившему в антиохийцах великую любовь к нему, и антиохийцам, сохраняющим эту любовь. — Проявления этой любви при вступлении св. Мелетия на кафедру. — Обстоятельства изгнания святого из Антиохии — пример любви ко врагам. — Изгнание усиливает еще более любовь к святителю, проявления ее при возвращении его. — Путешествие св. Мелетия в Константинополь, кончина на вселенском соборе и принесение мощей его в Антиохию. Утоление преемником скорби о кончине святого и еще большее усиление любви к почившему и памяти о нем. Св. Мелетий — ходатай перед Богом за антиохийцев.

9. Похвальная беседа о святом мученике Лукиане.

Малочисленность слушателей сравнительно с предшествующим праздником; увещание постоянно посещать церковь и разъяснение пользы для души от пребывания в церкви. Мученичество — крещение. Мучение св. Лукиана голодом, тяжесть этого рода муки. Единственный ответ мученика на суде: я — христианин. Значение этого ответа в устах христианина. Увещание презирать роскошь и смело исповедовать Христа.

10. О св. священномученике Вавиле.

Св. Вавила — епископ Антиохии и мученик. Возможность для мученика подвигов и по смерти, удостоверяющая воскресение. Отступничество Юлиана, его усилия истребить христианство; невозможность этого, доказанная событиями. Перенесение мощей святого из предместья, по требованию оракула. Не мертвое тело есть скверна, а злая воля. Страх Юлиана перед мощами мученика. Сожжение капища Аполлона молнией. Похвала усердию антиохийцев и епископа их к мученику.

11. Слово о блаженном Вавиле и против Юлиана.

Предсказание Господа о совершении чудес последователями Его, невозможное в язычестве. Приношение людей в жертву обличает происхождение язычества от демонов. Беспредельная благость Спасителя. Деяния Апостолов свидетельствуют об исполнении предсказания Господа, а истинность их повествования удостоверяется и современным состоянием христианства и язычества, и первоначальным успехом проповеди апостолов. Гнусное убийство римским царем взятого в заложники мира царского сына. Бог не тотчас наказывает грешников, давая время и случай для покаяния. Св. Вавила не допускает этого царя войти в церковь. Правомерность этого подвига сравнительно с угодливостью языческих жрецов и хвастливой, но пустой смелостью иных философов. Необходимость охранять законы Божии и при вероятной безуспешности этого охранения. Развитие греха в душе при невнимании к нему. Заключение св. Вавилы в темницу, скорбь его о погибели нечестивого царя, кончина и завещание положить в гроб и узы в свидетельство того, что поношение за Христа — истинная слава. Возможность для мученика подвигов и по смерти, ибо Бог оставляет на земле мощи святых для возбуждения именно живых к добродетели. Перенесение мощей в Дафну, предместье, бывшее по самому мифу о Дафне обычным местом разгула, прекращает силой мученика этот разгул и принуждает к молчанию бывший здесь оракул Аполлона. Воцарение Юлиана, его языческий образ жизни; его приказ, по требованию оракула, удалить из Дафны гробницу мученика обличает страх перед мучеником и демона и Юлиана. Примеры наказания Богом гонителей. Молния сожигает капище Аполлона в Дафне при таких обстоятельствах, которые делают несомненным, что это было наказание от Бога. Речь Ливания по поводу этого события и разбор ее. Премудрость Божия проявилась в сохранении остатков капища в назидание потомкам, а благость — в том, что удар направлен не на царя прямо, которому даны и другие знамения для обращения его к истине. Неудачная попытка Юлиана восстановить Иерусалиский храм, старание вызвать внутренние раздоры в христианстве, бедствия похода персов и смерть Юлиана. Благость и премудрость Божия проявились в том, что крайние бедствия постигли Юлиана лишь в конце, когда он упорно оставался неисправимым, хотя Бог и предвидел эту неисправимость, и в том, что бесполезные для него самого бедствия эти дают урок всем остальным людям.

12. Похвальная беседа о свв. мучениках Иувентине и Максимине.

Попытки Юлиана истреблять христианство, не воздвигая открытого гонения, которое лишь укрепляет христиан. Выражение свв. мучениками скорби о таком положении христианства, заключение в темницу за это, собрания христиан там, безуспешные попытки соблазнить их наградами к отречению от Христа, тайная казнь их ночью и погребение христианами. Заключительная похвала мученикам.

Похвальная беседа о св. мученице Пелагии, в Антиохии пострадавшей.

13. БЕСЕДА ПЕРВАЯ. Мужество мучеников — следствие пришествия Христа. Св. Пелагия, для сохранения девства, добровольной смертью спаслась от схвативших ее для представления в суд воинов. Мужество ее в этом, божественная помощь ей, посрамление гонителей, слава мученицы по смерти. Увещание подражать мученице, презревшей ради Христа жизнь, воздержанием от удовольствий жизни. Должно удерживать собратий от беспорядочного провождения времени, а самим полезно, возвращаясь из храма, вспоминать подвиги мученицы.

14. БЕСЕДА ВТОРАЯ. Посрамление диавола отроковицей, захваченной уже воинами, но смертью спасшейся от поругания. Вера и мужество мученицы разрушили коварство диавола. Увещание к воздержанию от страстей.

15. Похвала св. мученику Игнатию Богоносцу.

Мученические подвиги доступны всем — мужам и женам. Св. Игнатий — и епископ, и апостол, и мученик. Игнатий поставлен в епископа самими апостолами, следовательно — обладал всеми добродетелями, которых требовал от епископа Павел; он управлял церковью в самое трудное время, при гонениях извне и неустроенности еще внутри, — управлял антиохийской, очень большой, церковью, — преемствовал самому ап. Петру. Гонения диавол направляет на предстоятелей, чтобы ослабить церковь, и предает их смерти вдали от их церквей, чтобы и их утомить долгим путем, и церквам не дать хорошего примера; но Бог путешествие Игнатия в Рим обратил в средство научения и укрепления в истине и римлян, и всех попутных церквей. Мученическая смерть — очевидное доказательство воскресения Христа, особенно столь публичная, как смерть св. Игнатия. Торжественное перенесение его мощей в Антиохию еще увеличило пользу для церкви от его путешествия в Рим. Увещание прибегать к гробнице мученика и в счастьи и и в несчастьи, ибо это спасительно для всех и всегда.

16. Похвала св. отцу нашему Евстафию, архиепископу Антиохии великой.

Ублажать людей можно только после их смерти, потому что все на земле изменчиво. Мертвые и вообще блаженны более живых; а особенно — умершие за Христа. Св. Евстафий умер во Фракии, церковь ему в Антиохии, все присутствующие — памятники его, ибо в них — его благоухание. Св. Евстафий — мученик, хотя умер своей смертью. Жертвоприношение Исаака — прообраз бескровной жертвы христианской. Деятельность св. Евстафия против ариан и изгнание его. Бог попускает гонение на церковь, чтобы показать силу истины, преуспевающей во время гонений, и немощь ересей и язычества, разрушающихся и в мирное для них время. Св. Евстафий и в изгнании продолжает заботиться о церкви до времени св. Мелетия.

Похвальные слова о св. мученике Романе.

17. СЛОВО ПЕРВОЕ. Общение между мучениками и всеми другими членами церкви в силу любви, соединяющей всех. Сорадование труднее сострадания, оно уничтожает зависть. Любовь выше даже мученичества. Св. Роман соединял любовь с мученичеством; в жестокое гонение он ободряет и укрепляет христиан; диавол отсекает ему язык, чтобы верующие лишились его наставлений, а сам он не подтвердил бы увещаний своих смертью и мучился бы, не имея возмозности подкреплять падающих, но Бог дарует мученику и без языка дар слова, как и всегда Он злоумышления диавола обращает в благодеяния для человека. Это чудо — доказательство возможности воскресения тела, подобно чуду с жезлом Аарона. Увещание к ревности о спасении, потому что Бог несомненно спасет, лишь бы люди исполнили, что с их стороны нужно для этого.

18. СЛОВО ВТОРОЕ. Подобное буре гонение на церковь; мужество св. Романа на различных мучениях; ребенок спрошенный признает истину христианства; св. Роману отрезан язык, но он и без языка продолжает говорить. Это чудо обличает Македония, доказывает возможность дара языков. Картина встречи св. Романом гонителя, молитва его ко Господу и речь к мучителю, не прерываемая и отсечением языка.

Беседы о святых Маккавеях

19. БЕСЕДА ПЕРВАЯ. Мощи святых устрашают демонов. — Благодать дает мужество мученикам. — Сила души матери Маккавеев. — Матери христианские должны подражать ее примеру и наставлять своих детей в добрых правилах. — Стойкость этой святой женщины не дает извинения тем старым или молодым мужчинам, у которых недостает мужества в виду испытаний гонительства.

20. БЕСЕДА ВТОРАЯ. Мы не можем должным образом восхвалять мучеников. — Но мы должны стараться о том. — Похвала младшему из св. мучеников Маккавеев. Сравнение его с Исааком. — Величие души матери Маккавеев. Увещание христианам подражать ей.

21. БЕСЕДА ТРЕТЬЯ. Похвала старцу Елеазару, семи братьям–мученикам и их матери. — Противоположность между неслыханной жертвой этой святой женщины и малодушием некоторых христиан, жалеющих иногда пожертвовать даже немного серебра.

Еще о Маккавеях. Отрывок, извлечение из трактата св. Иоанна Дамаскина «об иконах».

22. Похвальная беседа о св. мученицах Вернике, Просдоке и Домнине.

Дерзновение мучениц — плод смерти Христовой, упразднившей страх смерти. Авраам, страшась смерти, называл в Египте Сарру сестрой, а не женой. Несправедливость упрека, будто бы Авраам при этом жертвовал целомудрием жены ради спасения своей жизни. Иаков и Илия также боялись смерти, а ныне жены презирают ее, потому что тогда смерть была грозным наказанием, ныне же она — переход к лучшей жизни, ко Христу. По умершим ныне не плачут, а поют — символ радости. Св. мученицы во время жестокого гонения покидают родной город, жертвуя всем ради спасения веры, и Бог охраняет их в пути; жизнь их в Едессе, усиление гонения согласно с предсказанием Христа; цель этого предсказания. Муж и отец их является гонителем и схватывает их, но по пути они уходят ночью от воинов и бросаются в реку, принимая истинное крещение. Тяжесть такого подвига, особенно для их матери; не пыток боялась она, но желала охранить дочерей от поруганий, а эти оказали высшую степень послушания матери.

23. Слово о четверодневном Лазаре.

Спаситель воскресил Лазаря перед Своими страданиями для того, чтобы удостоверить неразлучное соединение в Себе Божества с человечеством, предстоящее воскресение Свое и будущее воскресение всех людей. Похвалы мученицам применительно к обстоятельствам их кончины.

24. Беседа о мучениках, а также о сокрушении и милостыне.

Превосходство церковных праздников перед мирскими зрелищами. Души святых — колесница Божия и храм. Равенство города и села в деле религии. Изобилие мучеников в селе возмещает недостаток учителей; мученики и молча учат и убедительнее проповедников они. Их тела оставлены Богом на земле, чтобы люди люди приходя к ним облегчали душу от житейских треволнений. Недостойно причащающиеся распинают Христа. Самоосуждение строгое и плач о грехах избавляют от будущего суда. Поучение церковное — светильник для души; и по выходе из церкви, куда диавол не имеет доступа, надо сохранять этот свет и проводить учение в жизнь, не увлекаясь, в особенности, богатством и роскошью.

25. Беседа о том, что говорить к народу с угодливостью опасно.

Оправдание строгости проповедника в обличении недостойно причащающихся. — Цель проповедника — не удалить от чаши Господней, а привлекать к ней для достойного причащения. — Проповедник не должен скрывать недостатков слушателей, иначе не будет пользы от проповеди. — Не нужно забывать даже грехов уже прощенных. — Памятование о них полезно. — Нужно постоянно каяться в них с сокрушением сердечным.

26. Беседа о мучениках.

Праздновать в честь мучеников надо подражанием их, чистотой совести. Хорошее дело — посещать гробницы мучеников, но надо и после богослужения сохранять благоговение к мученикам. Пьяница не наследует царства Божия и здесь не испытывает настоящего удовольствия. У гробов мучеников можно иметь свое, духовное наслаждение и должно учиться мужеству, борьбе со страстями, а не предаваться чувственным удовольствиям.

27. Похвальное слово о св. мученике Юлиане.

Слава мучеников на земле и несомненность большей еще славы на небе. Награда за земные подвиги отложена Богом для того, чтобы она была вечной и чтобы ожидание ее облегчало и самые подвиги. История св. Юлиана: его происхождение, продолжительность исповедничества и добрые последствия от этого для самого мученика и для других христиан; последние мучения и смерть, уподобившая Юлиана Даниилу во рве львином и Ною в ковчеге. Тела святых оставлены на земле в научение нам. Увещание слушателям воздержаться от участия на другой день в разгульном празднестве в Дафне; превосходство настоящего праздника перед завтрашним и по роду удовольствий, и по результатам. Увещание тем, кто сам не пойдет завтра в Дафну, позаботиться, не боясь ложного стыда, остановить и идущих туда на дороге еще и привести их в храм мученика.

28. Похвала св. мученику Варлааму.

Похвала истинная мученикам — подражание им. Можно и без гонения подражать им — бороться с огнем страстей. Диавол медленностью мучений и необычностью их пытается победить мучеников. На руку св. Варлаама кладут горячие уголья и ладан над жертвенником идола. Уронить ладан на жертвенник при этом не было бы отречением от Христа, но мученик, при помощи Божией, не уронил. Увещание всем всегда сохранять в памяти образ мучеников, как оружие в житейской борьбе с увлечениями чем–либо видимым, и таким образом подражать мученикам.

29. Похвала св. великомученице Дросиде и о памятовании смерти.

Посещение пригородного храма — прогулка за город. Вид гробниц напоминает о смерти, непрочности всего земного, необходимости готовиться здесь к вечности. Воспоминание о мучениках смиряет высокое мнение о себе, предохраняет и от отчаяния. Смерть мучеников — доказательство воскресения Христова, обличение бессилия бесов, осуждение их неблагодарности к Творцу. Воспоминание о подвигах мучеников побуждает людей к добродетели. Противопоставление смерти мучениц падению Евы. Обстоятельства кончины св. Дросиды и прославление ее. Увещание не заботиться о месте погребения своего. Иосиф, своим завещанием о перенесении костей, предупреждал обоготворение его египтянами и утверждал в евреях веру в обетования Божии. Увещание не заботиться о роскошном погребении. Богатые похороны грешника, загробная судьба его и дурная слава о нем на земле. Смерть бедняка праведного, его погребение ангелами, прославление Богом и память благодарная о нем на земле.

30. Похвала египетским мученикам.

В богоборном Египте — изобилие мучеников, так что и другие страны он наделяет ими. Мощи святых лучше оружия ограждают город от видимых врагов и Самого Бога разгневавшегося могут преклонить на милость. Тяжесть мучений. Мучители, при всем неистовстве, не только не похитили душевных сокровищ мучеников, но даже умножили их. Диавол умножал мучения, чтобы одолеть подвижников, а Бог попускал это, чтобы более прославить их. Страдания мучеников в рудниках, самые тяжкие по существу дела, легки для них по их душевному настроению. Увещание — взирая на мучеников, не искать в этой жизни наслаждений, но трудами и скорбями снискивать блага вечные.

31. Беседа о св. священномученике Фоке и против еретиков.

Перенесение мощей священномученика, призыв участвовать в празднестве. Борьба с еретиками направляется не против людей, но против заблуждения, не губит людей, а лечит их. Кротость Христа перед рабом первосвященника. Обличение Иеровоама пророком — пример долготерпения Божия и урок людям прощать личные обиды. Церковь всех призывает и, если увещания еретикам бесполезны, виной их развращенная воля. Еретики перетолковывают Св. Писание себе только в погибель, не вредя ни Богу своими хулами, ни достоинству Писания. Св. Писание не Отцу только усвояет имя Бог, но и Сыну. Имя Господь не ниже имени Бог.

32. Похвала всем святым, во всем мире пострадавшим.

Мученики равны ангелам; через мученичество смерть стала для человека приобретением и величайшее зло, нанесенное диаволом, премудрость Божия обратила в добро людям. Мученичество — и ликование, и битва, более обычных сражений ужасная, при беззащитности мучеников. Победа в нем безоружных над вооруженными. Мученичество — лествица на небо; тяжесть мучений, несравнимая, однако, с величием награды за них: они и сами награда — общение в страданиях Христа, награждаются еще и в будущем веке. Восхождение мучеников на небеса, к престолу Господа, принимающего их, как друзей. Способы приготовления к мученичеству в мирное время. Подвиги добродетели облегчаются мыслью о награде и сами — награда. Сладость ночной молитвы. Увещание всегда помнить о мучениках и украшать этим душу свою, как жилище Царя Небесного.

33. Беседа после землетрясения.

Любовь проповедника к своей пастве. — Благочестие жителей Антиохии. — Плоды перенесения бедствий. — Насколько верующие сделались лучше под влиянием покаяния, к которому побудило их землетрясение. — Утишение гнева Божия. — Пороки богатых навлекли это наказание, добродетели бедных — спасли город.

34. О предательстве Иуды.

Беседа произнесена в предместье Антиохии Дафны, и по некоторым особенностям слога некоторые исследователи относят ее к dubia. — В ней излагается кратко история предательства Иуды, о чем более подробные беседы смотри выше.

Творения св. Иоанна Златоуста, отнесенные в издании Миня к отделу Dubia, т. е. Возбуждающих сомнение в их принадлежности святителю:

35. В память Васса.

Поучение должно приносить пользу говорящему и слушающим, а мученик в похвалах людей не имеет нужды. Ужас землетрясения и милосердие Божие к людям, даже возбудившим грехами своими гнев Его. Разъяснение от лица Господа слов «кроток есмь и смирен сердцем» через противопоставление смирения смирения Господа воплотившегося высокомерию людей и Его Божественной славы уничиженному Его состоянию, воспринятому добровольно, ради спасения людей, для научения их смирению. Увещание к смирению и напоминание о праведном суде по смерти. Изображение этого суда, притчи о неразумных девах и увещание воспользоваться настоящей жизнью для покаяния.

36. Слово об ап. Петре и пророке Илие.

Почему священники должны противиться главным грехам. — Петру позволяется впасть в грех, чтобы был снисходителен к другим. — Илии Бог попустил впасть в грех, чтобы милосерднее был к другим. — Почему Бог предпочел людям людей, а не ангелов. — Обман языческих жрецов.

37. О блаженном Аврааме.

В церковных делах старость не препятствует. — Почему Авраам не открыл своей жене намерения принесть Исаака в жертву. — Внушается слушателям родительская любовь. — Великие дела Бог предзнаменовал per umbras.

38. Похвала св. первомученице и равноапостольной Фекле.

Дни памяти святых должны напоминать нам их деяния. Св. Фекла — дева и мученица. Девство особый вид мученичества, так как требует постоянной борьбы со страстями. Высота девства: оно свободно от бесчисленных забот, неразлучных с брачной жизнью, свободно и от наказания, возвещенного Еве, оно предначинает на земле еще жизнь небесную. Св. Феклу убеждают все вступить в брак, но безуспешно. Опасность, угрожавшая ей на пути к ап. Палу. — Упование на Бога.

О судьбе и провидении шесть слов

39. СЛОВО ПЕРВОЕ. Истинное спокойствие дает только праведно настроенный дух. — Кого нужно считать блаженными.

40. СЛОВО ВТОРОЕ. Богохульство — великое преступление. — Различные виды богохульства. — Судьба или свободная воля руководит жизнью человеческой.

41. СЛОВО ТРЕТЬЕ. Опровержение мнения, что судьба управляет всеми.

42. СЛОВО ЧЕТВЕРТОЕ. О будущем суде.

43. СЛОВО ПЯТОЕ. О судьбе и провидении.

44. СЛОВО ШЕСТОЕ. О судьбе или против прожорливости.

О молитве

45. СЛОВО ПЕРВОЕ. Нужно радоваться, что святые оставили нам писанные образцы молитв. — Необходимость молитвы. — Давид — царь и пророк, вооруженный молитвами.

46. СЛОВО ВТОРОЕ. Кто молится, тот беседует с Богом.

Творения, отнесенные в издании Миня к разряду Spuria, т. е. подложных

47. Беседа о пророчестве Захарии и о зачатии Елисаветы.

48. Похвала на зачатие св. Иоанна пророка Предтечи и Крестителя.

49. На Благовещение преславной Владычицы нашей Богородицы.

50. Беседа на слова: «Изыде повеление от кесаря Августа», и на внесение в перепись святой Богородицы.

51. О святом Иоанне Предтече.

52. На праздник св. Богоявления.

53. Слово о Сретении Господа нашего Иисуса Христа, и о Богородице, и о Симеоне.

54. На святую и великую пятницу.

55. О честном и животворящем кресте и о преступлении первых людей.

56. На тридневное Воскресение Господа нашего Иисуса Христа.

2. Творения, отнесенные в издании Миня к Spuria и помещенные в первом томе его.

57. Беседа о том, что аскету не должно предаваться шутливости и забавам.

58. Слово о посте и милостыне.

59. Феодора падшего письменный ответ святому отцу нашему и вселенскому учителю Иоанну Златоусту.

60. Седьмое слово о священстве.

61. Слово о том, что ученику надлежит быть кротким.

62. Беседа о том, что должно избегать притворного и неистинного вида.

63. К иудеям, и эллинам и еретикам.

64. Весьма полезное слово о вере, и о законе природы и о Св. Духе.

65. О Святой и Единосущной Троице.

БЕСЕДЫ О СВ. АПОСТОЛЕ ПАВЛЕ

Семь бесед о св. апостоле Павле произнесены в Антиохии. — Время произнесений неизвестно; по некоторым соображениям (Тиллемона) это было в 387–м году.

БЕСЕДА ПЕРВАЯ
о святом апостоле Павле

Духовная красота св. апостола Павла. — Он в необычайной степени соединил в себе все, что есть великого и доброго, не только между людьми, но даже и между ангелами. — Он имел все добродетели Авеля, Ноя, Авраама, Исаака, Иакова, Иова, Моисея, Давида, Илии и Иоанна Крестителя, а также и ангелов.

НЕ ПОГРЕШИЛ бы тот, кто назвал бы душу Павла лугом добродетелей и раем духовным: так обильно процветал он благодатью и столь достойное благодати явил любомудрие души! Так как он сделался избранным сосудом и хорошо очистил себя, то на него обильно излился дар Духа. Отсюда источил он нам и дивные реки, не четыре только, подобно райскому источнику, но гораздо многочисленнейшие, которые текут ежедневно и не землю орошают, а возбуждают души человеческие к принесению плодов добродетели. Какое же слово будет достаточно для изображения совершенств его, или какой язык будет в состоянии достойно изобразить похвалу ему? Когда в одной душе совмещаются все добродетели человеческие, притом все с преизбытком, и не только человеческие, но и ангельские, то как мы найдем похвалы, равные ее величию? Однако из–за этого мы не будем молчать, но по этому самому и больше всего поэтому именно и будем говорить. В том и состоит величайший род похвалы, когда величие совершенств своим превосходством превышает искусство слова, и поражение тогда бывает для нас славнее тысячи трофеев. Итак, откуда всего удобнее было бы начать похвалы? Откуда же больше, как не с того, чтобы прежде всего показать, что он имел добродетели всех (святых)? В самом деле, что ни оказали доблестного пророки, патриархи, праведники, апостолы, мученики, все это в совокупности имел он в такой высокой степени, в какой никто из них не обладал в отдельности тем даром, который имел из них каждый. Посмотри: Авель принес жертву (Быт. 4:4) — и за то прославляется; но если представить жертву Павлову, то окажется, что она столько превосходит ту, сколько небо — землю. На какую бы указать вам? Потому что жертва его не одна. Он каждый день приносил в жертву себя самого, и это приношение опять совершал вдвойне — и умирая каждый день и нося мертвенность в теле своем (1 Кор. 15:31; 2 Кор. 4:10). Он непрестанно боролся с опасностями, и закалал себя волей своей, и так умерщвлял естество плотское, что нисколько не меньше находился в состоянии закалаемых жертв, но еще гораздо больше. Не волов и овец приносил он, но себя самого вдвойне закалал каждый день. Поэтому он и осмелился сказать: «Ибо я уже становлюсь жертвою», называя жертвой кровь свою (2 Тим. 4:6).

Впрочем, он не довольствовался этими жертвами, но, совершенно посвятив себя, принес (Богу) и вселенную, и сушу и море, и Элладу и варварскую страну, и всю вообще землю, какую только освещает солнце; ее он, как бы какая птица, облетал всю, не просто обходя, но истребляя терние грехов, посеевая учение благочестия, изгоняя заблуждение, распространяя истину, делая из людей ангелов, или — лучше — делая людей из бесов ангелами. Посему, готовясь отойти после многих трудов и непрестанных побед своих, он в утешение ученикам говорил: «если я и соделываюсь жертвою за жертву и служение веры вашей, то радуюсь и сорадуюсь всем вам. О сем самом и вы радуйтесь и сорадуйтесь мне.» (Флп. 2:17–18). Что же может сравниться с этой жертвой, которую он закалал мечем духовным, которую принес на жертвеннике, находящемся превыше небес? Авель был коварно убит Каином, и потому прославился; но я исчислил тебе множество смертей, — столько, сколько дней провел в деле проповеди этот блаженный (апостол). Если же ты хочешь знать и о смерти, которая постигла его на самом деле, то Авель пал от руки брата, которому он не сделал ни обиды, ни благодеяния, а Павел был умерщвлен теми, которых он старался избавить от бесчисленных зол и для которых переносил все свои страдания. Ной был праведен и совершен в роде своем, и был таков один только между всеми (Быт. 6:9). Но и Павел был таков один лишь между всеми. Тот спас только себя самого с детьми; а этот, когда гораздо сильнейший потоп объял вселенную, исторг из среды волн, не посредством ковчега, сколоченного из досок, но вместо досок составив послания, — не двух, трех или пятерых родственников, но всю вселенную, которая готова была погрузиться в них. Да и не таков был этот ковчег, чтобы пребывать на одном месте, но достигал до пределов вселенной, и с тех пор доныне Павел вводит всех в этот ковчег, потому что он устроен соразмерно с множеством спасаемых и, принимая таких, которые бессмысленнее бессловесных животных, делает их подобными вышним силам, — и таким образом превосходит тот ковчег. Тот, приняв ворона, выпускал опять ворона (Быт. 8), и приняв волка, не изменял его зверства; а этот не так, но приняв волков, делал их овцами, приняв ястребов и коршунов, отпускал их голубями, устраняя от природы человеческой всякую бессловесность и зверство, внедрял кротость духа; и доныне остается плавающим этот ковчег, и не разрушается. Буря нечестия не смогла разбить досок его, а напротив он, плавая среди бури, укротил свирепость ее; и весьма естественно, потому что не замазкой и смолой намащены эти доски, но Духом Святым. Аврааму все удивляются, потому что он, услышав: «пойди из земли твоей, от родства твоего» (Быт. 12:1), оставил отечество, и дом, и друзей, и родственников, — повеление Божие было для него всем. Этому удивляемся и мы; но что может сравниться с Павлом? Он оставил для Иисуса не отечество, дом и родственников, но самый мир, вернее — презрел самое небо и небо небес, и искал только одного — любви Иисуса. Послушай, как он сам выражает это, когда говорит: «ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, не может отлучить нас от любви Божией» (Рим. 8:38–39). Тот, подвергая себя самого опасностям, избавил племянника своего от иноплеменников; а этот не племянника, не три или пять городов, но всю вселенную исхитил из рук не иноплеменников, но самих бесов, подвергаясь каждый день бесчисленным опасностям и собственными смертями доставляя великую безопасность другим. Там верх добродетелей и крайнюю степень любомудрия составляет принесение сына в жертву; но и здесь у Павла мы найдем преимущество, потому что не сына, а себя самого он тысячекратно приносил в жертву, как я сказал выше. Чему можно удивляться в Исааке? Кроме многого другого, особенно его незлобию, тому, что он, копая колодцы и быв изгоняем из своих пределов (Быт. 26), не противился, но терпел, видя засыпаемые колодцы, и постоянно переходил на другое место, не вооружаясь никогда на обижавших его, но уступая и везде отказываясь от собственного имения, доколе не насытил неправедной жадности их. Но Павел, видя не колодцы, засыпаемые камнями, но собственное свое тело, не уступал только, как тот, а тех самых, которые бросали на него камни, старался возвести на небо; чем больше засыпали этот источник, тем больше он прорывался и обильнейшие изливал постоянно реки. Писание удивляется терпению сына Исаакова. Но какая адамантовая душа может оказать терпение Павлово? Он трудился не дважды семь лет, но всю жизнь за невесту Христову, перенося не зной только дневной и холод ночной, но терпя безчисленные тучи искушений, то принимая бичевания, то подвергаясь побиванию тела камнями, то сражаясь с зверями, то борясь с морем, непрестанно день и ночь претерпевая голод и холод, подпадая всюду опасностям и исторгая овец из пасти диавола. Иосиф был целомудрен. Но я боюсь, не будет ли смешно — восхвалять за это Павла, который распял себя для мира и не только на красоту телесную, но и на все вещи смотрел так, как мы (смотрим) на прах и пепел, и был нечувствителен к ним, как мертвый к мертвому. Так он, тщательно укрощая естественные пожелания, никогда не питал никакого пристрастия ни к чему человеческому.

Все люди удивляются Иову, и весьма справедливо: он был действительно великий подвижник и может равняться с самим Павлом по терпению, по чистоте жизни, по исповеданию Бога, по крепкой борьбе, по дивной победе, последовавшей за борьбой. Но Павел не несколько месяцев провел в таких подвигах, а много лет, не глыбы земли обливая гноем, сидя на гноище, а непрестанно впадая в самую пасть невидимого льва и, борясь с бесчисленными искушениями, был тверже всякого камня; и не от трех или четырех друзей, но от неверующих лжебратий терпел оскорбления, оплевания и злословия. Велико было гостеприимство Иова и попечение о нуждающихся? И мы не будем опровергать этого; но находим, что оно столько ниже попечения Павлова, сколько тело ниже души. Что тот делал для страждущих телом, то этот делал для немощных душой, исправляя всех храмлющих и слепотствующих умом и облекая нагих и непристойных одеждой любомудрия; да и в отношении к телесным нуждам он столько превосходил его, сколько важнее помогать нуждающимся, когда сам терпишь бедность и голод, нежели делать это от избытка. У того дом отворен был для всякого приходящего; а у этого душа была открыта для всей вселенной и принимала в себя все народы. Поэтому он и говорил: «Вам не тесно в нас; но в сердцах ваших тесно» (2 Кор. 6:12). Тот был щедр для нуждающихся, имея у себя бесчисленное множество овец и волов; а этот, не имея у себя ничего, кроме тела, самым этим телом трудился для нуждающихся: «нуждам моим», говорит он, «и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии» (Деян. 20:34), то есть, телесными работами доставлял он содержание алчущим и жаждущим. Черви и раны причиняли Иову жестокие и нестерпимые мучения? Признаю это и я; но если противопоставишь этому бичевания, какие терпел Павел столько лет, непрестанный голод его, наготу, узы, темницу, опасности, козни против него от своих, от чужих, от властителей, от всей вселенной, и вместе с этим еще более тяжелое, именно — скорби о падающих, заботу о всех церквах, пламенное беспокойство, какое испытывал он о каждом из соблазняющихся, — то увидишь, как душа, переносившая это, была тверже камня и превосходила (крепостью) железо и адамант. Таким образом, что тот переносил телом, то этот душой, и сильнее всякого червя снедала душу его скорбь о каждом из соблазняющихся. Поэтому он непрестанно проливал источники слез не только днем, но и ночью, и о каждом из них мучился тяжелее всякой жены рождающей; потому и говорил: «Дети мои, для которых я снова в муках рождения» (Гал. 4:19). Кому можно удивляться после Иова? Конечно, Моисею. Но Павел и его превзошел во многом. Много в нем великого, главное же и высшее достоинство этой святой души состоит в том, что он для спасения иудеев соглашался сам быть изглажденным из книги Божией (Исх. 32:32). Но он решался погибнуть вместе с другими; а Павел решался не вместе с другими погибнуть, но так, чтобы другие спаслись, а он сам лишился вечной славы. Тот боролся с фараоном, а этот — с диаволом ежедневно; тот подвизался за один народ, а этот — за всю вселенную, обливаясь не потом, но кровью вместо пота, и исправляя не только населенные земли, но и пустынные, не только Элладу, но и варварскую страну.

Затем надлежало бы представить Иисуса (Навина), и Самуила, и прочих пророков, но чтобы слишком не распространить беседы, перейдем к главнейшим из них, потому что когда он окажется выше этих, то и о прочих не останется никакого сомнения. Итак, кто главнейшие?

Кто же после вышеупомянутых, если не Давид, и Илия, и Иоанн, из которых один — предтеча первого, а другой — предтеча второго пришествия Господня, и потому называются один именем другого? Что отличного в Давиде? Смиренномудрие и любовь к Богу. Но кто больше, или по крайней мере кто не меньше Павловой души имел то и другое? Что удивительного в Илие? То ли, что он заключил небо, навел голод и низвел огонь? Нет, я думаю, а то, что он ревновал о Господе и был в этом сильнее огня. Но если посмотришь на ревность Павла, то увидишь, что он столько превосходит Илию, сколько тот превосходит прочих пророков. Что в самом деле может сравниться с теми словами, которые он говорил, ревнуя о славе Господней: «я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим. 9:3)? Поэтому, тогда как ему предстояли небеса, венцы и награды, он не спешил, медлил и говорил: «оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1:24). Посему ни одной ни из видимых тварей, ни из невидимых он не считал достаточной для выражения его любви и ревности, но искал другой, не существующей, чтобы выразить то, чего хотел и желал. Иоанн ел акриды и дикий мед. Но Павел среди вселенной жил так, как тот в пустыне, — не акридами питаясь и диким медом, но имея трапезу гораздо беднее и даже нуждаясь в необходимой пище по ревности к проповеди. Тот показал великую смелость в обличении Ирода? Но этот заграждал уста не одному, двум или трем, а бесчисленному множеству подобных ему, или, лучше сказать, гораздо более свирепым, чем тот тиран. Остается, наконец, сравнить Павла с ангелами: поэтому, оставив землю, вознесемся на своды небесные, Никто пусть не считает речи нашей дерзкой. Если Писание называет ангелом Иоанна и священников, то что удивительного, когда мы сравним с этими силами того, кто превосходнее всех? Что же в них есть великого? То, что они во всей точности повинуются Богу, о чем и Давид с удивлением говорит: «крепкие силою, исполняющие слово Его» (Пс. 102:20). Подлинно, нет ничего равного этому, хотя бы они были тысячекратно бестелесными, так как то особенно и делает их блаженными, что они повинуются повелениям (Божиим) и ни в чем не ослушиваются. Но и в Павле можно видеть, как он соблюдал это в точности: он не только исполнял слово Божие, но и все повеления и даже сверх повелений, как он сам выразил это, сказав: «За что же мне награда? За то, что, проповедуя Евангелие, благовествую о Христе безмездно» (1 Кор. 9:18)? Что еще с удивлением говорит пророк об ангелах? «Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями Твоими — огонь пылающий» (Пс. 103:4). Но и это можно видеть в Павле, потому что он, как дух и огонь, обтекал всю вселенную и очищал землю. Но он еще не достиг неба? Это и удивительно, что он был таков на земле и, быв облечен смертным телом, равнялся с бестелесными силами. Какого же осуждения достойны мы, если, тогда как один человек совмещает в себе все добродетели, мы не стараемся подражать ему даже в малейшей части? Итак, помышляя об этом, постараемся избавить себя от осуждения и подражать его ревности, чтобы удостоиться получить такие же блага, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ВТОРАЯ
о святом апостоле Павле

Св. апостол Павел осуществлял добродетель во всех ее отношениях и исполнял ее без всяких видов ни на земное возмездие, ни даже на небесное. — Он не избегал страданий, а даже искал их и наслаждался ими; скорбел из–за спасения всех вообще и каждого в отдельности. — На земле он жил, как будто будучи на небе. — Он сподобился самых великих милостей и самых знаменательных даров благодати. — Наконец он есть превосходный образец добродетели, который не недоступен и всем нам.

ЧТО такое человек, каково благородство нашей природы и к какой добродетели способно это существо, — больше всех людей показал на себе Павел. С того времени, как стал (апостолом), доныне он громким голосом оправдывает Господа против всех, осуждающих Его за такое устроение нас, побуждает к добродетели, заграждает бесстыдные уста хулителей и показывает, что между ангелами и людьми не велико расстояние, если мы захотим быть внимательными к самим себе. Он получил не иное естество, имел не иную душу, жил не в ином мире, но был воспитан на такой же земле, в такой же стране, под такими же законами и обычаями, и превзошел всех людей, бывших с того времени, как стали существовать люди. Где же те, которые говорят, что добродетель трудна, а порок легок? Павел утверждает противное им: «Ибо кратковременное легкое страдание, говорит он, производит в безмерном преизбытке вечную славу» (2 Кор. 4:17). Если же легки скорби, то тем более — внутренние удовольствия.

И не только то в нем удивительно, что от избытка ревности он не чувствовал трудов, подъятых для добродетели, но что и этой последней он предан был не ради награды. Мы и при предстоящих наградах не выдерживаем трудов для добродетели; а он и без наград исполнял и любил ее, и кажущиеся препятствия к ней побеждал со всей легкостью, не ссылаясь ни на слабость тела, ни на множество дел, ни на власть природы, и ни на что другое. Не смотря на то, что он был обременен заботами больше всех военачальников и царей на земле, он с каждым днем однако возрастал в силах, и с увеличением для него опасностей приобретал новую ревность, как он сам выражал это, когда говорил: «забывая заднее и простираясь вперед» (Флп. 3:13); и ожидая смерти, призывал к участию в этой радости, говоря: «радуйтесь и сорадуйтесь мне» (Флп. 2:18); и при виде опасностей, обид и всякого бесчестия, также ликовал, и в послании к Коринфянам говорил: «Посему я благодушествую в немощах, в обидах, в нуждах, в гонениях» (2 Кор. 12:10). Все это он называл оружием правды, выражая, что и отсюда он получал величайшую пользу, и со всех сторон был неуловим для врагов. Везде встречая удары, оскорбления, злословия, он, совершая как бы торжественное шествие и воздвигая по всей земле непрерывные трофеи, восхищался и возносил благодарность Богу, говоря: «Но благодарение Богу, Который всегда дает нам торжествовать» (2 Кор. 2:14).

Бесчестия и оскорбления за проповедь он искал больше, чем мы — чести, смерти больше, чем мы жизни, бедности больше, чем мы богатства, трудов больше, чем другие покоя, и не просто больше, но гораздо больше, печали больше, нежели другие радости, и молитв за врагов больше, нежели другие молитв против врагов. Таким образом он превращал порядок вещей, или лучше — мы превратили его, а он соблюдал его так, как установил Бог. Все первое естественно, а последнее напротив. Кто служит тому доказательством? Павел, который был человеком и однако искал первого больше, нежели последнего. Одно только было для него страшно и опасно — оскорбить Бога, а более ничто; равно и вожделенным для него было не что иное, как угождать Богу; не говорю: ничто из настоящего [не было для него вожделенно], но даже и из будущего. Не говори мне о городах, народах, царях, войске, оружии, богатстве, начальстве и власти, — это он не считал даже и за паутину; но представь то, что на небесах, и тогда увидишь силу любви его ко Христу. Питая эту любовь, он не удивлялся достоинству ни ангелов, ни архангелов, и ничему другому подобному, потому что имел в себе то, что выше всего, — любовь Христову, — и с ней он считал себя блаженнее всех, а без нее не желал быть ни с Господствами, ни с Началами, ни с Властями; с этою любовью он лучше желал быть в числе последних и наказываемых, нежели без нее в числе высших и получающих почести; единственное наказание для него было — лишиться этой любви: это было для него геенною, мучением, верхом зол; равно как иметь ее было наслаждением: в этом для него была жизнь, мир, ангел, настоящее, будущее, царство, обетование, верх благ. Все другое, что не относилось сюда, он не считал ни прискорбным, ни приятным, но презирал все видимое точно гнилую траву. Властители и народы, дышащие гневом, казались ему комарами, а смерть, казни и бесчисленные мучения — детскими игрушками, кроме разве, когда он терпел из–за Христа: тогда и ими он восхищался, и узами величался так, как не величался и Нерон, имея диадему на голове, и в темнице жил, как на самом небе, и раны и бичевания принимал с большим удовольствием, нежели другие хватают награды. Он любил труды не меньше награды, считая самые труды наградой для себя, — почему и называл их благодатью. Посмотри: разрешиться и быть со Христом было для него наградой, а оставаться во плоти — подвигом; однако он избирает последнее преимущественно перед первым, и говорит, что это для него необходимее. Быть отлученным от Христа было для него подвигом и трудом, или — вернее — выше и подвига и труда, а быть со Христом — наградой, однако, для Христа он избирает первое преимущественно перед последним. Но, может быть, кто–нибудь скажет, что все это было ему приятно ради Христа. И я также говорю, что ему доставляло великое удовольствие то, что нам причиняет скорбь. Но для чего я говорю об опасностях и других бедствиях? Он был непрестанно в скорби, — посему и говорил: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:29)? Кто–нибудь скажет, что и в скорби есть удовольствие; например, многие, потеряв детей и имея свободу плакать, находят утешение, а если им препятствуют в этом, то печалятся. Так и Павел, проливая слезы ночь и день, находил в них утешение, потому что никто так не плакал о собственных бедствиях, как он о чужих. Что, думаешь ты, чувствовал он, когда, видя, что иудеи не спасаются, просил быть самому ему лишенным вышней славы, чтобы они спаслись (Рим. 9:3)? Отсюда видно, что неспасение их было для него гораздо тяжелее, потому что если бы это не было тяжелее, он не просил бы о том; он избрал то (лишение небесной славы), как легчайшее и более утешительное, и не просто лишь желал, но и взывал так: «что для меня печаль и мучение сердцу моему» (Рим. 9:2). Итак, кто ежедневно, так сказать, плакал о живущих по всей вселенной, и о всех вообще народах и городах, и о каждом порознь, того с чем можно сравнить? С каким железом? С каким адамантом? Какой можно назвать эту душу? Золотой или адамантовой? Она была тверже всякого адаманта, дороже золота и драгоценных камней; первый он превосходил своей твердостью, а последние — своей драгоценностью. С чем же можно сравнить ее? Ни с чем существующим.

Если бы адамант сделался золотом и золото адамантом, тогда составилось бы из них некоторое для нее подобие. Но для чего мне сравнивать ее с адамантом и золотом? Весь мир противопоставь ей, и тогда увидишь, что душа Павлова важнее его. В самом деле, если о тех, которые скитались в милотях, в пещерах и в малой части вселенной, он говорит [что весь мир не был достоин их] (Евр. 11:38), то гораздо более мы можем сказать о нем самом, что он достоинством своим был равен всем. Но если мир не стоит его, то кто же стоит? Может быть небо? Нет, и оно мало, потому что, если он сам небу и тому, что на небе, предпочел любовь Господню, то гораздо более Господь, Который столько превышает его благостью, сколько добро выше зла, предпочтет его множеству небес. Он любит нас не так, как мы Его, но настолько больше, что невозможно выразить никаким словом. Посмотри, чего удостоил Он Павла еще прежде будущего воскресения: восхитил его в рай, вознес на третье небо, сообщил ему такие тайны, каких нельзя пересказать никому из имеющих человеческую природу; и весьма справедливо, потому что он, ходя еще по земле, все делал так, как бы жил в обществе ангелов, быв связан смертным телом, являл их чистоту и, быв подвержен таким немощам, старался быть нисколько не ниже вышних сил. Подлинно, как птица, он летал по вселенной, и, как бестелесный, презирал труды и опасности, и, как бы уже достигший неба, пренебрегал всем земным, и, как бы обращающийся с самими бестелесными силами, был постоянно бодр. Хотя и ангелам часто были вверяемы различные народы, но ни один из них не устроил так вверенного себе народа, как Павел всю вселенную. Не говори мне, что не Павел был устроителем ее, с этим согласен и я. Но если и не сам он успевал в этом, то и в таком случае нельзя лишить его похвалы за это, так как он сделал себя достойным такой благодати. Михаилу вверен был народ иудейский, а Павлу — суша и море, обитаемые страны и необитаемые. Говорю это не к унижению ангелов, нет, но дабы показать, что, и будучи человеком, можно быть вместе с ними и стоять подле них. И для чего не ангелам было вверено это? Для того, чтобы ты не имел никакого извинения в своем нерадении, и не ссылался на различие естества для оправдания своей беспечности. А между тем произошло и еще более дивное. В самом деле, разве не удивительно, и не странно, что слово, произносимое бренным языком, прогоняет смерть, разрешает грехи, исправляет поврежденную природу и делает землю небом? Потому я и удивляюсь силе Божией, потому и изумляюсь ревности Павла, что он принял такую благодать, что он так приготовил себя. И вас увещеваю не удивляться только, но и подражать этому образцу добродетели, потому что таким образом мы можем сделаться участниками одинаковых с ним венцов. Если же ты удивляешься, слыша, что, совершив то же, и ты получишь то же, то послушай, как он сам говорит: «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его» (2 Тим. 4:7–8). Видишь ли, как он призывает всех участвовать в том же? Итак, если всем предстоит то же, постараемся все сделаться достойными обетованных благ; будем смотреть не на величие только и превосходство дел его, но и на силу его ревности, которою он приобрел себе такую благодать, и на сродство природы, по которому он имел все то же, что и мы. Таким образом и весьма трудное для исполнения окажется для нас удобным и легким, и потрудившись в это краткое время, мы удостоимся носить нетленный и бессмертный венец, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ
о Святом Апостоле Павле

Величие человеколюбия св. ап. Павла. — Он любил врагов и тех, кто делал ему зло, желал спасения иудеям, воздвигавшим на него гонения. — Это человеколюбие внушало ему великую нежность как к соотечественникам, так и к иноплеменникам, желание спасения всем людям, побуждало его к щедрой помощи нуждающимся. — Он не только был одушевлен человеколюбием, но был сам воплощенной любовью. — Мы должны подражать великому апостолу в этой главнейшей добродетели.

БЛАЖЕННЫЙ Павел, выражая силу человеческой ревности и то, что мы можем достигать до самого неба, — оставив ангелов, архангелов и прочие силы, иногда повелевает только по нему одному подражать Христу: «Будьте подражателями мне, как я Христу» (1 Кор. 11:1); а иногда и без себя возводит их к Самому Богу: «Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные» (Еф. 5:1). Потом, желая показать, что ничто столько не составляет этого подражания, как общеполезная жизнь и старание — быть полезным для каждого, он присовокупляет: «живите в любви» (Еф. 5:2). Поэтому, сказав: «будьте подражателями мне», он тотчас начинает беседовать о любви, выражая, что эта особенно добродетель приближает к Богу. Все прочие ниже ее, и все имеют отношение к одному человеку, напр., борьба с похотью, война с чревом, сопротивление сребролюбию, сражение с гневом; а любовь — это общее у нас с Богом. Поэтому и Христос говорил: «молитесь за обижающих вас, да будете» подобными Отцу вашему, Сущему на небесах (Мф. 5:44–45). И Павел, признавая это главным из благ, совершал его с великим усердием. Подлинно, никто так не любил врагов, никто так не благодетельствовал строившим ему козни, никто так не страдал за оскорбителей своих, — потому что он смотрел не на то, что сам терпел, но помышлял об общности природы, и чем больше они свирепствовали, тем больше он жалел об их неистовстве. Как отец скорбит о сыне, впадшем в сумасшествие, и чем больше больной оскорбляет и бьет его, тем больше он жалеет и оплакивает его, — так и Павел, по чрезмерности бесовских действий заключая о силе болезни оскорблявших его, располагался к большему о них попечению.

Послушай, с какой кротостью, с каким состраданием он говорит нам о тех самых, которые пять раз бичевали его, побивали камнями, связывали, жаждали его крови и ежедневно желали растерзать его: «Ибо свидетельствую им, что имеют ревность по Боге, но не по рассуждению» (Рим. 10:2). И в другом месте, обуздывая тех, которые превозносились над ними, говорит: «не гордись, но бойся. Ибо если Бог не пощадил природных ветвей, то смотри, пощадит ли и тебя» (Рим. 11:20, 21). Так как он знал определение Господа, произнесенное против них, то делал все, что было в его власти, — непрестанно плакал о них, скорбел, останавливал желавших нападать на них и по возможности старался найти для них хотя тень извинения. И так как не мог убедить их словом, по упорству их и ожесточению, то обращался к непрестанным молитвам: «братия, говорил он, желание мое и молитва к Богу о них [1] во спасение» (Рим. 10:1). Напоминал им и о благих надеждах: «нераскаянна бо, говорил, дарования и звание Божие» (Рим. 11:29), — чтобы они не отчаялись совершенно и не погибли. Все это было знаком его попечительности и великой к ним горячности, равно как и следующие его слова: «придет от Сиона Избавитель, и отвратит нечестие от Иакова» (Рим. 11:26). Так сильно он мучился и терзался, видя погибающих! Поэтому старался найти себе и много утешений в такой скорби, и говорил: «придет Избавитель, и отвратит нечестие от Иакова», и еще: «так и они противились вашей милости [2], чтобы и сами они были помилованы» (Рим. 11: 31). Так поступал и Иеремия, стараясь и употребляя все силы найти какое–нибудь оправдание грешникам, и говорил: «беззакония наши свидетельствуют против нас, твори с нами ради Тебя» [3] (Иер. 14:7), и еще: «что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим» (Иер. 10:23). И в другом месте говорится: «помнит [4], что мы — персть» (Пс. 102:14). Так обыкновенно поступают молящиеся за грешников: если они не могут сказать ничего основательного, то придумывают какую–нибудь тень оправдания, которая хотя не может быть принята за непреложную истину, однако утешает тех, которые скорбят о погибающих. Поэтому и мы не будем в точности исследовать таких оправданий, но помня, что это — слова скорбящей души, ищущей сказать что–нибудь за грешников, так и будем принимать их. Но разве он был такой только в отношении к иудеям, а ко внешним не таков? Нет; он был всех сострадательнее и к своим, и к чужим. Послушай, что говорит он Тимофею: «рабу же Господа не должно ссориться, но быть приветливым ко всем, учительным, незлобивым, с кротостью наставлять противников, не даст ли им Бог покаяния к познанию истины, чтобы они освободились от сети диавола, который уловил их в свою волю» (2 Тим. 2:24–26). Хочешь ли видеть, как он беседовал и с согрешившими? Послушай, что говорит он в послании к Коринфянам: «Ибо я опасаюсь, чтобы мне, по пришествии моем, не найти вас такими, какими не желаю» и немного после: «чтобы опять, когда приду, не уничижил меня у вас Бог мой и чтобы не оплакивать мне многих, которые согрешили прежде и не покаялись в нечистоте и непотребстве, какое делали» (2 Кор. 12:20–21). И в послании к Галатам говорит: «Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!» (Гал. 4:19). Послушай, как и о блуднике он скорбит не меньше его самого и ходатайствует за него, говоря: «окажите ему любовь» (2 Кор. 2:8), и когда отлучал его, то делал это со многими слезами: «От великой скорби, говорит, и стесненного сердца я писал вам со многими слезами, не для того, чтобы огорчить вас, но чтобы вы познали любовь, какую я в избытке имею к вам» (2 Кор. 2:4); и еще: «для Иудеев я был как Иудей, для подзаконных был как подзаконный, для немощных был как немощный, для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1 Кор. 9:20, 22); и еще в другом месте: «чтобы представить всякого человека совершенным во Христе Иисусе» (Кол. 1:28). Видишь ли душу, которая выше всей земли? Всякого человека он хотел представить таким, и, с своей стороны, всех представил. Подлинно, как бы сам родив всю вселенную, он беспокоился, трудился, старался всех ввести в царство, исцеляя, увещевая, обещая, молясь, упрашивая, устрашая бесов, прогоняя развращающих, своим присутствием, посланиями, словами, делами, через учеников и сам лично поднимая падающих. укрепляя стоящих, восстанавливая поверженных, врачуя сокрушенных, возбуждая беспечных, страшно вопия против врагов, грозно взирая на противников; подобно какому–нибудь военачальнику или отличному врачу, он сам был и оруженосцем, и щитоносцем, и защитником, и помощником, сам был всем для войска; и не только о духовных потребностях, но и о телесных обнаруживал великое попечение, великую заботливость. Послушай, как он пишет об одной женщине к целому народу: «Представляю вам, говорит, Фиву, сестру нашу, диакониссу церкви Кенхрейской. Примите ее для Господа, как прилично святым, и помогите ей, в чем она будет иметь нужду у вас» (Рим. 16:1–2). И еще: «вы знаете семейство Стефаново: и вы подчиняйтесь [5] таковым»; и еще: «почитайте таковых» (1 Кор. 16:15–16, 18). Любви святых свойственно помогать и в этих нуждах. Так и Елисей не духовную только пользу оказал принявшей его женщине, но старался вознаградить ее и вещественными благами; поэтому и говорил: «не нужно ли поговорить о тебе с царем, или с военачальником?» (4 Цар. 4:13). Что же удивительного, если Павел употреблял ходатайство в посланиях и, призывая кого–нибудь к себе, не считал недостойным и того, чтобы позаботиться о нужном для них на пути и упомянуть об этом в послании? Так в послании к Титу он говорит: «Зину законника и Аполлоса позаботься отправить так, чтобы у них ни в чем не было недостатка» (Тит. 3:13). Если же он, делая поручения, так тщательно заботился, то тем более сделал бы все, когда бы видел находящихся в опасности. Посмотри, как он в послании к Филимону заботится об Онисиме, как мудро, как ревностно пишет о нем. Если же об одном рабе, и притом сбежавшем и унесшем много от господина своего, он не отказался составить целое послание, то представь, каков он был в отношении к другим. Одно только он считал постыдным — пренебрегать чем–нибудь, потребным для спасения. Поэтому он употреблял все средства и не щадил ничего для спасаемых, ни слов, ни имущества, ни тела; многократно жертвуя своей жизнью, он тем более не пожалел бы имущества, если бы имел его. Но что я говорю: если бы имел? Не смотря и на отсутствие (у него имущества), можно доказать, что он не жалел его. Не принимай этих слов за загадку, а послушай опять, как он сам говорит: «Я охотно буду издерживать свое и истощать себя за души ваши» (2 Кор. 12:15). И в речи к Ефесянам говорит: «сами знаете, что нуждам моим и нуждам бывших при мне послужили руки мои сии» (Деян. 20:34). Будучи велик в главной из добродетелей — любви, он был сильнее всякого пламени; как железо, брошенное в огонь, все делается огнем, так и он, пылая огнем любви, весь стал любовью; и как общий отец всей вселенной, он поступал со всеми подобно родителям, или — лучше — превосходил всех родителей заботами о телесных и духовных нуждах, не щадя для возлюбленных ничего, ни имущества, ни слов, ни тела, ни души. Поэтому он и называл любовь исполнением закона, союзом совершенства, матерью всех благ, началом и концом добродетели, поэтому и говорил: «Цель же увещания есть любовь от чистого сердца и доброй совести» (1 Тим. 1:5); и еще: «Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя» (Рим. 13:9). Итак, если и начало, и конец, и все блага — в любви, будем и в ней соревновать Павлу, потому что и он чрез нее сделался таким. Не указывай мне на мертвых, которых он воскрешал, и на прокаженных, которых он очищал: Бог не потребует от тебя ничего такого. Приобрети любовь Павлову — и получишь совершенный венец. Кто говорит это? Сам питавший в себе любовь; он поставлял ее выше и знамений, и чудес, и многого другого. Так как он вполне руководился ею, то и знал в точности силу ее. Через нее он и сам сделался таким, и ничто столько не доставило ему достоинства, как сила любви, — почему он и говорил: «Ревнуйте о дарах больших, и я покажу вам путь еще превосходнейший», называя любовь этим превосходным и удобным путем (1 Кор. 12:31). Будем же и мы постоянно ходить этим путем, дабы нам увидеть Павла, или — лучше — Господа Павлова, и сподобиться нетленных венцов, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ
о святом апостоле Павле

Призвание св. ап. Павла к апостольству. — Верность, которую он сохранял бывшему ему призванию свыше. — Причины успешного распространения веры в мире, несмотря на немощность проповедников. — Мужество и успехи ап. Павла в деле проповедания Евангелия.

БЛАЖЕННЫЙ Павел, сегодня собравший нас и вселенную просветивший, был некогда поражен слепотой, во время (своего) призвания; но слепота его послужила к просвещению вселенной. Так как он худо смотрел, то Бог хорошо ослепил его, чтобы он прозрел с пользой: этим Он и доказательство Своей силы представил, и предизобразил в страдании будущее, и научил способу проповедания, тому, что он, отвергши от себя все прежнее и закрыв самые глаза, должен был последовать (Христу). Поэтому и сам он, выражая то же самое, восклицал: «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым» (1 Кор. 3:18); так что и ему невозможно было хорошо прозреть, наперед не ослепнув хорошо, не отвергнув собственных, возмущавших его помыслов и не предавшись во всем вере. Впрочем никто, слыша это, пусть не думает, что это призвание его было вынужденным; он мог возвратиться и опять к тому, от чего отстал. Многие, видев даже большие чудеса, возвращались к прежнему, как в новом, так и ветхом завете, как, например, Иуда, Навуходоносор, Елима волхв, Симон, Анания и Сапфира, весь иудейский народ. А Павел не так; но, прозрев, он устремился к чистому свету и воспарил к небу. Если хочешь знать, для чего он был ослеплен, послушай его самого: «Вы слышали, говорит он, о моем прежнем образе жизни в Иудействе, что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал ее, и преуспевал в Иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий» (Гал. 1:13–14). Так как он был силен и упорен, то для него нужна была и узда сильнейшая, чтобы, увлекшись порывом ревности, он не ослушался и того, что будет ему сказано. Поэтому Господь, желая удержать ярость его, сначала укрощает волны бурной его страсти посредством ослепления, а потом беседует с ним, показывая непостижимость Своей премудрости и превосходство ведения и научая, что с Кем он борется, от Того не может перенести не только наказания, но и благодеяния, так как не мрак ослепил его, но избыток света омрачил его. Почему же, скажешь, не было сделано этого вначале? Не спрашивай об этом, и не исследуй, а предоставь благопотребность времени непостижимому Промыслу Божию. Так поступает и сам Павел, когда говорит: «Когда же Бог, избравший меня от утробы матери моей и призвавший благодатью Своею, благоволил открыть во мне Сына Своего» (Гал. 1:15–16). Поэтому и ты не исследуй ничего больше, когда говорит так Павел. Тогда, тогда это было благовременно, когда прекращены были соблазны. А мы научимся отсюда, что никто никогда ни из бывших прежде (Павла), ни он не находил (Христа) сам собою, но Христос являл Себя, почему и говорил: «Не вы Меня избрали, а Я вас избрал вас» (Ин. 15:16). Иначе, почему Павел не уверовал, видя мертвых, воскрешаемых Его именем? Видя хромого ходящим, бесов обращающимися в бегство, расслабленных укрепляющимися, он не получил никакой пользы, — а не знать этого не мог тот, который так следил за апостолами, и когда Стефана побивали камнями, он был при этом и видел лице его, «как лице ангела» (Деян. 6:15), но и отсюда не получил никакой пользы. Почему же он не получил отсюда никакой пользы? Потому, что еще не был призван.

Впрочем, слыша это, не подумай, что призвание бывает вынужденное. Нет, Бог не принуждает, но оставляет (нас) и после призвания властными в своих расположениях. Так, Он открыл Себя и иудеям, когда надлежало, но они не хотели принять Его по любви к славе человеческой (Ин. 12:43). А если кто из неверующих скажет: откуда видно, что Он призвал Павла с неба, и этот уверовал, — для чего и меня Он не призвал? — то мы ответим ему следующее: ты, человек, скажи мне, веруешь ли этому? Если веруешь, то этого достаточно тебе для доказательства; а если ты не веруешь, что Господь призвал Павла с неба, то как ты говоришь: почему и меня Он не призвал? Если же веруешь, что Он призвал, то этого достаточно тебе для доказательства. Веруй же; и тебя Он призывает с неба, если у тебя душа благопослушна; а если ты не благопослушен и развращен, то и сошедший свыше голос не будет достаточен для твоего спасения. Сколько раз иудеи слышали голос, сходящий с неба, — и не уверовали! Сколько видели знамений и в новом и в ветхом завете — и не сделались лучшими! Напротив в ветхом завете они после бесчисленных чудес слили тельца; а иерихонская блудница, не видевшая ничего подобного, показала удивительную веру пред соглядатаями. И в земле обетованной, при знамениях, они оставались бесчувственнее камней; а ниневитяне, только увидев Иону, уверовали и покаялись, и отклонили гнев Божий. В новом завете, во время самого пришествия Христа, разбойник, увидев Его распятым, исповедал Его; а они, видев Его воскрешающим мертвых, связали и распяли.

Что же в наше время? Огонь, исшедший из оснований храма иерусалимского, не поразил ли строителей и таким образом не удержал ли их от тогдашнего беззаконного предприятия — и все–таки они не переменились и не оставили своего упорства? Сколько после того было тогда и других чудес — и однако они не получили отсюда никакой пользы? Таковы, напр., молния, ниспавшая на кровлю храма аполлонова, ответ самого того беса, который понудил тогдашнего царя перенести лежавшего вблизи мученика, сказав, что он не может прорицать, пока будет видеть близ себя гробницу мученика, — так как она стояла по соседству. Затем дядя этого царя, осквернивший священные сосуды, умер съеденный червями; а заведовавший царской казной, за другое беззаконие, сделанное им в отношении к церкви, погиб, лопнув посредине (чрева). Также источники наши, которые превосходили реки своим течением, внезапно скрылись и иссохли, чего прежде с ними никогда не случалось, но (случилось тогда), когда царь осквернил страну жертвами и возлияниями. Что сказать о голоде, бывшем при этом царе в городах по всей вселенной, о смерти самого царя в стране персидской, о сумасшествии его пред смертью, о войске, оставленном среди варваров, как бы в каком неводе и сетях, и его удивительном и необыкновенном возвращении оттуда? И когда нечестивый царь погиб жалким образом, а другой благочестивый преемствовал ему, тогда тотчас все бедствия прекратились, и воины, попавшие в сети и не находившие нигде никакого выхода, избавившись, наконец, по мановению Божию от варваров, возвратились с полной безопасностью. Кого не в состоянии все это привлечь к благочестию? А настоящее не гораздо ли удивительнее прежнего? Не крест ли проповедуется — и стекается вселенная? Не поносная ли смерть возвещается — и все прибегают? Разве не тысячи людей были распинаемы? Разве не висели с самим Христом два разбойника? Разве мало было мудрых? Разве мало было сильных? А чье имя когда–нибудь имело такую силу? И что я говорю о мудрых и сильных? Разве не было знаменитых царей? А кто в столь короткое время овладел вселенной? Не говори мне о различных и разнообразных ересях: все они проповедуют одного и того же Христа, хотя и не все здраво; но все поклоняются Ему, распятому в Палестине при Понтии Пилате. Не представляет ли все это более ясного доказательства силы Его, чем тот голос, который нисшел с неба? Почему ни один царь не одержал такой победы, какую одержал Он, и притом при бесчисленных препятствиях? Ведь и цари воевали, и властители вооружались, и все народы восставали — и однако наше не было побеждено, но сделалось еще славнее.

Откуда же, скажите мне, такая сила? Он, скажешь, был волхв. Итак, только Он один был такой волхв? Вы, конечно, слышали, что много было волхвов и у персов, и у индийцев, и теперь еще есть; но даже и имени их нигде не слышно. Но, скажешь, тианский обманщик и чародей также прославился. Где и когда? В малой части вселенной и на короткое время, и вскоре исчез и погиб, не оставив ни церкви, ни народа, ничего другого подобного. Но что я говорю об исчезнувших волхвах и чародеях? Отчего запустели все капища богов, и Додонское, и Кларийское, и все эти нечестивые прорицалища молчат и замкнули уста свои? Отчего бесы трепещут не только Самого Распятого, но и костей тех, которые умерщвлены за Него? Отчего они, лишь услышав о кресте, обращаются в бегство? Кажется, им следовало бы смеяться, потому что разве крест — что–нибудь славное и знаменитое? Напротив, постыдное и поносное: он есть орудие смерти преступника, смерти самой последней, проклятой у иудеев, поносной у язычников. Отчего же бесы страшатся его? Не правда ли, что от силы Распятого на нем? Если бы они боялись креста самого по себе, то и это было бы весьма недостойно богов; но многие и до Него и после Него были распяты, а два даже вместе с Ним. Что же, если кто станет призывать имя разбойника распятого, или того или другого кого–нибудь, побежит бес? Нет, но еще посмеется. А когда упомянешь Иисуса Назарянина, то они бегут, как от огня. Итак, что скажешь? Отчего в Нем такая сила? Не оттого ли, что Он обманщик? Но не таковы Его заповеди; притом обманщиков было много. Не оттого ли, что Он волхв? Но не то свидетельствует Его учение; да и волхвов часто бывало великое множество. Не оттого ли, что Ои мудр? Но и мудрецов часто бывало много. Итак, кто имел такую силу? Никто никогда, даже приблизительно в малой мере. Отсюда очевидно, что не потому, будто Он был волхв или обманщик, а потому, что Он был исправитель таковых и некая божественная и непобедимая сила, и вот почему Он и Сам преодолел все, и в этого скинотворца (Павла) вдохнул такую силу, о которой свидетельствуют самые дела. В самом деле, человек, стоявший на торжище, занимавшийся кожевенным ремеслом, оказал такую силу, что в тридцать не полных даже лет привел к истине и римлян, и персов, и индийцев, и скифов, и эфиопов, и савроматов, и парфян, и мидян, и сарацин, и весь вообще род человеческий. Каким же образом, скажи мне, этот простой человек, живший в мастерской, работавший долотом, и сам стал так любомудрствовать, и других научил — и народы, и города, и страны, не обнаруживая красноречия, а совсем напротив, отличаясь крайним неискусством? Послушай, как он сам не стыдясь говорит: «хотя я и невежда в слове, но не в познании» (2 Кор. 11:6). Богатства он не имел; об этом сам он говорил: «Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся» (1 Кор. 4:11). Да что говорить о богатстве, когда он часто нуждался в необходимой пище и не имел одежды для одеяния себя? А что и по ремеслу он не был славен, и это показывает ученик его: «и, по одинаковости ремесла, говорит, остался у Акилы и Прискиллы; ибо ремеслом их было делание палаток» (Деян. 18:3). Не был он знаменит ни по предкам — как мог быть таким занимавшийся подобным ремеслом? — ни по отечеству, ни по своему народу. И однако, выступив и явившись только, он все у неприятелей приводил в смятение, все расстраивал и, подобно огню, попавшему в хворост и сено, истреблял дела бесовские и все изменял в то, во что хотел. И не только то удивительно, что он сам, быв таким, имел такую силу, но и то, что большая часть и учеников его были люди бедные, простые, неученые, терпевшие голод, незнатные и происходившие от незнатных. Об этом сам он свидетельствует и не стыдится говорить об их бедности и даже просить для них милостыни: «иду, говорит он, в Иерусалим, чтобы послужить святым» (Рим. 15:25); и еще: «В первый день недели каждый из вас пусть отлагает у себя и сберегает, чтобы не делать сборов, когда я приду» (1 Кор. 16:2). А что большая часть их состояла из простолюдинов, об этом он в послании к Коринфянам говорит: «Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много мудрых по плоти, не много сильных, не много, говорит, благородных»; и не только были незнатные, но и весьма уничиженные: «и немощное мира, говорит, избрал Бог, и ничего не значащее, чтобы упразднить значащее» (1 Кор. 1:26–28). Но, будучи простым и неученым, не был ли он убедителен на словах? И этого не было, как он сам опять показывает, когда говорит: «И я приходил к вам, братия, возвещать вам свидетельство Божие не в превосходстве слова или мудрости», возвещая вам свидетельство (Божие). «ибо я рассудил быть у вас незнающим ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого, и слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости» (1 Кор. 2:1–2, 4). Но предмет проповеди не был ли привлекателен? Напротив, послушай, что говорит он и об этом: «Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие» (1 Кор. 1:22, 23). Но не пользовался ли он безопасностью? Напротив, он никогда не имел и отдыха от опасностей. «и был я, говорит, у вас в немощи и в страхе и в великом трепете» (1 Кор. 2:3). И не только он сам, но и ученики его терпели то же: «Вспомните, говорит, прежние дни ваши, когда вы, быв просвещены, выдержали великий подвиг страданий, то сами среди поношений и скорбей служа зрелищем, то принимая участие в других, находившихся в таком же [состоянии]; ибо вы расхищение имения вашего приняли с радостью» (Евр. 10:32, 34); и в послании к Фессалоникийцам говорит: «потому что и вы то же претерпели от своих единоплеменников, что и те от Иудеев, которые убили и Господа Иисуса и Его пророков, и нас изгнали, и Богу не угождают, и всем человекам противятся» (1 Фес. 2:14–15); и в послании к Коринфянам говорит: «Ибо умножаются в нас страдания Христовы»; и как вы участвуете в страданиях, так и в утешении (2  Кор. 1: 5); и к Галатам: «Столь многое потерпели, говорит, без пользы? О, если бы только без пользы!» (Гал. 3:4).

Итак, если и проповедник был простолюдин и бедный и незнатный, и предмет проповеди не имел привлекательности, представлял даже соблазн, и слушатели были бедные, слабые и ничтожные, и опасности следовали друг за другом как для учителей, так и для учеников, и проповедуемый был распятый, то что помогло ему победить? Не очевидно ли, что некая божественная и неизреченная сила? Совершенно очевидно, и это же можно видеть и из противного. В самом деле, когда мы видим, что соединилось все противоположное тому: и богатство, и благородство, и знатность отечества, и сила красноречия, и безопасность, и великие пособия, и однако все предпринятое тотчас же разрушено, а противники победили, то, скажи мне, какая бы тому была причина? Здесь случилось бы то же, как если бы царь с войском, оружием и воинским искусством не мог победить варваров, а какой–нибудь бедняк, нагой и одинокий, не имея ни копья, ни одежды, пришел и совершил то, чего другие не могли сделать с оружием и снарядами. Итак, не будь безрассуден, но ежедневно рассуждай об этом и поклоняйся силе Распятого. Если бы ты увидел, что кто–нибудь строит укрепления, проводит рвы, приставляет к стенам машины, кует оружие, собирает воинов, имеет бесчисленное множество денег, и между тем не может взять одного города, а другой сражается с обнаженным телом, пользуется одними лишь руками, и проходит не один, не два, не двадцать городов, а бесчисленное множество по вселенной и берет их с самыми жителями, то сказал ли бы ты, что это — дело человеческой силы? Так, очевидно, и здесь. Потому Бог попустил и разбойникам быть распятыми (вместе с Христом), и прежде Него явиться некоторым обманщикам, чтобы чрез сравнение открылось превосходство истины для самых бесчувственных, и дабы ты знал, что он не был из числа их, но между Ним и ими великое и беспредельное различие, И ничто не в силах было помрачить славы Его, — ни общение (с разбойниками) в одних и тех же страданиях, ни то, что Он жил в одно время (с обманщиками). Если бесы боялись креста, а не силы Распятого, то говорящим так заграждают уста два разбойника; а если (скажут), что всему благоприятствовали обстоятельства времени, то против этого говорят последователи Февды и Иуды, которые в то же время покушались на нас, при помощи даже многих знамений — и были истреблены. Это, как я сказал, Бог допустил для того, чтобы с преизбытком показать дела Свои. Для того Он попустил явиться и лжепророкам при пророках, и лжеапостолам при апостолах, дабы ты знал, что ничто не может помрачить дел Его.

Представить ли тебе и с другой стороны дивную и необычайную силу проповеди, показать ли тебе, как она росла и распространялась через самих врагов? Некоторые, враждуя некогда против Павла, стали проповедовать его учение в Риме. Желая раздражить Нерона, враждебного к Павлу, они сами стали проповедовать, чтобы, при большем распространении учения и умножении учеников, гнев тирана еще более воспламенился и этот зверь рассвирепел еще более. Об этом говорит сам Павел в послании к Филиппийцам: «Желаю, братия, чтобы вы знали, что обстоятельства мои послужили к большему успеху благовествования, так что большая часть из братьев, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие. Некоторые, правда, по зависти и любопрению, а другие с добрым расположением проповедуют Христа. Одни по любопрению проповедуют Христа не чисто, думая увеличить тяжесть уз моих; а другие — из любви, зная, что я поставлен защищать благовествование. Но что до того? Как бы ни проповедали Христа» (Флп. 1:12, 14–18). Видишь ли, как многие проповедовали из зависти? Однако истина побеждала и посредством врагов.

Вместе с этими были и другие препятствия. Так, и древние законы не только не помогали (проповеди), но еще и противодействовали, и (на христиан) восставали как злоба, так и невежество клеветников: они имеют, говорили, царем Христа, — потому что они не знали вышнего царства Его, страшного и бесконечного, а клеветали на христиан, будто они вводят тиранию во вселенную, и преследовали их по общественным побуждениям — все и по частным — каждый в отдельности: по общественным за то, будто (христианами) подрывается государственное устройство и низвращаются законы, а по частным — за то, будто от них каждый дом расторгается и расстраивается. Тогда отец восставал на сына, сын отрекался от отца, жены от мужей, мужья от жен, дочери от матерей, родные от родных, друзья от друзей, и происходила многоразличная и разнообразная борьба, и вторгавшаяся в дома, разделявшая родственников, смущавшая советы, беспокоившая судилища, так как разрушались отеческие обычаи, уничтожались празднества и служение бесам, о чем древние законодатели заботились больше всего другого. Вместе с тем и подозрение в тирании производило то, что христиан везде гнали. И никто не может сказать, что так (шло между язычниками, а между иудеями было спокойно; напротив, последние нападали еще с большей лютостью, потому что и они обвиняли христиан в ниспровержении государственного устройства. «Не перестает, говорили они (о Стефане), говорить хульные слова на святое место сие и на закон» (Деян. 6:13). Но тогда, как пламень поднимался отвсюду — от домов, от городов, от полей, от пустыни, от язычников, от иудеев, от начальников, от подчиненных, от родных, от земли, от моря, от царей, и все друг друга возбуждали к жестокости и нападали свирепее всякого зверя, блаженный Павел, попав в такие печи, стоя среди волков и получая со всех сторон удары, не только не был низложен, но и всех тех обратил к истине. Скажу еще и о других войнах, самых трудных; это — война с лжеапостолами и, что больше всего печалило его, война с немощными из своих, потому что многие верующие развращались, — но и это он преодолел. Как и какой силой? «Оружия наши, говорит он, не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь: [ими] ниспровергаем замыслы и всякое превозношение, восстающее против познания Божия» (2 Кор. 10:4–5). От этого все вдруг изменялось и преобразовывалось. Как тогда, когда зажжены костры, терние, истребляясь мало-помалу, уступает и исчезает перед пламенем и оставляет нивы чистыми, так точно и тогда, когда язык Павла говорил и обнимал все сильнее огня, уступало и исчезало все — и служение бесам, и празднества, и торжества, и отеческие обычаи, и нарушение законов, и неистовство народов, и угрозы властителей, и козни своих, и злоухищрения лжеапостолов; или — лучше — как при восходе солнца и мрак исчезает, и дикие звери скрываются и уходят в логовища, и разбойники убегают, и человекоубийцы уходят в пещеры, и морские разбойники удаляются, и расхитители гробниц убегают, и прелюбодеи, и воры, и грабители, опасаясь быть обличенными светом, уходят куда–нибудь далеко и скрываются, и все становится ясным, и светлым, и земля и море, потому что лучи свыше озаряют все: моря, горы, страны, города, — так точно и тогда, когда явилась проповедь, которую Павел сеял везде, заблуждение исчезало, а водворялась истина; смрад и дым, кимвалы и тимпаны, пьянство и обжорство, блудодеяния и прелюбодеяния и прочее, совершавшееся в идольских капищах, о чем и говорить непристойно, прекращалось и уничтожалось, подобно тому как воск тает от огня, или как солома истребляется пламенем, а светлое пламя истины восходило ярко и высоко до самого неба, будучи возвышаемо самыми противящимися ему и усиливаемо препятствующими, и ни опасности не останавливали неудержимого его стремления и разлива, ни власть застарелой привычки, ни сила отеческих обычаев и законов, ни неудобоприемлемость учения заповедей, и ничто иное из сказаннаго. А чтобы тебе убедиться, как это важно, погрози язычникам, не говорю — опасностями, смертью и голодом, но малым лишением имущества, и ты увидишь, что они тотчас изменятся. А наши не таковы; но, тогда как все они были рассекаемы, умерщвляемы и гонимы везде различными способами преследований, — делались еще бодрейшими.

И что говорить о нынешних язычниках, низких и презренных? Представим тех, которые были некогда знамениты и славились любомудрием, Платона, Диагора [6], Клазоменянина (Анаксагора) и многих других подобных, и тогда увидишь силу (евангельской) проповеди. После того, как Сократ принял яд, иные удалились в Мегару, боясь пострадать таким же образом; иные лишились и отечества и свободы, не склонив на свою сторону никого, кроме одной женщины; а Киттеянин (Платон), оставив свою политику в письменах, с тем и умер. И хотя тогда ничто не препятствовало — ни опасность, ни невежество, а напротив они были и сильны красноречием, и обладали богатством, и принадлежали отечеству у всех прославленному, однако ничего не успели сделать. Таково свойство заблуждения, — что оно рассеивается и тогда, как никто не тревожит его; и таково свойство истины, — что она возвышается и тогда, как многие восстают против нее. Об этом свидетельствует сама действительность: не нужно ни слов, ни речей, когда отвсюду взывает вселенная — города, села, земля, море, обитаемые страны и необитаемые, и вершины гор. Господь не оставил и пустыню без участия в благодеяниях Его, но и ее преисполнил благами, которые Он, пришедши с неба, принес нам через язык Павла, через дарованную ему благодать. Так как он имел ревность, достойную этого дара, то и благодать обильно воссияла в нем и большая часть сказанного совершена была его устами.

Итак, если Бог так почтил род наш, что одного человека удостоил сделаться виновником столь многих доблестных дел, то станем и мы соревновать, подражать и стараться быть подобными ему, и не будем считать этого невозможным. Я часто говорил и не перестану говорить, что и тело у него было такое же, как у нас, и пища такая же, и душа такая же; но воля у него была великая и ревность пламенная. Это и сделало его таким. Поэтому никто пусть не унывает, никто пусть не отчаивается. Если ты приготовишь свою душу, то ничто не воспрепятствует и тебе получить такую же благодать, потому что Бог не лицеприятен. И Павла Он создал, и тебя Он же произвел; как его Он — Владыка, так — и твой; как его прославил, так и тебя хочет увенчать. Дадим же обещание очистить себя, чтобы и нам, получив обильную благодать, удостоиться тех же благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ПЯТАЯ
о святом апостоле Павле

Похвала добродетелям св. ап. Павла. — Никакое препятствие не могло ни ослабить, ни остановить их совершения. — Средства, которыми апостол пользовался для достижения своей цели. — Формы, в которых выражалась его ревность о спасении всех людей. — Применительность их к временам и лицам, насколько это было возможно.

ГДЕ ТЕПЕРЬ те, которые обвиняют смерть и говорят, что это страстное и тленное тело служит для них препятствием к добродетели? Пусть они слушают о делах Павла — и оставят эту злую клевету. Какой вред нанесла смерть нашему роду? Каким препятствием для добродетели послужила тленность? Посмотри на Павла, и увидишь, что смертность доставила нам даже величайшую пользу. Если бы он не был смертным, то не мог бы сказать, или — лучше — не мог бы показать того, что он выразил делами: «каждый день умираю: свидетельствуюсь в том похвалою вашею, которую я имею во Христе Иисусе» (1 Кор. 15:31). Во всем нам должно иметь душевное усердие, — и нисколько не будет препятствием то, что мы подвержены вышесказанному. Разве Павел не был смертным? Разве не был простолюдином? Разве не был бедным и не приобретал пищу ежедневными трудами? Разве не имел тела, подверженного всем естественным потребностям? А что воспрепятствовало ему сделаться таким, каким он был? Ничто. Поэтому никто из бедных пусть не падает духом, никто из простолюдинов пусть не унывает, никто из уничиженных пусть не сетует, но только те, которые имеют душу расслабленную и ум обессилевший. Одно только бывает препятствием к добродетели — порочность души и расслабление ума, а кроме того ничто другое. Это видно из примера блаженного (апостола), собравшего нас ныне. Как ему нисколько не повредило вышеуказанное, так напротив язычникам не принесло никакой пользы ни красноречие, ни обилие богатства, ни знатность рода, ни величие славы, ни власть. Что говорить о людях? Или лучше, для чего долго держать речь о земле, когда можно нам сказать о вышних силах, началах, властях и миродержителях тьмы века сего? Какую пользу принесло им то, что они получили такое естество? Не явятся ли все эти силы, чтобы быть судимыми Павлом и подобными ему? «Разве не знаете, говорит он, что мы будем судить ангелов, не тем ли более [дела] житейские?» (1 Кор. 6:3). Итак, не будем печалиться ни о чем другом, кроме одного только порока, и не будем веселиться и радоваться ничему другому, кроме одной только добродетели. Если мы будем ревностно упражняться в ней, то ничто не воспрепятствует нам сделаться подобными Павлу. И он сделался таким не только по благодати, но и по собственной ревности, и по благодати потому, что был ревностен. С избытком было в нем то и другое — и дарования Божии сообщены были ему, и собственное расположение было в нем. Хочешь ли знать дарования Божии? Одежд Павла боялись бесы. Но я не удивляюсь этому, равно как и тому, что тень Петра прогоняла болезни, удивляюсь же тому, что он явился делающим дивное еще до получения благодати, с самого порога и с самого начала; еще не имея такой силы, и не получив рукоположения, он воспламенился такой ревностью ко Христу, что восстановил против себя весь народ иудейский. Видя себя в такой опасности, что даже стали стеречь город (Деян. 9:24–25; 2 Кор. 11:32), он спустился по стене в корзине и удалился; но и затем не впал в беспечность, в робость и страх, а возымел от этого еще большую ревность, и благоразумно устраняясь от опасностей, не устраняясь однакож ни от какого подвига проповеди, но взяв опять крест, последовал, хотя и имел перед собой пример Стефана и видел, что иудеи всего больше против него дышат ненавистью и желают пожрать самую плоть его. Таким образом он не подвергал себя безрассудно опасностям, а с другой стороны, убегая их, не оставался недеятельным. Он весьма любил настоящую жизнь по причине пользы, происходящей от нее, но и весьма презирал ее по любомудрию, до которого достиг он через это презрение, или по сильному желанию отойти к Иисусу. И вот что всегда я говорю о нем, и никогда не перестану говорить: никто, впадая в противоположные обстоятельства, не обращал так в пользу и тех и других; никто столько не любил настоящей жизни даже из тех, которые сильно любят свою душу, и никто столько не презирал ее даже из тех, которые насильственно убивают себя. Так он был чист от всякого пожелания и не пристращался ни к чему настоящему, но всегда соглашал свое желание с волей Божией; иногда говорил, что жизнь необходимее союза и общения со Христом, а иногда считал ее столь тяжкой и невыносимой, что воздыхал и стремился к отрешению от нее. Он желал только того, что приносило ему пользу по Боге, хотя иногда это и было противоположно прежним его действиям. Он был неодинаков и разнообразен, не из лицемерия, — да не будет, — но был всем, чего требовала польза проповеди и спасение людей, подражая в этом своему Господу. И Бог ведь являлся и человеком, когда надлежало быть этому, и в огне, когда требовали этого обстоятельства, — (являлся) то в образе вооруженного воина, то в виде старца, то в ветре, то как путник, то как настоящий человек, при чем не отказался даже умереть. Когда я говорю: этому надлежало быть, то пусть никто не считает сказанного необходимостью (для Бога), но только делом Его человеколюбия. Иногда Он восседал на престоле, а иногда на херувимах: но все это делал по целям домостроительства, — почему и говорил через пророка: «и умножал видения, и чрез пророков употреблял притчи» (Ос. 12: 10). Так и Павел, подражая своему Господу, не подлежит осуждению за то, что он являлся то как иудей, то как незнающий закона; то соблюдал закон, то пренебрегал законом; иногда дорожил настоящей жизнью, иногда презирал ее; то просил денег, то отвергал и предлагаемые; приносил жертвы и остригался — и снова проклинал делающих то же; то совершал обрезание, то отвергал обрезание. Эти действия были противоположны, но мысль и намерение, с какими это делалось, были весьма последовательны и согласны между собой.

Одного искал он — спасения слушавших и видевших. Поэтому–то именно он то превозносит закон, то отвергает его, так как он был неодинаков и разнообразен не только в делах, но и словах, — не переменяя мысли и не делаясь то тем, то другим, но оставаясь тем, чем был, и приспособляя каждое слово свое к данным обстоятельствам. Не порицай же его за это, а напротив за это самое особенно прославляй его и увенчай. Так и врача, когда видишь, как он то прижигает, то делает припарки, то употребляет железо, то лекарство, иногда лишает пищи и питья, а иногда дозволяет больному вполне насыщаться ими, иногда окутывает его со всех сторон, а иногда приказывает этому же самому больному, когда он согрелся, выпить целый сосуд холодной воды, — ты не будешь осуждать за разнообразие и постоянную перемену средств, напротив, тогда–то особенно и будешь хвалить искусство, видя, как то самое, что нам кажется противным и вредным, он употребляет с уверенностью и предлагает безопасно. Так действует человек искусный. Если же мы одобряем врача за его противоположные действия, то гораздо более должно прославлять душу Павла, которая так приспособлялась к страждущим, потому что страждущие душой не меньше больных телом нуждаются в искусстве и разнообразных пособиях, и если прямо приступить к ним, то потеряется всякая надежда на их спасение. И что удивительного, если так поступают люди, когда Бог всемогущий употребляет такой же способ врачевания и не всегда прямо беседует с нами? Так как Он желает, чтобы мы были добрыми по своей воле, а не по принуждению и насилию, то нужно было и для Него разнообразие действий, не по Его бессилию, — да не будет, — а по нашей немощи. Для Него достаточно только сделать мановение, или — вернее — только захотеть, чтобы сделать все, чего Он ни захочет; а мы, однажды сделавшись властными над самими собой, не соглашаемся во всем покоряться Ему. Таким образом, если бы Он стал влечь нас против воли, то отнял бы то, что Сам даровал, т. е. свободу произволения. Посему, чтобы этого не случилось, необходимы для Него многие способы действования. Это сказано нами не просто, а в виду разнообразных и мудрых действий блаженного Павла. Так, когда ты видишь его избегающим опасностей, то удивляйся ему столько же, сколько и тогда, когда видишь его идущим на них; как последнее — знак его мужества, так первое — мудрости. Когда видишь его говорящим о себе высоко, удивляйся столько же, сколько и тогда, когда видишь его уничижающим себя; как последнее — знак смиренномудрия, так первое — великодушия. Когда видишь его хвалящимся, удивляйся столько же, сколько и тогда, когда видишь его отвергающим от себя похвалу; последнее — знак нрава негордого, а первое — любвеобильного и человеколюбивого, потому что он поступал так, устрояя спасение многих, почему и говорил: «Если мы выходим из себя, то для Бога; если же скромны, то для вас» (2 Кор. 5:13). Подлинно, никто другой не имел столько поводов к гордости, и однако никто другой не был так чист от надменности. Посмотри: «знание надмевает» (1 Кор. 8:1), и это все мы можем сказать вместе с Павлом. И в нем было столько разума, сколько ни в ком из людей, когда–либо существовавших, однако он не превозносится им, но и в этом самом уничижает себя. Так он говорит: «отчасти знаем, и отчасти пророчествуем» (1 Кор. 13:9); и еще: «Братия, я не почитаю себя достигшим» (Флп. 3:13); и еще: «Кто думает, что он знает что–нибудь, тот ничего еще не знает» (1 Кор. 8:2). Пост также надмевает; это показывает фарисей, который говорил: «пощусь два раза в неделю» (Лк. 18:12). А Павел не только постясь, но и претерпевая голод, называл себя извергом (1 Кор. 15:8). Что говорить о посте и разуме, когда у него были такие и столь частые беседы с Богом, каких не имел никто ни из пророков, ни из апостолов, и однако поэтому он смирялся еще более? Не говори мне о беседах написанных, — о большей части их он умолчал: не о всех сказал, чтобы не приписать самому себе великой славы, и не о всех умолчал, чтобы не разверзлись уста лжеапостолов. Ничего не делал он спроста, но все по справедливой и основательной причине, и с такой мудростью совершал противоположные дела, что во всем оказывается достойным одинаковых похвал. Говоря это, вот что я разумею: великое благо — не говорить о себе ничего великого; но Павел делал и это так благовременно, что заслуживает похвал больше тогда, когда сказал, нежели когда бы молчал, и если бы он не сделал этого, то заслуживал бы осуждения больше. нежели те, которые безвременно хвалят себя, потому что, если бы он не хвалился, то погубил бы и предал все, и возвысил бы дела врагов. Так он умел всегда пользоваться временем, делать и запрещенное с правой мыслью и с такой пользой, что заслуживает за это похвалы не меньше, чем и за исполнение предписанного. Подлинно, Павел, хвалясь, заслужил больше одобрения, нежели иной — скрывая свои добрые дела, так как никто из скрывавших свои дела не совершил столько добрых дел, сколько он, говоривший о своих. И то здесь еще удивительнее, что он не только говорил о них, но и говорил столько, сколько было нужно. Когда обстоятельства предоставляли ему великую свободу говорить о себе, он не полъзовался ей неумеренно, а знал, до какого предела нужно было дойти. И этим он не ограничился., но чтобы не соблазнить других и не расположить их к самохвальству, он называет себя за то безумным, потому что сам делал это по требованию нужды. Могло случиться, что другие, взирая на него, стали бы понапрасну и неразумно пользоваться его примером, — как бывает часто с врачами, когда один благовременно употребляет какое–нибудь лекарство, а другой, употребляя то же безвременно, причиняет вред, и отнимает силу у лекарства. Чтобы не случилось этого и здесь, смотри, какую употребляет он предосторожность, намереваясь хвалить себя: он не однажды и не дважды, но многократно уклоняется: «О, если бы вы, говорит, несколько были снисходительны к моему неразумию!» (2 Кор. 11:1); и еще: «что скажу, то скажу не в Господе, но как бы в неразумии: А если кто смеет [хвалиться] чем–либо, то (скажу по неразумию) смею и я» (2 Кор. 11:17, 21). Сказав это, он не ограничился тем, но, намереваясь опять приступить к похвалам (себе), скрывает себя и говорит: «знаю человека», и еще: «Таким могу хвалиться; собою же не похвалюсь» (2 Кор. 12:2, 5), и после всего этого: «я дошел, говорит, до неразумия; вы меня принудили» (2 Кор. 12:11). Итак, кто столь безрассуден и крайне бесчувствен, что видя, как этот святой, даже при требовании такой необходимости, медлит и уклоняется говорить о себе что–нибудь великое, — подобно коню, который, подбегая к оврагу, постоянно отскакивает назад, — хотя бы и намереваясь совершить великое дело, не станет всеми силами избегать похвалы себе и только по требованию обстоятельств прибегнет к этому? Хочешь ли, я представлю тебе в нем нечто и другое подобное? Поистине, удивительно и то, что он не считал достаточным свидетельства совести, но и нас учил, как должен каждый приступать к этому, не сам только оправдываясь требованием обстоятельств, но и других научая — не избегать похвалы в случае нужды, а с другой стороны не прибегать к ней безвременно. В самом деле, теми словами, которые он сказал, он как бы выразил следующее: великое зло говорить о себе что–нибудь великое и дивное; признак крайнего безумия, возлюбленный, величать себя похвалами без всякой нужды и нужды настоятельной; это не значит говорить по Господу, а больше служит знаком глупости и лишает нас всякой награды за многие подвиги и труды. Все это и больше того Павел говорил всем, когда оправдывался (в похвалах себе) и в случае необходимости. Но еще важнее то, что он, и в случае необходимости, не все высказывал, но умалчивал о большем и важнейшем. «ибо я приду», — говорил он, — «к видениям и откровениям Господним; но я удерживаюсь, чтобы кто не подумал о мне более, нежели сколько во мне видит или слышит от меня» (2 Кор. 12:1, 6). Этими словами он научает всех, чтобы мы, даже в случае необходимости, высказывали не все, что сознаем за собой, а только то, что полезно для слушателей.

Так поступал и Самуил; и об этом святом упомянуть не излишне, так как и его похвалы служат в нашу пользу; он также некогда хвалил себя и высказывал свои добрые дела. Но какие? Те, которые знать полезно было слушателям. Он не распространялся ни о целомудрии, ни о смиренномудрии, ни о непамятозлобии, но о чем? О том, что особенно нужно было знать царствовавшему в то время, — о справедливости и о том, чтобы иметь руки чистые от даров (1 Цар. 12:3). Также Давид, когда хвалился, то хвалился тем, чем мог исправить слушателя; и он не говорил о какой–нибудь другой своей добродетели, но указал на медведя и льва (1 Цар. 17:34), и ничего более, потому что говорить о себе больше надлежащего свойственно человеку честолюбивому и тщеславному, а говорить то, что может быть необходимым для настоящей пользы, свойственно человеколюбивому и имеющему в виду пользу многих. То же делал и Павел. На него клеветали, будто он не истинный апостол и не имеет никакой силы. Поэтому необходимо было обратиться к тому, что особенно доказывало его достоинство. Видишь ли, чем он научал слушателя не хвалиться напрасно? Во–первых, объяснением того, что он делал это по необходимости; во–вторых, тем, что называл себя даже безумным и выставлял много оправданий; в–третьих, тем, что не все высказывал, но о большем умалчивал да и то, когда требовала необходимость; в–четвертых тем, что говорил от другого лица, Сказав: «знаю человека» (2 Кор. 12:2); в–пятых, тем, что выставлял на вид не всю какую–нибудь добродетель, а ту сторону ее, которая особенно была нужна для настоящего случая. И не только тогда, когда хвалил себя, но и когда укорял других, он был таков. Хотя и запрещено укорять брата, но Павел и это делал так пристойно, что заслужил похвалу больше одобряющих. Так, галатов он называет несмысленными и раз и два (Гал. 3:1, 3), и критян — утробами праздными и злыми зверями (Тит. 1:12); однако и за это он прославляется, потому что он преподал нам правило и закон — не поблажать людям, небрегущим о Боге, но обращать к ним речь обличительную. И всему у него есть мера; потому–то он достоин похвалы за все, что ни делал и ни говорил: укоряет ли он, или хвалит, отвращается ли от кого, или заботится, превозносит ли себя, или уничижает, хвалится, или смиряется. И что тебе удивляться, если укоризна и порицание доставляют похвалу, когда доставляло похвалу и убийство, и обман, и хитрость, как в ветхом, так и в новом завете? Итак, исследовав все это тщательно, будем и удивляться Павлу, и прославлять Бога, и сами так пользоваться его (примером), чтобы достигнуть вечных благ, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ШЕСТАЯ
о святом апостоле Павле

Опровержение некоторых укоров, делаемых св. апостолу Павлу за то, что он в некоторых случаях боялся ударов и смерти; иногда позволял себе произносить проклятия и наносить оскорбления. — Все это не только не унижает великого апостола, а содействует возвышению его славы.

ЖЕЛАЕТЕ ли сегодня, возлюбленные, чтобы мы, оставив великие и дивные дела Павла, представили то, что некоторым кажется заслуживающим некоторого порицания? Мы увидим, что и последнее не меньше первых делает его славным и великим. Что же в нем заслуживает порицания? Видели некогда, говорят, как он страшился побоев. Действительно видели, когда били его ремнями, и не только тогда, но и в другом месте, у порфиропродательницы, когда он даже защищался пред теми, которые хотели вывести его; поступая так, он имел не иную какую–нибудь цель, как доставить себе безопасность, и чтобы опять не подвергнуться тому же. Что же скажем мы? То, что ничто не показывает его так великим и дивным, как это сказанное, потому что имея как будто такую душу, не дерзкую и не отчаянную, и тело, столь чувствительное к ударам и трепещущее побоев, он не менее бестелесных сил презирал все, кажущееся страшным, когда требовало этого время. Итак, когда ты видишь его перед ударами предающимся. страху, то припомни те слова, которыми он превзошел небеса и соревновал ангелам: «Кто отлучит нас, говорил он, от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или опасность, или меч?» (Рим. 8:35)? Припомни те слова, которыми он выражает ничтожество подобных бедствий: «Ибо кратковременное, говорит, легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое» (2 Кор. 4:17–18). Присовокупи к тому ежедневные скорби, смерти каждый день, и, представив это, удивляйся Павлу, и сам не предавайся отчаянию. Эта самая видимая слабость природы служит величайшим доказательством его добродетели, когда он оказался таким, не быв чуждым многих нужд. Так как чрезмерность опасностей могла многим внушить мнение и, может быть, расположила бы подозревать, будто он был выше людей и потому сделался таким, то и попущено было ему страдать, дабы ты знал, что по природе ои был один из многих, а по ревности стал не только выше многих, но и одним из ангелов. С такой душой и с таким телом он переносил тысячи смертей и презирал настоящее и будущее, почему и произнес эти великие и для многих невероятные слова: «я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим. 9:3). Возможно в самом деле, если только мы захотим, победить всякую природную немощь силой хотения, и нет ни одной из заповедей Христовых, которой невозможно было бы исполнить людям, потому что если мы окажем такую ревность, какую можем иметь, то и Бог подаст нам великую помощь, и таким образом мы останемся непобедимы для всех случающихся бедствий. Не страх побоев достоин осуждения, а совершение из–за страха побоев чего–нибудь недостойного благочестия, так что боязнь побоев делает непобедимого в подвигах более достойным удивления, сравнительно с тем, кто не боится их. Чрез это более просиявает сила хотения, потому что страшиться побоев свойственно природе, а не делать ничего непристойного из боязни побоев свойственно воле, исправляющей этот недостаток природы и преодолевающей немощь ее. Так и скорбеть не предосудительно, но предосудительно от скорби говорить или делать что–нибудь неугодное Богу. Если бы я сказал, что Павел не был человеком, то ты справедливо мог бы указать мне на недостатки его природы, чтобы этим обличить мою речь; если же я говорю и утверждаю, что он был человек и ничем не выше нас по природе, но сделался выше по воле, то напрасно ты представляешь мне это, или — лучше — не напрасно, а в пользу Павла. В самом деле, этим ты показываешь, каков он был, если, имея такую природу, мог совершать то, что выше природы; и не только его превозносишь, но и заграждаешь уста нерадивым, не позволяя им ссылаться на насилие природы, а направляя их к упражнению воли.

Но, скажут, (Павел) страшился некогда смерти? Так; но и это зависело от природы; и однако тот самый, который боялся смерти, говорил: «Ибо мы, находясь в этой хижине [7], воздыхаем под бременем» (2 Кор. 5:4); и еще: «мы сами в себе стенаем» (Рим. 8:23). Видишь ли, как он противопоставлял природной немощи силу воли? Так и многие мученики, будучи ведомы на смерть, часто бледнели и исполнялись страха и трепета; но потому особенно они и удивительны, что; страшась смерти, не избегали смерти ради Иисуса. Так и Павел, боясь смерти, не отказывается даже от геенны из любви к Иисусу, и, страшась кончины, желает отрешиться (от тела). И не один он был таков, но и верховный из апостолов, часто говоривший, что он готов отдать душу, весьма страшился смерти. Послушай, что об этом говорит ему Христос: «а когда состаришься, препояшут тебя, и поведут, куда не хочешь» (Ин. 21:18), выражая немощь природы, не воли. Природа оказывает свое действие (над нами) и против нашей воли, и преодолеть ее немощи невозможно даже и весьма желающему и старающемуся об этом; но отсюда мы не получаем никакого вреда, а еще делаемся более удивительными. Что за вина — бояться смерти? и не похвально ли — страшась смерти, не делать из страха ничего недостойного свободного человека? Не в том вина, чтобы иметь природу с недостатками, а в том, чтобы раболепствовать этим недостаткам, так что побеждающий немощь ее силой воли велик и достоин удивления: этим он показывает, какова сила воли, и заграждает уста тем, которые говорят: для чего мы не сотворены добрыми по природе? Какое различие — быть таким по природе, или по воле? И последнее не лучше ли первого? Во столько лучше, сколько доставляет венцов и светлой славы. Но действие природы твердо? А если ты постараешься иметь мужественную волю, то последняя будет тверже первой. Разве ты не видишь в телах мучеников, рассекаемых мечами, как природа уступала железу, а воля не уступала ему и не посрамлялась? Не видишь ли, скажи мне, в Аврааме, как воля победила природу, когда ему повелено было принести в жертву сына, и как первая явилась могущественнее последней? Не видишь ли, как то же самое случилось с тремя отроками? Не слышишь ли и мирскую пословицу, которая говорит, что воля от привычки делается второй природой? А я сказал бы, что и первой, как видно из вышесказанного. Видишь ли, что можно иметь и свойственную природе крепость, если воля будет мужественна и бодра, и что большей заслуживает похвалы тот, кто избрал и захотел быть, а не по принуждению стал добрым? Это — добро по преимуществу. Посему, когда Павел говорит: «умерщвляю тело мое и порабощаю» (1 Кор. 9:27), тогда особенно я восхваляю его, видя, что он не без труда исполнял добродетели, и потому легкость (этого дела) у него не может служить предлогом к лености для живущих после него. И когда еще он говорит: «я распят для мира» (Гал. 6:14), то я увенчиваю его волю. Возможно, подлинно возможно ревности воли соперничать с силой природы. Если мы представим (Павла), этот самый столб добродетели, то найдем, что добру, приобретенному им по воле, он старался сообщить крепость природы. Так, он чувствовал боль, когда подвергался ударам, но презирал их не менее бесплотных сил, не чувствующих боли, так что от него можно было слышать слова, которые заставляют думать, что он был даже не нашей природы. Именно, когда он говорит: «для меня мир распят, и я для мира» (Гал. 6:14), и еще: «и уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2:20), то что иное можно сказать, как не то, что он отрешился от самого тела? Что же значат слова его: «дано мне жало в плоть, ангел сатаны» (2 Кор. 12:7)? Это не что иное, как указание на то, что такое страдание ограничивалось телом его, не потому, будто оно не простиралось внутрь, а потому, что силой воли Павел отклонял и прогонял его. А что значит, когда он говорит много другого, более удивительного, когда радуется среди бичеваний и хвалится узами? Что же иное мог бы этим сказать, как не то, о чем я сказал, т. е. что слова: «усмиряю и порабощаю тело мое, и боюсь, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным» (1 Кор. 9:27), показывают немощь природы, а предыдущие, приведенные мной, — превосходство воли?

То и другое сказано для того, чтобы ты за величие не приписал ему другой природы и сам не стал отчаиваться, а за уничижение не укорял святой души, но чтобы и чрез это также, бросив отчаяние, предался лучшим надеждам. Потому–то он указывает и на благодать Божию с преизбытком, или — лучше — не с преизбытком, но с благой мыслью, чтобы ты ничего не считал принадлежащим себе, а о своей ревности говорит для того, чтобы ты, возложив все на Бога, не предался сну и нерадению. У Павла ты найдешь всему меры и правила, тщательно определенные. Но, скажут, он порицал некогда медника Александра. Что же? Это были слова не гнева, но скорби об истине: он скорбел не о себе, а о том, что медник противился проповеди. «ибо он сильно противился», говорит, не мне, но «нашим словам» (2 Тим. 4:15), — так что это порицание не только показывало любовь его к истине, но и служило утешением для учеников. Так как все могли соблазняться, если бы противники истины ничего не терпели, то он и говорит это. А некогда он молил Бога против некоторых других, говоря: «ибо праведно пред Богом — оскорбляющим вас воздать скорбью» (2 Фес. 1:6)? Но он не желал наказания им, — да не будет, — а старался утешить оскорбляемых; поэтому и прибавил: «а вам оскорбляемым отрадою» (ст. 7). Когда он сам терпел что–нибудь неприятное, то, послушай, как любомудрствовал и воздавал противникам: «злословят нас, говорит, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим» (1 Кор. 4:12–13). Если же сказанное или сделанное им за других ты припишешь гневу, то можешь сказать, что он по гневу ослепил и укорил и Елиму, что также и Петр по гневу поразил смертью Ананию и Сапфиру. Но никто не будет так неразумен и бессмыслен, чтобы сказать это. Мы находим и многое другое в словах и действиях Павла; что кажется тяжелым; но это в особенности и показывает кротость его. Так, когда он предает сатане Коринфского блудника, то делает это из великой любви и доброго расположения, как видно из второго послания. Когда он угрожает иудеям и говорит: «приближается на них гнев до конца» (1 Фес. 2:16), то делает это не потому, будто был исполнен гнева, — ты ведь слышишь, как он непрестанно молится за них, — но потому, что желал устрашить их и сделать благоразумнейшими. Но, скажут, он оскорбил первосвященника, сказав: «Бог будет бить тебя, стена подбеленная» (Деян. 23:3). Мы знаем, что некоторые в оправдание этого говорят, что эти слова были пророчеством; я не осуждаю говорящих это, потому что действительно это исполнилось и так умер первосвященник. Если же какой–нибудь упорнейший противник станет противоречить и, разбирая дело с излишней точностью, возразит: если это было пророчество, то для чего (Павел) извинялся, говоря, «я не знал, что он первосвященник» (ст. 5), — то мы скажем: для того, чтобы других вразумить и научить обращаться с начальниками почтительно, как поступал и Христос. Он, высказав о книжниках и фарисеях много такого, что говорилось и не говорилось о них, замечает: «на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, делайте» (Мф. 23:2–3).

Так точно и Павел здесь сохранил и достоинство (первосвященника), и вместе предсказал будущее. Если же он отверг Иоанна (Деян. 15:38), то и это сделал достойно своего попечения о проповеди. Кто принял такое служение, тот не должен быть ни медленным, ни беспечным, а мужественным и твердым, не должен и касаться этого прекрасного дела, если он не намерен тысячекратно подвергать свою жизнь смерти и опасностям, как и Сам говорит Христос: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16:24). А кто не имеет такого расположения, тот губит и многих других, и гораздо полезнее было бы ему оставаться в покое с самим собой, нежели выставляться на вид и принимать бремя. превосходящее его силы; иначе он погубит и себя и вверенных ему. Как, в самом деле, не безрассудно, если в то время как никто, не зная искусства кормчего и борьбы с волнами, не решается сесть при руле, хотя бы тысячи принуждали его, — идущему на проповедь приниматься за это дело без подготовки и как случится, и неосмотрительно брать на себя дело, угрожающее тысячей смертей? Подлинно, ни кормчему, ни борцу с зверями, ни решающемуся на единоборство, ни кому–нибудь другому не нужно иметь души, столь готовой на смерть и истязания, сколько тому, кто принимает на себя дело проповеди. Здесь и опасности больше, и противники свирепее, и такого рода смерть, и цель поставлена не маловажная: небо назначено в награду, геенна в наказание грешникам, и погибель души и спасение. Такая готовность необходима не только для принимающего на себя дело проповеди, но и для всякого верующего, потому что всем заповедуется взять крест и следовать (Христу): если же — всем, то гораздо более учителям и пастырям, из которых был тогда и Иоанн, называемый Марком. Поэтому он справедливо был отвергнут, так как, поставив себя впереди войска, он стоял весьма не мужественно; потому Павел и отверг его, чтобы его нетвердость не остановила его собственного сильного стремления. Если же Лука говорит, что между ними произошло» огорчение» (Деян. 15:39), то не ставь им этого в укоризну. Не сердиться есть зло, а сердиться неразумно и без всякой причины: «несправедливый гнев, говорит Премудрый, не может быть оправдан» (Сир. 1:22), не просто ярость, но — неправедная. И Христос говорит: «гневающийся на брата своего напрасно» (Мф. 5:22), а не просто — «гневающийся». И пророк говорит: «гневаясь, и не согрешайте» (Пс. 4:5). Если бы не следовало обнаруживать этого душевного движения, даже по требованию обстоятельств, то напрасно и без цели оно было бы прирождено нам; но ведь не напрасно. Творец внедрил его в нас для исправления грешников, возбуждения ленивой и беспечной души, для пробуждения спящего и предавшегося расслаблению; как острота в железном оружии, так сила гнева внедрена в нашей душе, чтобы мы пользовались им надлежащим образом. Поэтому и Павел часто пользовался им, и во гневе своем был вожделеннее говорящих кротко, делая все в надлежащее время для пользы проповеди. Ведь кротость не вообще хороша, но тогда, когда этого требует время; а без этого и она бывает слабостью, и гнев дерзостью. Все это говорил я не в оправдание Павла: он не нуждается в нашей речи, так как «ему похвала не от человека, но от Бога» (Рим. 2:29), — но чтобы научить слушателей пользоваться всем по надлежащему, как я сказал выше. Таким образом мы будем в состоянии отовсюду извлекать пользу, и с большим богатством достигнуть безмятежной пристани, и удостоиться нетленных венцов, которых да сподобимся все мы благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ
о святом апостоле Павле

При всем величии добродетелей св. апостола Павла, мы все можем достигать их, потому что и он был подобострастный нам человек. — Ревность и уверенность, которые он внушал своим ученикам и которые тем более возрастали, чем сильнее ему препятствовали, заключая его в узы. — Все препятствия и стеснения содействовали только большему успеху его проповеди.

КОГДА несущие царские знамена входят в города при звуках трубы и в сопровождении многих воинов, тогда обыкновенно весь народ стекается, чтобы послушать звуков и посмотреть на знамя высоко несомое и на мужество несущего. Так как и Павел сегодня входит, не в город, а во вселенную, то соберемся и мы все. Он несет знамя не земного царя, но крест вышнего Христа, и ему предшествуют не люди, но ангелы, как в честь несомого, так и для безопасности несущего.

В самом деле, если устрояющим собственную жизнь и не делающим ничего для общества, от Господа всем дарованы ангелы хранители, как некто говорит: «ангел, избавляющий меня» от юности моей (Быт. 48:16), — то гораздо более тем, которым вверена вселенная и которые носят такое бремя даров, присущи вышние силы. У людей мирских удостоившиеся вышеуказанной чести облекаются в одежды, надевают на шею золотое украшение и во всех отношениях бывают блистательными; а этот, облекшись (оковами вместо золота, несет крест; этот испытывает гонения; этот терпит бичевания и голод. Но не скорби, возлюбленный; это украшение гораздо лучше и блистательнее того и угодно Богу, почему Павел, нося его, и не утомлялся. Подлинно удивительно, что с узами, бичеваниями и ранами он был славнее носящих пурпур и диадему. А что он был славнее, и что эти слова не пустой звук, это доказали его одежды. Если бы ты положил на больного тысячу диадем и столько же порфир, то не мог бы прекратить ни малейшей доли пламени; а его полотенца, приложенные к телам страждущих, прогоняли всякую болезнь. Это и естественно: если разбойники, видя то знамя, не осмеливаются приступить, но убегают без оглядки, то тем больше болезни и бесы, видя это знамение, обращаются в бегство. Носил же (его Павел) не с тем, чтобы только самому одному нести его, но чтобы всех сделать такими же и научить нести его. Поэтому он и говорил: «подражайте мне, по образу, какой имеете в нас» (Флп. 3:17); и еще: «что слышали и видели во мне, то исполняйте» (Флп. 4:9); и еще: «вам дано не только веровать в Него, но и страдать за Него» (Флп. 1:29). Достоинства настоящей жизни тогда имеют большую важность, когда они соединяются только в одном человеке; а в отношении к духовным бывает напротив: тогда особенно блестят эти почести, тогда многие делаются участниками достоинства, когда участвующий не один, но многие вместе с ним пользуются одним и тем же.

Вот ты видишь, что все христиане знаменоносцы и каждый носит имя Христово перед народами и царями; а Павел — и в виду геенны и в виду мучения. Но последнего он не сказал, потому что все не могли вынести (этого). Видишь ли, к какой добродетели способно наше естество: почтеннее человека нет ничего, хотя он и остается смертным? В самом деле, на что мог бы ты указать мне больше его? На что равное? Каким ангелам и архангелам не равен тот, кто сказал такое изречение? Если он, находясь в смертном и тленном теле, отдавал за Христа все, что было у него, и даже чего не было, — отдавал же он и настоящее, и будущее, и высоту, и глубину, и иную тварь, — то, если бы он был бестелесен по естеству, чего не сказал бы он, чего не сделал бы? Так и ангелам я удивляюсь потому, что они удостоились такой чести, а не потому, что они бестелесны, — и диавол ведь бестелесен и невидим, однако он несчастнее всех, так как оскорбил Создателя Бога. Отсюда и людей мы называем несчастными не тогда, когда видим их облеченными телом, но когда они пользуются им не надлежащим образом. И Павел был облечен телом. Отчего же он стал таким? И сам от себя, и от Бога, и потому от Бога, что сам от себя, — так как Бог не лицеприятен. Если же скажешь: как возможно подражать таким мужам? то послушай, что говорит он: «будьте подражателями мне, как я Христу» (1 Кор. 11:1). Он был подражателем Христу, а ты не можешь — и подобному себе рабу? Он соревновал Господу, а ты не можешь — и подобному себе служителю? Какое же ты будешь иметь оправдание? А как, скажешь, он подражал Христу? Это можешь видеть с самого начала и вступления его (в христианскую церковь). Он из священных вод (крещения) вышел с таким пламенем, что не ожидал себе учителя, не ожидал Петра, не ходил к Иакову, ни к кому–нибудь другому, но, движимый ревностью, так воспламенил (своей проповедью) город, что против него поднялась жестокая война. Когда он был еще иудеем, то делал больше своего звания, связывая (христиан), отводя (в темницы), выводя пред народ. Так и Моисей, не быв еще никем поставлен, защищал своих единоплеменников от несправедливости иноплеменников.

Это — знак мужественной души и благородного сердца, не могущего безмолвно переносить несчастья других, хотя бы никто не поставлял на то. А что Моисей справедливо стремился к власти, это показал Бог, поставив его на то впоследствии, как поступил Он и с Павлом. А что и последний хорошо сделал, приступив тогда к проповеди и учению, это показал Бог, вскоре возведши его в звание учителя. Если бы они стремились к делам для своей чести и власти и для угождения себе самим, то справедливо заслуживали бы осуждение; но так как они возлюбили опасности и искали смерти, чтобы спасти всех других, то кто будет так жалок, чтобы обвинять их за такую ревность? А что они делали это из любви к спасению погибающих, это показало и определение Божие, показала и погибель тех, которые нечестиво желали этой чести. Стремились некогда и другие к чести и власти, но все погибли, одни быв сожжены огнем, другие быв поглощены разверзшейся землей, — потому что они делали это не для руководительства (другими), а по властолюбию. Покушался (священнодействовать) и Озия, но стал прокаженным (2 Пар. 26:16–20); покушался и Симон, но был осужден и подвергся крайней опасности (Деян. 8); решился и Павел, и был увенчан не священством и почестями, но служением, трудами и опасностями. И так как он решился на это по великой ревности и усердию, за то он и прославляется и с самого начала сделался знаменитым. Как поставленный начальник, если не надлежащим образом исполняет свое дело, заслуживает большого наказания, так тот, кто хотя не поставлен, но исправляет надлежащим образом, не говорю — дела священства, но дела попечения о многих, достоин всякой чести. Так и Павел, сильнейший огня, ни одного дня не провел покое, но как только вышел из священного источника вод, возжег в себе великий пламень, и не обратил внимания ни на опасности, ни на насмешки и посрамление со стороны иудеев, ни на их неверие, и ни на что другое подобное, но, получив другое зрение, зрение любви, и другой разум, устремился с великой силой, как бы какой поток, ниспровергая все иудейское и доказывая Писаниями, что Иисус есть Христос. Еще не было в нем многих даров благодати, еще не был он удостоен такого Духа, и однако тотчас стал пламенеть и делать все до пожертвования своей душой; так он поступал во всем, точно вознаграждая за прошедшее время, и старался броситься в то место битвы, которое изобиловало опасностями и страхом.

Но, будучи столь смелым, стремительным, и дыша огнем, он с другой стороны был столь кроток и послушен учителям. что не противился им при таком порыве своей ревности. Так, они сказали ему, пламеневшему тогда и доходившему до исступления, что ему должно идти в Тарс и Кесарию, и он не противоречил; сказали, что ему должно спуститься по стене, и он согласился; посоветовали остричься, и он не воспротивился, сказали, чтобы он не выходил на зрелище, и он послушался. Так он во всем имел в виду одну пользу верующих, мир и согласие, и всегда сохранял себя для проповеди. Поэтому, когда ты слышишь, что он посылает к тысяченачальнику племянника, желая избавиться от опасностей, что он требует суда кесарева и спешит в Рим, то не думай, будто он делает это по робости. Кто воздыхал о том, что оставался в этой жизни, тот как не решился бы лучше быть со Христом? Кто презирал небо и пренебрегал ангелами для Христа, тот как мог желать благ настоящих? Для чего же он так поступал? Для того, чтобы продолжать проповедь и отойти отсюда с многими людьми, увенчав всех их. Подлинно, он боялся, чтобы ему не отойти отсюда бедным и не достигшим спасения многих, почему и говорил: «а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1:24). Поэтому же видя, что суд произнес выгодный для него приговор, что и Фест сказал [8]: «можно было бы освободить этого человека, если бы он не потребовал суда у кесаря» (Деян. 26:32), и будучи связан и ведом вместе с множеством других узников, совершивших бесчисленные злодеяния, он не стыдился быть связанным вместе с ними, но еще заботился о всех, плывших с ним, не боясь за себя и зная, что сам был в безопасности. Переплывая такое море в узах, он радовался, как будто отправляясь для получения величайшей власти. Обращение города римлян представлялось ему не малой наградой. Между тем он не оставлял без внимания и бывших с ним на корабле, но вразумлял и их, рассказывая бывшее ему видение, из которого они узнали, что все плывшие с ним спасаются ради него. Это делал он не с тем, чтобы превознести себя, но чтобы расположить их к послушанию себе. Для того и Бог попустил взволноваться морю, чтобы всячески открылась Павлова благодать, и через непослушание ему и через послушание. Так, когда он советовал не плыть, и не послушались его, то опасность дошла до крайности; однако он и тогда не был жесток, но опять заботился о них, как отец о детях, и делал все для того, чтобы никто не погиб.

Прибыв в Рим, он и там с какой кротостью возвещает истину? С какой свободой заграждает уста непокорным? Впрочем и здесь он не останавливается, но и отсюда отправляется в Испанию. Так среди опасностей он делался смелее, и от них становился дерзновеннее, не только он один, но через него и ученики. Как тогда, когда они видели бы его ослабевающим и недеятельным, они, может быть, и упали бы духом; так точно, когда видели, что он делается мужественнейшим среди опасностей и умножавшихся гонений, они проповедовали с дерзновением. На это указывая, он говорил: «большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово Божие» (Флп. 1:14). Если военачальник бывает храбр не только тогда, когда поражает и убивает (врагов), но и когда сам получает раны, то он делает своих подчиненных смелее, и притом (достигает этого) в большей степени тогда, когда получает раны, нежели когда наносит раны. Когда они видят, что он облит кровью и изранен, и однако не отступает перед врагами, но стоит мужественно, потрясает копьем, бросает его в неприятелей, и не поддается страданиям, то и сами сражаются с большим рвением. Тоже было и с Павлом. Видя его связанным и проповедующим в темнице, подвергающимся бичеванию и обращающим бичующих, ученики его получали большее дерзновение. Посему, выражая это, он не сказал просто: «ободрившись», но прибавил: «начали с большею смелостью, безбоязненно проповедывать слово», т. е. братия стали смелыми теперь больше, нежели когда я был свободен от уз. Тогда и сам он исполнялся большего рвения, потому что тогда больше нападал на врагов; усиление гонений усиливало и смелость его и побуждало к большему дерзновению. Был он некогда заключен в темницу, и так просиял, что потряс ее основания, открыл двери, обратил к себе темничного стража, и едва не убедил судью, как тот говорил: «ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином» (Деян. 26:28). Бросали в него также камни, а он обратил город, бросавший в него камни; призывали его на суд, то иудеи, то афиняне — и судьи делались его учениками, противники — послушными. Как огонь, попавши в различные вещества, более разгорается, и от подлагаемого вещества более усиливается, — так и язык Павла, к кому бы ни обращался, привлекал их к себе, и восстававшие на него, будучи уловляемы его речами, скоро делались пищей этому духовному огню, а через них проповедь опять возрастала и переходила к другим. Поэтому он и говорил: я в узах, «но для слова Божия нет уз» (2 Тим. 2:9). Его гнали, но это гонение имело последствием посольство учителей; и что сделали бы друзья и сообщники, то самое делали враги, не позволяя ему оставаться в одной стране, а своими кознями и гонениями препровождая всюду врача, так чтобы все могли слушать беседу его. Опять связывали его, и еще более возбуждали его ревность; преследовали учеников, и через это посылали учителя к тем, которые не имели его; препровождали в высшее судилище, и через это доставляли пользу большему городу. Поэтому–то иудеи с горестью говорили об апостолах: «что нам делать с этими людьми?» (Деян. 4:16). Чем мы стесняем, говорят они, тем самым более усиливаем. Они предали Павла темничному стражу, чтобы стерег его тщательно, — а он был еще тщательнее связан Павлом; отправили его с узниками, чтобы он не убежал, — а он научил узников христианскому учению; отправили его морем, чтобы по неволе совершить путь скорее, — но случившееся кораблекрушение послужило поводом к наставлению плывших вместе с ним; угрожали бесчисленными наказаниями, чтобы заглушить проповедь, — но она еще более возрастала. И как о Господе говорили: убьем Его, да не «придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом» (Ин. 11:48), а случилось противное, — так как именно потому, что убили Его, римляне взяли и народ их и город, и что считали препятствием, то сделалось пособием проповеди, — так и тогда, когда проповедовал Павел, что враги предпринимали для истребления учения, тем самым распространяли его и вознесли до неизреченной высоты. За все это возблагодарим виновника Бога, ублажим Павла, через которого это совершилось, и будем молиться, чтобы и нам сподобиться таких же благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА
о святом отце нашем Мелетие, архиепископе Антиохии великой, и о ревности собравшихся [9]

Похвалы св. Мелетию, поселившему в антиохийцах великую любовь к нему, и антиохийцам, сохраняющим эту любовь. — Проявления этой любви при вступлении св. Мелетия на кафедру. — Обстоятельства изгнания святого из Антиохии — пример любви ко врагам. — Изгнание усиливает еще более любовь к святителю, проявления ее при возвращении его. — Путешествие св. Мелетия в Константинополь, кончина на вселенском соборе и принесение мощей его в Антиохию. Утоление преемником скорби о кончине святого и еще большее усиление любви к почившему и памяти о нем. Св. Мелетий — ходатай перед Богом за антиохийцев.

СО ВСЕХ сторон обводя глазами это священное стадо и видя город весь здесь присутствующим, не знаю, кого мне ублажать прежде, — святого Мелетия, что он и по смерти пользуется такой честью, или вашу любовь, что вы оказываете столько расположения к своим пастырям и после их смерти. Подлинно, блажен он, что смог оставить такое очарование любви во всех вас; блаженны и вы, что, приняв залог любви, доныне постоянно сохраняете его неизменным в отношении к тому, кто дал его вам. Уже пятый год прошел с того времени, как он отошел к вожделенному Иисусу, но вы поспешили навстречу ему сегодня с такой кипучей ревностью, как будто виделись с ним вчера или третьего дня. Поэтому можно позавидовать ему, что произвел таких детей; но можно позавидовать и вам, что вашим жребием было иметь такого отца. Благороден и удивителен корень, но и плоды достойны этого корня. В самом деле, как корень какой–либо дивный, скрываясь в недрах земли, хотя сам и не виден, обнаруживает однакож добрую силу свою чрез плоды, так точно и блаженный Мелетий, скрытый в этой гробнице, хотя сам невидим для нас для глаз телесных, обнаруживает однакож чрез вас плоды свои, силу своей благодати; и если бы мы стали молчать, то и одно это празднество и горячее ваше усердие достаточно для того, чтобы громче трубы возгласить о любви святого Мелетия к детям, потому что он воспламенил в душе вашей такую любовь к себе, что вы и имя его одно горячо принимаете и возбуждаетесь при самом его названии.

Поэтому и я теперь не просто, но нарочито и с намерением постоянно вставляю среди моих слов это имя, и как иной, сплетая золотой венец и осыпая его перлами, множеством камней делает диадему блистательнее, так и я, сплетая сегодня венец похвал для блаженной этой главы, вставляю в слове своем постоянные упоминания его имени, как бы множества перлов, надеясь этим сделать его более приятным и блистательным. Таков закон и таково свойство любящих, — привязываться и к одним только именам любимых, и к самым названиям относиться с горячностью, что и вы испытали в отношении к сему блаженному. В самом начале, как он прибыл в город и вы приняли его, каждый из вас называл свое дитя его именем, думая чрез это имя ввести святого в дом свой, и матери, минуя отцов, дедов и прадедов, давали новорожденным детям имя блаженного Мелетия. Благочестивая ревность побеждала природу, и дети с этого времени были любезными для родителей не по естественной только любви, но и по расположению к такому имени. Самое имя это считали и украшением родства, и утверждением дома, и спасением для называющихся им, и утешением любви; и как сидящие во тьме, как скоро зажжена одна лампада, зажигают от нее много светильников, и каждый вносит их в дом свой, так точно и тогда, когда это имя, как свет, явилось в городе, каждый вносил в свой дом имя этого блаженного, как бы зажигая светильник и как бы приобретая чрез такое название сокровище бесчисленных благ. Подлинно, происходившее тогда было обучением благочестию: по необходимости постоянно вспоминая это имя и содержа в душе самого святого, находили в имени его оружие для отгнания всякой безумной страсти и помысла; и сделалось оно столь общеупотребительным, что везде, и на улицах, и на торжищах, и на полях, и на дорогах, отовсюду слышалось это имя. Впрочем не к имени только его вы питали такую привязанность, но и к внешнему его виду. Как вы поступали с его именем, так поступали и с его изображением. Многие начертывали этот святой образ и на перстнях — вместо камней, и на печатях, и на чашах, и на стенах комнат, везде, — чтобы не только слышать святое имя его, но и везде видеть телесный образ его, и иметь двойное утешение в разлуке с ним.

Тотчас по вступлении он был изгнан из города, потому что враги истины преследовали его; а Бог попустил это, желая показать вместе и его добродетель, и ваше мужество. Так как он, пришедши как бы Моисей в Египет, избавил город от еретического заблуждения и, отсекши гнилые и неисцельно больные члены от остального тела, возвратил целой церкви совершенное здоровье, то враги истины, не вынося такого исправления, склонили тогда царя изгнать его из города, надеясь таким образом восторжествовать над истиной и разрушить исправление прежде бывшего. Но случилось противное тому, чего они ожидали, и еще более обнаружилась ваша ревность, и еще яснее просияло его умение научать: его (умение) — в том, что в течение неполных тридцати дней он смог так утвердить вас в ревности по вере, что когда и бесчисленные ветры потом налегали, учение это осталось непоколебимым; а ваша ревность обнаружилась в том, что вы с таким тщанием приняли семена, посеянные им в течение неполных тридцати дней, что они пустили корни в глубину вашей души и не поддались уже ни одному из случавшихся после того искушений.

2. Несправедливо было бы опустить и то, что случилось при самом изгнании. Когда начальник города, посадив на колеснице близ себя святого, проезжал быстро среди площади, то камни, как град, со всех сторон посыпались на голову начальника, потому что граждане не переносили разлуки и хотели лучше лишиться настоящей жизни, нежели видеть отторгнутым этого святого. Что же сделал тогда этот блаженный? Увидев бросаемые камни, он покрыл голову начальника своими одеждами, и врагов пристыдив чрезмерной кротостью, и вместе ученикам своим преподав наставление, какое должно оказывать незлобие к обижающим, и как не только не следует делать им никакого зла, но, если и от других угрожает им опасность, то и ее отклонять со всей ревностью. Кто не изумлялся тогда, видя и неистовую любовь граждан, и поражаясь высоким любомудрием учителя, его смирением и кротостью? Подлинно, неожиданно было случившееся тогда. Пастырь был изгоняем, а овцы не рассеивались; кормчий был выбрасываем, а ладья не погружалась; земледелец подвергался преследованию, а виноград приносил больший плод. Так как вы были связаны друг с другом союзом любви, то ни наведенные искушения, ни возникшие опасности, ни дальность пути, ни продолжительность времени, и ничто другое не смогло отлучить вас от общения с блаженным пастырем.

Он был изгоняем для того, чтобы стал далеким от детей; но случилось противное: он еще теснее соединился с вами узами любви, и отправился в Армению, взяв с собой весь город. Тело его, конечно, оставалось в том отечестве, но сердце и ум, воспаряя благодатью Духа, как бы на каких крыльях, и постоянно присутствуя среди вас, содержали весь этот народ в душе его. То же самое испытали и вы. Сидя здесь в пределах этого города, вы духом любви ежедневно улетали в Армению, смотрели на святое лице, слушали приятнейший и блаженный голос, и затем опять возвращались. По этой причине Бог н попустил ему тотчас быть изгнанным из города, чтобы, как я прежде сказал, показать нападающим на вас врагам и твердость вашей веры, и его опытность в учении.

Это ясно и из того, что, возвратившись после первого изгнания, он пробыл здесь не тридцать только дней, но (целые) месяцы и годы, не один и не два, а больше, и так как вы дали достаточное доказательство твердости в вере, то Бог и дал вам снова безбоязненно наслаждаться отцом. Подлинно, величайшее было наслаждение — видеть святое лицо его. Не только когда он учил, или говорил, но и когда просто смотрели на него, он был в состоянии внедрить всякое учение добродетели в душу зрителей. Поэтому, когда он возвращался к вам и весь город перешел на дорогу, то одни близко подходили к нему, прикасались к ногам, целовали руки и слушали голос; а другие, задержанные толпой, только издали глядя на него, получали от лицезрения его как будто достаточное благословение, чувствовали себя нисколько не хуже находившихся вблизи, и таким образом уходили с полным довольством. И что бывало при апостолах, то же случилось и при нем. Как при апостолах, те, которые не могли подойти и быть близко, от тени их, простиравшейся и издали касавшейся их, получали такую же благодать и одинаково здоровыми уходили, — так точно и теперь те, которые не могли подойти, чувствовали как бы некоторую духовную славу, исходившую от святой главы сей и достигавшую до самых отдаленных, и все уходили, от одного лицезрения его исполнившись всякого благословения.

3. Когда наконец общему всех Богу угодно было воззвать его из настоящей жизни и поставить в лик ангелов, то и это произошло не просто, но вызывает его грамота царя, подвигнутого к тому Богом, — вызывает его не в близкое какое–либо и соседнее место, в самую Фракию, чтобы и галаты, и вифиняне, и киликийцы и каппадокийцы и все живущие близ Фракии узнали наше сокровище, чтобы епископы всей земли, взирая на святость его, как на первоначальный образец, и получив в нем очевидный, ясный пример служения в этом достоинстве, имели верное и яснейшее правило, по которому должно устроять церкви и управлять. Тогда многие из многих мест вселенной стеклись туда, как ради величия города, так и по причине пребывания в нем царя; епископы же церквей все созваны были туда царскими грамотами, потому что церкви, оправившись от долгой войны и бури, начинали пользоваться миром и тишиной. Поэтому тогда прибыл туда и он (святой Мелетий). И как при трех отроках, когда они имели быть прославленными и увенчанными, погасив силу огня, поправ гордость властителя и обличив всякий вид нечестия, сидели зрители со всей вселенной, (сатрапы же и власти высшие и местные со всей земли были созваны по другой причине, но сделались зрителями и этих подвижников), так точно случилось и теперь, чтобы составилось для блаженного блестящее собрание зрителей: присутствовали созванные по иной причине епископы, управлявшие церквами всей земли, и созерцали этого святого. Когда же они насмотрелись на него, и верно познали его благочестие, мудрость, ревность по вере и всякую совершенную в нем добродетель, подобающую священнослужителю, тогда Бог воззвал его в Себе.

Случилось же это и из жалости в нашему городу. Если бы он здесь испустил дух, невыносимо должно бы было стать бремя этого несчастия. Кто мог бы видеть этого блаженного испускающим последние вздохи? Кто мог бы видеть веки глаз его закрывающимися и уста смыкающимися, вещающими последние слова? Кто, видя это, не пал бы духом от великого несчастья? Посему, чтобы не было этого, Бог устроил, что он испустил дух в чужой стране, дабы в промежуточное время размыслив о несчастии и приучив наш ум к горести, мы не были потрясены в душе, когда увидим его прибывшего мертвым, как действительно и случилось. Когда город встречал святое тело его, то, хотя и в таких обстоятельствах сетовал и сильно рыдал, но скоро оставил этот плач как по сказанной причине, так и по другой, о которой намереваюсь сказать.

Именно: человеколюбивый Бог, сжалившись над нашей скорбью, скоро указал нам другого пастыря [10], который с великой точностью сохраняет черты предшественника и представляет образец всякой добродетели, который, по вступлении на престол, тотчас сложил с нас печальную одежду и угасил скорбь, а память о блаженном возобновил еще более. Боль исчезла, уныние совершенно устранено, а любовь воспламенилась еще сильнее, хотя обыкновенно этого не бывает и при потере самых любимых. Когда кто–нибудь потеряет любимого сына или жена — уважаемого мужа, то, доколе сохраняет о нем живую память, и скорбь более сильно снедает душу; а когда время проходя смягчит скорбь, то вместе с силой скорби угасает и живость воспоминания. С этим же блаженным было напротив: уныние уже совершенно изгнано, а память о нем не исчезла вместе с печалью, но еще больше возрасла. И свидетели этому — вы, которые, спустя столько времени (после его кончины), как пчелы сот, окружили тело блаженного Мелетия. Побуждением к тому было не естественное расположение к нему, но здравое суждение ума: поэтому память о нем и не угасла с его смертью и не ослабела от времени, но увеличивается и более возрастает не только в тех из вас, которые видели его, но и в невидевших. Это–то и удивительно, что даже и те, которые были еще очень молоды при его жизни, сами воспламеняются любовью к нему. Таким образом вы, старцы, имеете преимущество перед невидевшими его в том именно, что были вместе с ним и наслаждались святым общением; а невидевшие имеют то преимущество пред вами, что, не видев этого мужа, оказывают любовь к нему не менее вас, видевших его. Будем же молиться все вместе, начальники и подчиненные, жены и мужи, старцы и юноши, рабы и свободные, — имея самого блаженного Мелетия участником этой молитвы (а ныне у него большее дерзновение и более горячая любовь к нам), чтобы эта любовь в нас возрастала, и чтобы всем нам удостоиться подобно тому, как здесь находимся близ его гробницы, так и там иметь возможность быть близ его вечной обители, и получить уготованные блага, которых да сподобимся все мы, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава и держава во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА
о святом мученике Лукиане [11]

Малочисленность слушателей сравнительно с предшествующим праздником; увещание постоянно посещать церковь и разъяснение пользы для души от пребывания в церкви. Мученичество — крещение. Мучение св. Лукиана голодом, тяжесть этого рода муки. Единственный ответ мученика на суде: я — христианин. Значение этого ответа в устах христианина. Увещание презирать роскошь и смело исповедовать Христа.

ЧЕГО боялся я вчера, то и случилось, сбылось ныне: когда прошел праздник, ушел с ним вместе от нас и народ, и собрание у нас сделалось меньше. Я знал вполне, что это случится, однако не отменил поэтому поучения, так как хотя не все, слушавшие вчера, оказали повиновение, но не все и непослушны оказались; а это не мало для нас в смысле утешения. Поэтому и сегодня я не уклонюсь от поучения, так как если и не чрез нас, то чрез вас во всяком случае они услышат сказанное. Подлинно, кто мог бы в молчании перенести такую беспечность их, или извинить и оправдать тех, которые, видев столько времени мать свою (церковь) и насладившись в ней благами, удалились и не смогли вторично опять возвратиться, уподобились не голубице Ноевой, но ворону, и притом тогда, как зима и волнение еще продолжаются, и все более жестокая каждый день поднимается буря, а этот святый ковчег стоит посредине и всех зовет и привлекает в себе и прибегающим к нему доставляет великую безопасность? Он отражает не удары воды и волн, но непрестанные восстания неразумнейших страстей, истребляет зависть, низлагает безумие. Здесь и богатый не сможет презирать бедного, слыша из божественных Писаний, что «всякая плоть — трава, и вся слава человеческая [12] — как цвет полевой» (Ис. 40:6), и бедный, увидев другого богатым, не предастся зависти, слыша и сам слова другого пророка: «не бойся, когда богатеет человек, когда слава дома его умножается: ибо умирая не возьмет ничего; не пойдет за ним слава его» (Пс. 48:17–18). Такова природа этого богатства: оно не сопутствует имеющим его, не переселяется отсюда вместе с приобретшими его, не защищает, когда они бывают судимы там и подвергаются наказаниям, но совершенно отлучается от них смертью, а многих покидало и прежде смерти; пользование им неверно, наслаждение ненадежно, приобретение опасно. Но не таковы свойства добродетели и милостыни; это сокровище неприкосновенно. Откуда известно это? Тот, кто любомудрствовал о здешнем богатстве и сказал, что не снидет с ним слава его позади его, он же и о сокровищах милостыни, всегда пребывающих и никогда не похищаемых, научил нас, сказав так: «Он расточил, роздал нищим; правда его пребывает во веки» (Пс. 111:9). Что может быть удивительнее этого? Собираемое погибает, а расточаемое остается целым, — и весьма справедливо, так как одно принимает Бог, а из руки Божией никто не может похитить, другое же сохраняется сокровищах человеческих, где подвергается многим козням, где много зависти и недоброжелательства. Итак, возлюбленный, не ленись проводить здесь время, потому что, если какая–нибудь скорбь возмущает тебя, здесь она прогоняется; если — житейские заботы, они убегают; если — безумные страсти, они погасают; а с торжища, от зрелищ и из других внешних собраний мы возвращаемся домой, обремененные множеством забот, скорбями и болезнями душевными. Если ты постоянно будешь проводить время здесь, то непременно сложишь с себя и то зло, какое ты получил отвне; а если станешь уклоняться и убегать, то и те блага, какие ты приобрел от божественных Писаний, непременно потеряешь, мало-помалу расточая свое богатство во внешних собраниях и беседах. А что это справедливо, постарайтесь, вышедши отсюда, повидать небывших здесь сегодня, и вы увидите, сколько различия между вашим благодушием и их душевным расстройством. Не так прекрасна и приятна невеста, сидящая в брачном чертоге, как дивна и славна душа, являющаяся в церкви благоухающей духовными ароматами. Кто приходит сюда с верою и усердием, тот выходит с бесчисленными сокровищами; как только он откроет уста, тотчас исполняет присутствующих всяким благоуханием и духовным богатством; и хотя бы постигли его бесчисленные бедствия, он все перенесет легко, получив здесь от божественных Писаний достаточное побуждение к терпению и любомудрию. И как стоящий постоянно на скале смеется над волнамн, так и участвующий постоянно в (церковных) собраниях и орошаемый божественными изречениями, утвердив себя как бы на скале правильного суждения о вещах, не увлечется ничем человеческим, ставши выше напора житейских дел. Получив великую пользу и душевное утешение не только от поучения, но и от молитвы, и от отеческого благословения, и от общего собрания, и от любви братий, и от многого другого, он таким образом возвращается, принося домой бесчисленные блага. Посмотри же, какого вы сподобитесь сегодня благословения, и какую те понесут потерю. Вы уйдете отсюда, получив награду мучеников, а они, кроме того, что лишатся этой прибыли, потерпят еще другой вред, навлекши на себя от бесполезных занятий большую кучу забот. Как «кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника» (Мф. 10:41), так и принимающий мученика во имя мученика получит награду мученика; а прием мученика — собираться в память его, участвовать в беседе о его подвигах, дивиться совершенному им, соревновать добродетели, передавать другим доблести его. Таково угощение мучеников; так принимают этих святых, — так и вы поступили сегодня!

2. Итак, вчера Господь наш крестился водой, а сегодня раб крещается кровью; вчера отверзлись врата неба, сегодня попраны врата ада. Не удивляйтесь, если я мученичество назвал крещением: и здесь Дух витает с великим обилием, и бывает изглаждение грехов и дивное некое и чудное очищение души, и как крещаемые — водой, так претерпевающие мученичество омываются собственной кровью, что случилось и с этим (мучеником Лукианом). Но прежде речи об убиении его, необходимо сказать о коварстве диавола. Увидев ясно, что мученик посмевался всякому наказанию и мучению внешнему и что, и печь разжегши, и яму ископав, и колесо приготовив, и подняв на дерево, и свергнув в пропасть, и бросив на зубы зверей, не смог он преодолеть любомудрия святого, (диавол) придумал другой, жесточайший способ и постарался изыскать такое мучение, которое было бы и самым резким и вместе самым продолжительным. Так как из наказаний невыносимые доставляют весьма скорое избавление, а более продолжительные причиняют меньшую боль, то он постарался найти наказание, совмещающее то и другое, и продолжительность и чрезвычайную, невыносимую боль, чтобы и силой, и продолжительностью времени сокрушить твердость души мученика.

Что же он делает? Он предает святого сего голоду. А ты, услышав о голоде, не оставляй этого слова без внимания; это самая жестокая из всех смертей; свидетелями тому — испытавшие голод; не дай Бог нам испытать его; мы хорошо научены молиться, «чтобы не впасть в искушение» (Мф. 26:41). Он (голод), как бы палач какой, сидящий внутри утробы, терзает все члены, сильнее всякого огня и зверя пожирая со всех сторон тело, причиняя постоянную и невыразимую боль. И чтобы знал ты, каков голод, (скажу, что и детей) часто съедали матери, не вынесши силы этого зла. И пророк, оплакивая это бедствие, сказал: «Руки мягкосердых женщин варили детей своих» (Плач. 4:10). Матери ели тех, кого родили, и чрево родившее делалось гробом для рожденных им детей, и голод побеждал природу, или вернее — не природу только, но и волю; но мужества этого святого он не победил. Кто не изумится, услышав это? Что в самом деле сильнее природы? Что переменчивее воли? И однако, чтобы ты знал, что нет ничего сильнее страха Божия, воля оказалась тверже природы; матерей посрамляло это мучение и заставляло забывать болезни рождения, а этого святого не могло уронить; не преодолела его любомудрия, и не победила его мужества эта казнь, но пребывал он тверже всякого адаманта, услаждаясь благими надеждами, восхищаясь поводом к подвигам, имея достаточное утешение в самой причине борьбы, особенно же слушая постоянно слова Павла: «в голоде и жажде, на стуже и в наготе» (2 Кор. 11: 27); и еще: «Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои» (1 Кор. 4:11), так как он знал, верно знал, что «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4:4). Когда же скверный демон увидел, что он не поддается и такой крайности, то сделал мучение еще более тяжким: взяв идоложертвенное и наполнив им трапезу, он положил это пред его глазами, чтобы готовой возможностью ослабить твердость его воли, потому что мы не так уловляемся, когда не видно соблазнительных предметов, как в то время, когда они находятся пред нашими глазами, как и похоть к женщинам легче одолеваем, не видя благообразной женщины, нежели постоянно смотря на нее. Однако праведник победил и эту хитрость, и чем диавол думал ослабить его мужество, это более всего и укрепило его к подвигам: он не только не потерпел ничего от взгляда на идоложертвенное, но еще более стал отвращаться от него и гнушаться. И что мы испытываем по отношению к врагам, — чем больше мы смотрим на них, тем больше ненавидим их и отвращаемся, — это же испытал он тогда в отношении к той мерзкой жертве: видя ее, он еще больше гнушался и избегал ее, и постоянное созерцание возбуждало в нем еще более ненависти и отвращения к предложенному. Хотя голод и сильно вопиял внутри и повелевал коснуться предложенного, но страх Божий отводил руки и заставлял забыть самую природу; смотря на скверную и проклятую трапезу, (мученик) вспоминал о другой, страшной и исполненной Духа трапезе, и так воспламенялся, что избрал лучше перенести и вытерпеть все, нежели вкусить тех скверных снедей. Вспоминал он и о трапезе трех отроков, которые, будучи в молодости взяты в плен и лишены всякой защиты, в земле чужой и стране варварской показали такое любомудрие, что мужество их воспевается доныне. Тогда как иудеи, и собственной владея землей, предавались нечестию, и в храме находясь, служили идолам, эти юноши, отведенные в варварскую страну, где идолы и повод ко всякому нечестию, постоянно соблюдали отеческие обычаи. Если же пленники и рабы, и юные, говорит он, прежде благодати показали такое любомудрие, то какого прощения будем достойны мы, если не сможем опередить их даже и в той же самой добродетели?

3. Размышляя обо всем этом, он посмевался злобе диавола, презирал его козни и не поддавался ничему видимому. Поэтому, когда нечистый тот увидел, что ни в чем ему никакой нет пользы, то ведет его опять в судилище и пытая предлагает непрерывные вопросы. А он на каждый вопрос отвечал одно только: я христианин; и когда палач говорил: какого ты отечества? — я христианин, отвечал он; какое у тебя занятие? — я христианин; кто предки? — он на все отвечал: я христианин, одним этим простым словом поражая голову диавола и нанося ему постоянные одну за другой раны. Хотя он обладал и внешним образованием, но верно знал, что в таких состязаниях нужно не риторство, а вера, не сила слова, а боголюбивая душа; достаточно, говорит, одного слова, чтобы обратить в бегство все полчище диавольское. Для тех, которые не тщательно вникают в дело, этот ответ покажется, пожалуй, неуместным; но кто остановит на нем внимание, тот усмотрит и из него мудрость мученика. Сказав: я христианин, он объяснил этим и свое отечество, и род, и занятие, и все. Каким образом? Я говорю: христианин не имеет города на земле, но вышний Иерусалим: «вышний Иерусалим, говорит (апостол), свободен: он — матерь всем нам» (Гал. 4:26). Христианин не имеет занятия на земле, но посвящает себя вышнему образу жизни: «наше же жительство, говорит (апостол), на небесах» (Флп. 3:20). Христианин имеет своими сродниками и согражданами всех святых: мы «сограждане святым, говорит (апостол), и свои Богу» (Еф. 2:19). Таким образом он (мученик) одним словом с точностью указал, кто он, откуда, и от кого, и чем обыкновенно занимался. С этим словом он и жизнь кончил, и отошел, понесши ко Христу залог в целости, и потомков убеждая своими страданиями — быть твердыми и не бояться ничего, разве только греха и отречения.

Итак, зная это, будем и мы во время мира заботиться о том, что нужно для войны, дабы с наступлением войны и нам воздвигнуть блистательный трофей. Он презрел голод, презрим и мы роскошь и уничтожим власть чрева, чтобы, когда настанет время, требующее от нас такого же мужества, мы, наперед приготовившись посредством меньших подвигов, явились славными во время борьбы. Он говорил смело перед начальниками и царями: будем делать это ныне и мы, и если будем заседать в собраниях богатых и славных язычников, станем смело исповедовать веру, посмеваться их заблуждению. Если они начнут свое превозносить, а наше унижать, не станем молчать и переносить спокойно, но, раскрыв их гнусность, будем прославлять все христианское с великой мудростью и смелостью; и как царь диадему на голове, так и мы будем везде носить исповедание веры. Не столько его украшает венец, сколько нас обыкновенно — вера и ее исповедание; и не словами только, но и самыми делами станем делать это, являя и жизнь во всем достойную исповедания, чтобы гнусностью дел не посрамить догматов, но, во всем прославляя нашего Владыку, насладиться и здесь и там честью, которой да сподобимся все мы, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу слава, держава и честь, со Святым и Животворящим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

О СВЯТОМ СВЯЩЕННОМУЧЕНИКЕ ВАВИЛЕ [13]

Св. Вавила — епископ Антиохии и мученик. — Возможность для мученика подвигов и по смерти, удостоверяющая воскресение. — Отступничество Юлиана, его усилия истребить христианство; невозможность этого, доказанная событиями. — Перенесение мощей святого из предместья, по требованию оракула. — Не мертвое тело есть скверна, а злая воля. — Страх Юлиана перед мощами мученика. — Сожжение капища Аполлона молнией. — Похвала усердию антиохийцев и епископа их к мученику.

ХОТЕЛ я сегодня отдать долг, который недавно, бывши здесь, я обещал вам; но что мне делать? Блаженный Вавила, явившийся тем временем, позвал нас к себе, не голос подавши, но блеском вида своего привлекши нас. Не гневайтесь поэтому на отсрочку уплаты; во всяком случае чем больше пройдет времени, тем более возрастет и прибыль для вас: мы уплатим серебро с лихвой, потому что и Владыка, вверивший нам его, так повелел (Лк. 19:23). Итак, не сомневаясь касательно этого долга, так как и капитал и проценты вам остаются, не пропустим и сегодня случившейся прибыли, но насладимся подвигами блаженного Вавилы.

Впрочем, как управлял он нашей церковью, и спас этот священный корабль среди непогоды, бури и волн, какое показал дерзновение перед царем, как душу свою положил за овец и принял то блаженное заклание, об этом и подобном говорить предоставим старейшим из учителей и общему нашему отцу (епископу). О древнейших событиях прекрасно могут рассказать вам старцы, а что случилось недавно и на нашем веку, это расскажу вам я, юный, — разумею происшедшее после кончины мученика, после погребения его, и в то время, когда он пребывал в предместии города. Знаю, что язычники будут смеяться над этим нашим обещанием, когда мы обещаем говорить о славных делах, после кончины и погребения совершенных погребенным и обратившимся в прах; но из–за этого мы конечно не станем молчать, а по этой самой причине больше всего и будем говорить, чтобы, показав на самом деле такое чудо, обратить смех на их голову. У человека вообще не бывает, конечно, подвигов после смерти; но у мученика может быть и много и великих, не для того, чтобы ему сделаться более славным (он нисколько не нуждается в одобрении народа), но чтобы ты, неверный, понял, что смерть мучеников не есть смерть, а начало лучшей жизни, вступление в жизнь более духовную, преставление от худшего к лучшему. Не на то гляди, что лежит пред тобой нагое тело мученика, лишенное душевной деятельности, а рассмотри то, что в нем присутствует иная, высшая самой души, сила, благодать Святого Духа, которая через свои чудотворения всем говорит в защиту воскресения. Если мертвым и обратившимся в прах телам Бог даровал силу большую, нежели у всех живых, то тем более Он дарует им жизнь лучшую прежней и блаженнейшую во время раздаяния венцов. Какие же подвиги этого мученика? Не смущайтесь, если мы поведем беседу несколько издалека. Ведь те, которые хотят хорошо показать картины, несколько отводят зрителей от доски и потом уже открывают их, на расстоянии давая им яснее видеть. Потерпите же и вы, пока мы отводим назад слово.

Когда превзошедший всех нечестием Юлиан вступил на царский престол и принял скипетр господства, он тотчас поднял руки на Создателя своего Бога, отрекся от Благодетеля, и снизу, от земли, смотря на небо, залаял подобно бешеным псам, которые одинаково поднимают лай и на тех, кто не кормит их, и на тех, кто кормит, или — лучше — стал неистовствовать хуже и их. Они одинаково отвращаются и ненавидят как своих, так и чужих, а он пред врагами спасения, бесами, вилял хвостом и оказывал им всякого рода служение, Благодетеля же и Спасителя, который не пощадил для него даже Единородного Своего, отвергся и возненавидел, и поносил Крест, ту вещь, которая восстановила лежавшую во прахе вселенную, прогнала отовсюду тьму и озарила нас светом, блистательным более лучей солнца. И на этом не остановился в своем неистовстве, но обещал истребить из среды вселенной род галилеян: так он обыкновенно называл нас, — хотя, если он считал имя христиан предметом отвращения и вполне постыдной вещью, то для чего пожелал бесчестить нас не этим самым, а чужим именем? Он хорошо знал, что название, означающее близость ко Христу, служит великим украшением не только людям, но и ангелам и вышним силам. Поэтому он и употреблял все меры, чтобы отнять у нас это украшение и превратить проповедь. Но это было невозможно, жалкий и несчастный человек, как невозможно было разрушить небо, погасить солнце, поколебать и низвергнуть основания земли. Это предвозвестил и Христос, сказав так: «небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24:35). Но ты не выносишь слов Христа: так послушай голос событий. Я, удостоившийся познать, что значит изречение Божие, как оно могущественно и необоримо, верую, что оно достовернее и порядка природы, и опыта всех событий; а ты, пресмыкающийся по земле и пристрастившийся к исследованию человеческих мнений, прими свидетельство событий, — я ни в чем не противоречу и не спорю.

2. Что же говорят события? Христос сказал, что легче погибнуть небу и земле, нежели пропасть какому–либо из слов Его; против этого стал говорить тот царь и угрожал истребить эти догматы. Где же царь, угрожавший так? Погиб, исчез, и теперь во аде ждет себе неизбежного наказания. А где Христос, изрекший те слова? На небесах, одесную Отца занимает высочайший престол славы. Где хульные речи царя и необузданный язык? Он сделался пеплом, прахом и пищей червей. А где изречение Христово? Оно сияет истиной дел, и следственно блистает в событии, как бы с золотого столба. Ничего не опустил тогда царь, намереваясь воздвигнуть против нас войну, но и волшебников призывал, и чародеев собирал, и все наполнено было демонами и злыми духами. Какое же было воздаяние за это служение? Разрушение городов и голод, жесточайший из всех голодов. Вы конечно знаете и помните, как пусто было без товаров торжище, каких смут полны были мастерские, когда каждый старался прежде других схватить попавшееся на глаза и уйти. И что я говорю о голоде, когда самые источники оставались без воды, источники, которые затмевали реки обилием воды? Но так как я упомянул об источниках, то взойдем наконец в Дафну, и обратим речь к деяниям мученика. Вы, конечно, желаете еще выставить на позор мерзости язычников, но и так, имея его при себе, принудим мы их отступить, потому что где память мучеников, там во всяком случае и позор язычников. Итак этот царь, взойдя в Дафну, непрестанно надоедал Аполлону, приставая с просьбами и мольбами, чтобы сказал ему что–нибудь о будущем. Что же прорицатель. великий бог язычников? Мертвые, сказал он, препятствуют мне говорить, но ты разрушь гробницы, выкопай кости, перенеси мертвых. Что может быть нечестивее этих повелений? Демон вводит странные законы раскапывания гробниц и выдумывает новые способы изгнания чужих. Кто слыхал, чтобы мертвые были когда–нибудь изгоняемы? Кто видал, чтобы приказывалось переносить с одного места на другое бездушные тела, как он повелел, разрушая до основания общие законы природы? Общие законы природы у всех людей — покрывать умершего землей, предавать погребению и хоронить в недрах матери всех — земли. Этих законов не колебал никогда ни эллин, ни варвар, ни скиф, ни иной кто даже превосходящий их грубостью, но все чтут и соблюдают их: так они священны и почтенны для всех. Но демон, сняв маску, с открытой головой восстает против общих уставов природы: мертвые, говорит он, скверна. Не мертвые скверна, лукавейший демон, а злая воля есть мерзость. Если же надо сказать и нечто удивительное, то скорее тела живых исполнены зла, нежели тела умерших нечисты, потому что те служат велениям души, эти же лежат неподвижно, а неподвижное и не имеющее никакого чувства бывает свободно и от всякой вины. Впрочем я не говорю, чтобы и тела живых людей были по самой природе нечисты, но что везде за преступления всех ответственна злая и развращенная воля.

Нет, Аполлон, не мертвое тело есть скверна, но гнаться за девицею целомудренною, чтобы лишить ее девственной чести, и плакать, не получив удачи в бесстыдном деле, — это вот достойно и осуждения и наказания! Много было и у нас пророков дивных и великих, много предсказывавших о будущем и никогда не повелевали они вопрошавшим выкапывать кости умерших; а Иезекииль, стоя близ самых костей, не только не встретил в них себе никакого препятствия, но и возвратил их опять к жизни, облекши их плотью, жилами и кожей. Великий же Моисей не только стоял подле мертвых костей, но даже целого мертвеца нес с собой — Иосифа — и при этом предсказывал будущее. И это вполне естественно, потому что их слова были благодатью Духа Святого, а слова тех — обман и ложь, которая ничем не может быть прикрыта. Что те слова были отговоркой и предлогом, и что боялся он блаженного Вавилы, ясно из того, что сделал царь: оставив всех остальных мертвецов, он перенес одного только этого мученика. И притом, если бы он делал это, гнушаясь им, а не боясь, то надо было приказать, чтобы гробницу разломали, потопили в море, удалили в пустое место, или уничтожили другим каким–нибудь образом: это свойственно было гнушающемуся. Так сделал Бог, когда говорил евреям о мерзостях язычников: Он повелел сокрушить столбы их, а не нести эти мерзости из предместий в города.

3. Итак, мученик был перенесен, но демон и после того не наслаждался безопасностью, а тотчас узнал, что кости–то мученика возможно перенести, но рук мученика избежать невозможно. Вместе с тем как гробницу эту с телом повезли в город, и молния свыше ударила в голову идола, и все попалила. По крайней мере тогда, если уже не прежде, надлежало нечестивому царю разгневаться и излить гнев свой на храм мученика; но и тогда не дерзнул он: такой овладел им страх; и хотя видел он, что пожар нестерпим, и точно знал причину его, однако был тих. И не это только удивительно, что он не разрушил храма мученика, но и то, что не дерзнул опять покрыть кровлей капище. Он знал, точно знал, что этот удар был послан от Бога, и боялся, чтобы дальнейшими своими замыслами не призвать того же огня на собственную голову. Посему он терпеливо и смотрел на приведенный в запустение храм Аполлонов. И не было никакой другой причины, почему он не исправил случившегося, как только страх, по которому он невольно смирялся, даже и зная, сколько оставляет он бесчестия демону и сколько славы мученику. И ныне ведь стоят эти стены вместо трофеев, громче трубы издают звук и видом возвещают живущим в Дафне, в городе, приходящим издалека, настоящим и будущим, обо всем, — о борьбе, о сражении, победе мученика. Живущему вдали от предместия, при виде и храма святого без гробницы, и капища Аполлонова лишенного кровли, естественно спросить о причине того и другого, и узнав таким образом всю историю, уходить отсюда. Таковы подвиги мученика, совершенные после кончины! Потому я и ублажаю ваш город, что вы показали много усердия к этому святому. В то время, когда он возвращался из Дафны, весь наш город потек на дорогу, и торжища запустели без мужчин, а домы запустели без женщин, внутренние же покои пусты стали без дев: так всякий возраст и всякий пол устремились из города, как бы для встречи отца, по истечении долгого времени возвращающегося из дальнего путешествия! Вы отдали его в хор равных ему по ревности; но благодать Божия не попустила ему остаться там навсегда, а опять переселила его на ту сторону реки, так что многие места исполнились благоухания мученика. И по прибытии сюда он не должен был быть одиноким, но скоро получил себе соседом и сожителем единонравного [14]. И этот имел одинаковую с ним власть, и равное показал дерзновение о благочестии, — поэтому не напрасно, кажется, получил и одно с ним жилище этот дивный приверженец мученика. Он столько времени трудился там, непрестанно посылая письма к царю, беспокоя начальников, принося мученику и телесное служение. Вы знаете наверное и помните, как он, летом, когда полуденные лучи раскаляли небо, с сотрудниками своими каждый день ходил туда, не как зритель только, но чтобы участвовать в работах. Он часто и носил камни, и тянул веревки, и усерднее работников прислуживал всякому, кто имел нужду в помощи при постройке. Знал он, верно знал, какие награды будут уготованы ему за это, — потому непрестанно и служил мученикам, не только прекрасными зданиями и непрерывными празднествами, но еще лучшим этого способом. Какой же это способ? Он подражает их жизни, соревнует их мужеству, всячески по возможности утверждает в себе самом образ мучеников. Смотри: они предали тела на заклание, а он «умертвил земные члены» (Кол. 3:5); они устояли против пламени огненного, а он погасил пламень похоти; они сражались с зубами зверей, но и он укротил самую жестокую из наших страстей — гнев. За все это возблагодарим Бога, за то, что Он даровал нам и столь доблестных мучеников, и пастырей, достойных мучеников, «к совершению святых, для созидания Тела Христова» (Еф. 4:12), с Которым Отцу слава, честь, держава, со Святым и Животворящим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

СЛОВО
о блаженном Вавиле, а также против Юлиана, и к язычникам [15]

Предсказание Господа о совершении чудес последователями Его, невозможное в язычестве. — Приношение людей в жертву обличает происхождение язычества от демонов. — Беспредельная благость Спасителя. — Деяния Апостолов свидетельствуют об исполнении предсказания Господа, а истинность их повествования удостоверяется и современным состоянием христианства и язычества, и первоначальным успехом проповеди апостолов. — Гнусное убийство римским царем взятого в заложники мира царского сына. — Бог не тотчас наказывает грешников, давая время и случай для покаяния. — Св. Вавила не допускает этого царя войти в церковь. — Правомерность этого подвига сравнительно с угодливостью языческих жрецов и хвастливой, но пустой смелостью иных философов. — Необходимость охранять законы Божии и при вероятной безуспешности этого охранения. — Развитие греха в душе при невнимании к нему. — Заключение св. Вавилы в темницу, скорбь его о погибели нечестивого царя, кончина и завещание положить в гроб и узы в свидетельство того, что поношение за Христа — истинная слава. — Возможность для мученика подвигов и по смерти, ибо Бог оставляет на земле мощи святых для возбуждения именно живых к добродетели. — Перенесение мощей в Дафну, предместье, бывшее по самому мифу о Дафне обычным местом разгула, прекращает силой мученика этот разгул и принуждает к молчанию бывший здесь оракул Аполлона. — Воцарение Юлиана, его языческий образ жизни; его приказ, по требованию оракула, удалить из Дафны гробницу мученика обличает страх перед мучеником и демона и Юлиана. — Примеры наказания Богом гонителей. — Молния сожигает капище Аполлона в Дафне при таких обстоятельствах, которые делают несомненным, что это было наказание от Бога. — Речь Ливания по поводу этого события и разбор ее. Премудрость Божия проявилась в сохранении остатков капища в назидание потомкам, а благость — в том, что удар направлен не на царя прямо, которому даны и другие знамения для обращения его к истине. — Неудачная попытка Юлиана восстановить Иерусалимский храм, старание вызвать внутренние раздоры в христианстве, бедствия похода персов и смерть Юлиана. — Благость и премудрость Божия проявились в том, что крайние бедствия постигли Юлиана лишь в конце, когда он упорно оставался неисправимым, хотя Бог и предвидел эту неисправимость, и в том, что бесполезные для него самого бедствия эти дают урок всем остальным людям.

ГОСПОДЬ наш Иисус Христос, готовясь уже идти на страдание и умереть животворной смертью, в самую последнюю ночь, призвав особо учеников Своих, о многом и ином беседовал наставляя их, и между прочим сказал им следующее: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14:12). Было много и других учителей, и учеников имели они, и чудеса показывали, как хвалятся язычники, но ни один из них никогда не брал себе и в голову что–либо подобное, не дерзнул и сказать. И никто из язычников, как ни бесстыдны они во всем; не мог бы доказать, что у них находится такое предсказание, или изречение. Хотя многие рассказывают о разных у них чудотворцах, которые будто показывали призраки умерших и образы некоторых мертвых, и говорят, будто иные слышали какие–то голоса из гробниц: но чтобы кто–нибудь из людей, живших и почитаемых у них, или из тех, которых после смерти они признали богами, сказал ученикам своим что–нибудь подобное, этого никто из них не стал бы никогда утверждать. Если хотите, я скажу и причину, почему они, лгавшие обо всем другом не краснея и с открытой головой, ничего подобного никогда не смели выдумать. Не просто и не без основания удержались они от такой выдумки, но злодейски соображали эти губители, что намеревающийся обольстить должен составить нечто вероятное, полное всяких прикрас и, чтобы не быть обличенным, трудное для распознавания. Опытные рыболовы и птицеловы обыкновенно кладут не голые сети, но тщательно прикрывают их со всех сторон приманками и таким образом каждый из них овладевает той и другой добычей; а если они, открыв сети, оставят их видными для тех, кого хотят ловить, то ни рыбы, ни птицы никогда не попадут в эти сети, и даже не станут подходить к ним, так что рыбак и охотник уйдут домой каждый с пустыми руками. Так как и языческие учители хотели ловить людей, то и они не бросали голого обмана в море жизни, но выдумав и сочинив то, что могло уловить более неразумных, остереглись заходить далеко во лжи, опасаясь преувеличения и боясь, чтобы неумеренностью второго не уничтожить и первого. Если бы они сказали, что кто–либо у них возвестил нечто такое, что наш Спаситель сказал Своим ученикам, то и обманутые ими стали бы смеяться над ними, как над людьми, которые не смогли и солгать с вероятностью, потому что подобное предсказать и исполнить поистине свойственно одной только Его блаженной силе.

Если же демоны и могли некогда несколько обольщать обманутых ими, то это было, когда источник света еще не был известен большинству. Но и тогда само собой видно было, и при остальных обманах, и при самых жертвоприношениях, что совершавшееся было делом бесов. Приказывать, чтобы жертвенники их обагрялись человеческой кровью, и требовать, чтобы такия жертвы приносились им родителями, — какого не превышает это величайшего безумия? Никогда не насыщаясь нашими бедствиями и не зная никакого предела и конца борьбы с нами, но вечно неистовствуя, они, как будто не довольно было им насыщать ярость тем, что вместо овец и волов закалались ка их жертвенниках женщины и дети, придумали необыкновенное преступление человекоубийства и ввели новейший род нечестия. Кому должно было оплакивать убиение погубляемых, тех самых они убедили приводить их на это несчастное убиение. И чтобы унижались не одни только людьми постановленные законы, они извратили в самом основании даже и законы природы, возбудив ее до неистовства против себя самой и введя в жизнь человеческую самое преступное из всех убийств. Никаких врагов, наконец, так не боялись все, как родителей; и, на кого больше всех должно было надеяться, этих–то больше всех и подозревали и отвращались. Так эти каратели посредством тех самых, через кого Бог приводил (детей) к созерцанию этого мира, посредством тех же старались лишить их этого дара, делая виновниками смерти тех, которые послужили к жизни, как будто желая показать, что им не было никакой иной пользы от благости Божией: не будут они нуждаться в других убийцах кроме родивших их. Так было бы и в том случае, если бы воспоследовало какое–нибудь великое чудо (а из сказанного видно, что все тут маловажно, недостойно никакого внимания и исполнено великого обмана), но так же и в том случае, если бы совершилось великое что–нибудь, и тогда сказанного мной достаточно для того, чтобы доказать не совсем лишенным ума, каковы были делавшие это, как они полны скверны, и как все устрояли для извращения и жизни и состояния нашего.

2. Господь же наш Иисус ничего такого не повелевал нам, но дивен будучи по Своим чудесам, а не менее чудес и по заповедям, справедливо от всех почитается поклонением и верой в Его божество. Он пришедши превратил это беззаконие и, что более удивительно, избавил от этого свирепого и жестокого насилия не только нас поклоняющихся Ему, но и тех, которые злословят Его, так как и из язычников никто уже не принуждается приносить такие жертвы своим демонам. С таким всегда человеколюбием относится Он к роду нашему; и больше сделал Бог врагам Своим добра, нежели демоны причинили друзьям своим зла. Демоны заставляли своих служителей и почитателей становиться убийцами собственных детей; а Христос отвращающихся от Него избавил от этих приказаний и свободу от этого зверского служения и дивный этот мир не ограничил одними только Своими, но ввел и среди чужих, показав, что те были мучителями, врагами и губителями нашего рода, а потому и поступали с преданными им, как с чужими, и были они чужды друг другу, Он же был Царь, Устроитель и Спаситель всего рода человеческого, почему и отчуждавшихся от Него щадил, как Своих. Да и все естество человеческое, — Его создание, как говорит и ученик Его: «Пришел к своим, и свои Его не приняли» (Ин. 1:11). Но описывать все Его человеколюбие в настоящее время неуместно; и даже, если бы кто стал целые века говорить о Нем, и имел столько силы, сколько подобает бесплотным силам, то и тогда он не дотронулся бы до Его достоинства. Как Он благ, это знает только Он один, потому что и благ так только Он один. Посмотри же, что говорит Он ученикам: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит» (Ин. 14: 12). Не сообщил бы Он им столь великой чести, если бы не был весьма и безконечно благим. Если же кто с сомнением спросит у нас, когда исполнилось это предсказание, то взяв в руки книгу, которая называется Деяниями Апостолов, — она впрочем содержит не все деяния и не всех их, но только одного, или двух, и притом немногочисленные, — он увидит, что больные, лежавшие на одрах, получали здоровье, как скоро достигала до них только тень этих блаженных, а многим из бесноватых не нужно было ничего, кроме одежд Павла, для избавления их от мучившего их демона. Если же кто станет называть это хвастовством и рассказыванием невероятных вымыслов, то видимого ныне достаточно для того, чтобы заградить и пристыдить хульные уста и остановить необузданный язык. Нет в нашей вселенной ни страны, ни народа, ни города, где бы не воспевались эти чудеса, которые не возбудили бы никогда удивления, если бы были вымыслами. Засвидетельствовать это можете вы сами; и нам не нужно даже брать у других удостоверения на эти слова, когда вы, враги наши, доставляете его нам. Скажи мне, почему какого–нибудь Зороастра и Замолксиса и по имени большинство не знают, а вернее — никто не знает, кроме некоторых немногих? Не потому ли, что все, рассказываемое о них, было вымыслом? А между тем и они, и составившие рассказ о них были, говорят, способны — первые изобретать и совершать чародейства, последние — прикрывать ложь вероятностью рассказа. Но все бывает напрасным и тщетным, когда предмет рассказа гнил и ложен; равно как, когда он крепок и истинен, напрасным и тщетным бывает опять все придумываемое врагами для его опровержения, потому что сила истины не нуждается ни в какой помощи, и, хотя бы тысячи угашали ее, она не только не исчезает, но чрез тех самых, которые стараются повредить ей, выступает блистательнее и возвышеннее, посмеваясь над неистовствующими и тщетно изнуряющими самих себя.

События наши, которые вы называете вымыслом, старались опровергнуть и тираны, и цари, и непобедимые на словах софисты, даже философы, и чародеи, и волхвы, и демоны, — «и ослабел», по слову пророческому, «язык их, и раны от них — (то же, что) стрелы младенцев» [16] (Пс. 63:8–9). Цари получили только ту выгоду от козней против нас, что приобрели себе у всех славу свирепости; в ярости против мучеников увлекшись до жестокости противоестественной, они бессознательно подвергли себя бесчисленным порицаниям. А философы и искусные риторы, пользовавшиеся у большинства великой славой, одни за (свою) почтенность, а другие за красноречие, после борьбы с нами сделались смешными и стали считаться нисколько не лучшими болтающих попросту детей. Из столь многих племен и народов они не смогли переубедить ни мудрого, ни глупого, ни мужчины, ни женщины, ни даже малого дитяти, а написанное ими так смешно, что и самые книги их давно уничтожились, большая же часть, как только появились, уже и исчезли. Если же где и находится что–нибудь сохранившимся, то находят это сохранившимся у христиан, — так далеки мы от того, чтобы опасаться вреда какого–либо от их козней, так посмеваемся великой изысканности их ухищрений! Как не боялись бы мы — впрочем и показали мы это, — если бы у нас были тела адамантовые и нетленные, брать руками скорпионов, змей и огонь, так и теперь, когда Христос так настроил нам души и веру, мы не страшимся иметь при себе яды врагов. И если нам повелено попирать ногами змеев, скорпионов и всякую тиранию диавола. то тем более червей и жуков, а таково различие между вредом от них и кознями лукавого демона.

3. Таковы наши дела; а что касается до ваших, то против них никто никогда не воевал, так как непозволительно христианам ниспровергать заблуждение принуждением и насилием, но (заповедано) — убеждением, словом и кротостью совершать спасение людей. Поэтому ни один царь из принявших учение Христово не издавал против вас таких указов, какие выдумали против нас служившие учению демонов. Однако, наслаждавшееся таким спокойствием и никогда никем не тревожимое заблуждение языческого суеверия само собой угасло и само собой распалось, подобно тому, как тела, подвергшиеся продолжительной чахотке, не испытывая ни от кого вреда, сами собой тлеют и, разлагаясь, мало-помалу уничтожаются. Так, хотя этот сатанинский смех еще не совсем истреблен с земли, но и то, что уже совершилось, достаточно для того, чтобы уверить вас и касательно будущего. Когда большая часть уже разрушена в такое короткое время, то никто не подымет спора об остальном. Когда город взят, и стены разрушены, и места совещаний, зрелищ и гуляний сожжены, и все взрослые умерщвлены, тогда никто, при виде полусожженных портиков и стоящих еще частей немногих зданий, со старухами и малыми детьми, не станет спорить с победителем. преодолевшим большее, что будто бы он не может сделать остального. А дела рыбарей не таковы, но процветают с каждым днем, хотя достигли они нашего времени не на свободе и в спокойствии, а среди скорби, преследований и борьбы. Язычество, распространенное по всей земле и владевшее душами всех людей, после такой силы и возрастания, так наконец разрушено силой Христовой; а наша проповедь не тогда стала иметь врагов, когда везде распространилась и утвердилась, но прежде, чем укрепилась и укоренялась в душах слушателей, с самого начала должна была противостать всей вселенной, «против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы» (Еф. 6:13), потому что, когда еще не разгорелась хорошо искра веры, потекли на неё реки и бездны со всех сторон. А вы знаете, что не все равно, вырывать ли растение, укоренившееся множеством лет, или только что посаженное в землю. Но и при таком положении дел, хотя, как я сказал, эту еще малую искру благочестия затопило море противников, она не только не погасла от него, но, становясь больше и светлее, скоро проникала всюду, легко разрушая и истребляя дела врагов, а дела своих возвышая и поднимая до неизреченной высоты, не смотря на то, что ей служили люди незначительные и неизвестные. Причиной же этого были не речи и чудеса рыбарей тех, но действовавшая в них сила Христова. В числе совершавших это один был скинотворец — Павел, а Петр — рыбарь; таким простым и уничиженным людям никогда не пришло бы и выдумать что–нибудь подобное, разве только кто скажет, что они с ума сошли и безумствовали. Но что они не безумствовали, ясно как из того, что они совершили словами, так и из того, что еще и ныне верят им. Так никогда не лгали и так просто не хвалились. И, как я сказал вначале, кто хочет обмануть, тот конечно лжет, но лжет не так, чтобы это было явно для всех. Если и по совершении событий, когда свидетельствуют о достижении цели столь многие, частью уверовавши и в те времена, частью в последующее время повсюду прославляя это, не только у нас, но и у варваров, и у людей еще более диких, — находятся все–таки иные, которые после столь многих доказательств и после, так сказать, свидетельства целой вселенной, не верят этим событиям, и притом многие без всякого испытания и исследования — то кто вначале, не видев таких дел и не имея достоверных о них свидетельств, принял бы душой эту веру? Да что вообще и побудило бы апостолов выдумать и составить нечто подобное? Не полагались же они ни на силу слова (как и полагаться, если иной из них совсем не знал и грамоты?), ни на обилие богатства, так как они едва имели необходимую пищу и оба жили трудом рук своих. Не кстати им было высокомудрствовать и по знаменитости рода, так как об отце одного из них мы даже не знаем, кто он был, — до того он был незнатен и неизвестен, а Петров отец, хотя известен, но имеет только то преимущество пред другим, что Писание сделало лишь известным для нас его имя, и то ради сына. Если же кто захочет узнать страну и народ, то найдет, что один киликиянин, а другой гражданин незнатного города, или лучше не города, а последнего селения — Вифсаиды; так называется местечко в Галилее, из которого происходил этот блаженный. А кто услышит и об их ремеслах. то увидит, что и в них не было ничего великого и важного, так как хотя скинотворец почтеннее рыбаря, но ниже остальных ремесленников. Откуда же, скажи мне, откуда взяли они смелости разыграть такую сцену? Какими воодушевлялись они надеждами? На что полагались? Не на удочку ли и крючок, или на нож и шило? Не удавитесь ли сами вы, где–либо вдали, или не броситесь ли в пропасть, навлекая на себя упрек в таком безумии?

4. Но, если хотите, положим по вашему, что и невозможность эта стала возможна, что один, пришедши с озера, говорит: тень моего тела воскрешает мертвых; а другой, убежав от кож скинотворческой швальни, хвастает тем же самым относительно своих одежд: кто из слушающих это был бы так безумен, чтобы в таких делах поверить голым словам? Почему же никто из художников того времени никогда не говорил о себе ничего подобного, или кто–нибудь другой об нем? А если бы наши чудеса были вымыслом, то естественно было ожидать, что жившие после апостолов легче стали бы лгать подобным же образом. Они не имели пред собой примера других, чтобы надеяться на успех вымысла; а жившие после них, глядя на них, скорее решались бы на вымысел, когда пример первых побуждал бы вторых действовать смело, как будто на земле нет никого имеющего ум, но все пришли исступление и безумие, и как будто всем желающим возможно и говорить о себе, что угодно, и находить этому веру. Пусты, смешны и свойственны языческой глупости такие речи. Как, если бы кто–нибудь вздумал стрелять в небо, чтобы рассечь его своими стрелами, или вычерпывать океан, чтобы опустошить его своими руками, то каждый из образованных стал бы смеяться над ним, а более степенные и оплакали бы его обильными слезами; так точно и когда язычники возражают нам, можно и смеяться над ними и плакать, потому что они берутся за дела гораздо более трудные, нежели тот, кто надеется ранить небо и исчерпать бездну. Свет никогда не будет мраком, пока он свет; и истина наших дел не будет опровергнута, потому что она — истина, а сильнее ее нет ничего. Итак, всякий не сошедший с ума и не безумный согласится, что и древнее, известное нам по слуху, достоверно не менее настоящего и видимого нами; а чтобы еще более возвысить нашу победу, я хочу рассказать об одном дивном событии, совершившемся при нашем поколении. Но не смущайтесь, если я, обещаясь рассказать о чуде, бывшем при нас, начну рассказ повествованием из древней истории, потому что я не остановлюсь на нем только одном и не о таком древнем буду говорить, которое чуждо новейшему событию: оба они имеют отношение между собой и разрывать последовательность их нельзя, как вы сами хорошо узнаете, выслушав самые события.

5. При наших предках был один царь; я не могу говорить, каков был этот царь в остальном, но, услышав о злодеянии, на которое он дерзнул, вы поймете, как и в остальном был жесток нрав его. Какое же было это злодеяние? Один народ, воевавший с этим царем, решился прекратить войну, чтобы и других не убивать и самим больше не быть убиваемыми от других, освободиться от хлопот, опасностей и страха, довольствоваться своим состоянием и не искать ничего большего, так как лучше без опасения наслаждаться умеренным, нежели стремясь к большему быть всегда в страхе и трепете, всю жизнь делать зло другим и себе получать (то же) от других. Итак, решившись прекратить войну и жить спокойно, они надумали скрепить это благо твердым договором и надежными условиями. И заключив договор и обменявшись клятвами, старались сверх того убедить своего царя, что если бы он отдал своего сына, совсем еще ребенка, надежным залогом мира, то внушил бы прежним врагам своим уверенность и доставил им доказательство собственного настроения, — что искренно он заключает мир с ними. Такими речами они убедили его и царь отдал своего сына, как думалось ему, друзьям и союзникам, но, как показал конец, свирепейшему из всех зверю. Взяв по закону дружбы и договора это царское дитя, враг все разом попрал и ниспроверг — и клятвы, и условия, и стыд пред людьми, и благоговение пред Богом, и жалость к возрасту; ни юность отрока не смягчила этого зверя, ни следующий за такими преступлениями суд не устрашил этого дикаря, не повлияли на него и слова отца, отдавшего сына, которыми тот, вручая сына, вероятно просил его, умоляя содержать его с великой заботливостью, называя его отцом дитяти и убеждая воспитывать и содержать его так, как бы он сам родил его, и сделать его достойным благородства своих предков, и при этих словах вложив правую руку сына в правую руку убийцы, и потом расставшись со слезами. Ни о чем потом не думал этот злодей, но вдруг, выбросив все из души своей, совершает убийство, преступнейшее из всех убийств. Подлинно, такое злодеяние хуже и детоубийства; свидетелями вы сами, которые, — если только по моим чувствам можно заключать о ваших, — не столько скорбели бы, если бы услышали, что он убил собственного сына, так как тогда казались бы ниспровергнутыми вместе с общественными законами и законы природы, а здесь вместе сошлось многое, что своим множеством преодолевает и естественное влечение. Когда я представлю себе мальчика, не сделавшего другому никакого зла, отданного отцом, отторгнутого от прародительского царства, променявшего собственную роскошь, славу и честь на жизнь в чужой стране, для того чтобы злодею можно было быть уверену в твердости договора, и потом подвергшегося дурному от него обращению, лишившегося для него домашних удовольствий и наконец убитого им, то я испытываю противоположные чувствования, душевное томление и досаду, из которых одно происходит от гнева, а другое от скорби. А когда я представлю себе, как этот злодей вооружается, поднимает меч, берет юношу за шею, и той самой рукой, которой принял залог, вонзает в нее меч, то я рвусь и задыхаюсь от гнева. Опять же когда посмотрю на юношу, испугавшегося и трепещущего, испускающего последние вопли, призывающего своего отца и называющего его виновником этого, приписывающего убийство не тому, кто вонзает ему меч в горло, но своему родителю, не имеющего возможности ни убежать, ни отмстить за себя, но тщетно укоряющего своего отца, и наконец принимающего удар, от которого он содрогается, бьется на полу и обагряет землю потоками крови, тогда терзается моя внутренность, помрачается ум и какая–то густая мгла скорби разливается в глазах. Но этот зверь не чувствовал ничего такого, а как будто намеревался зарезать ягненка или теленка, так относился и к этому гнусному убийству. И когда мальчик, получив удар, лежал мертвым, убийца после преступления вновь начинает борьбу, стараясь последующим затаить прежнее. Может быть, кто подумает, что я скажу о погребении, или о том, что после убиения он не дал убитому и клочка земли; нет, я скажу о другом, еще более дерзком. Обагрив беззаконные свои руки такой кровью и совершив эту новую трагедию, этот бесстыдник, жестокий более самых камней, как будто не совершив вовсе никакой дерзости, пошел в церковь Божию. Быть может, некоторые удивляются,. как столь дерзкий не был поражен ударом от Бога, как Бог не послал на него свыше гром, не сжег пред входом бесстыдное лицо молнией. Но если некоторые думают так, то я хвалю их и удивляюсь их горячности, однако говорю, что в этом удивлении и похвалах есть у них не малый недостаток. Они справедливо вознегодовали на беззаконное убийство отрока и на столь дерзкое оскорбление божественных заповедей; но кипя гневом, не столько рассмотрели, сколько нужно увидеть. На небесах есть другой закон, много высший этого правосудия. Какой же это закон? Тот, чтобы на грешников не тотчас посылать наказание, но давать преступнику время и срок очиститься от грехов и посредством покаяния сравняться с теми, которые не совершили никакого зла, что именно и тогда показал Бог на этом злодее, хотя он не получил никакой пользы, но остался неисправимым. Человеколюбивый Господь, и это предвидевший, все–таки не презрел его, не оставил делать свое дело, а Сам и посетил больного и соделал, что было нужно для его выздоровления; но тот не захотел принять лекарство, а убил и врача, посланного к нему. Лекарство же и способ лечения были таковы.

6. В то время, когда дерзко совершалась эта бесчеловечная и жалкая драма, случилось, что нашей паствой управлял один великий и дивный человек, если только нужно называть его человеком; имя ему было Вавила. Этот человек, которому вверена. была тогда здешняя Христова церковь, благодатью Духа, не скажу — превосходил Илию и подражателя его Иоанна, чтобы не сказать слишком много, но достиг того, что нисколько не уступал в дерзновении этим доблестным мужам. Не тетрарха немногих городов, не царя одного народа, но того, который владел большей частью всей вселенной, этого самого человекоубийцу, который обладал многими народами, многими городами и бесчисленным войском, и был страшен везде как по величию своей власти, так и по дерзости своего нрава, он отлучил от церкви, как низкого и недостойного вовсе уважения невольника с такой твердостью и с таким бесстрашием, с каким пастух отделил бы от стада паршивую и больную овцу, препятствуя переходу болезни от больной на прочих. Он сделал это, подтверждая на деле слово Спасителя, что раб только тот, кто совершает грех, хотя бы он имел на голове своей тысячи венцов, хотя бы казался владыкой всех людей на земле; а кто не сознает за собой ничего худого, тот, хотя бы считался в ряду подданных, царственнее всех царей. Таким образом подначальный распоряжался начальником, и подчиненный судил владеющего всеми и произносил осуждающий его приговор. А ты, слыша это, не пропускай сказанного без внимания: уже это известие, что царя изгнал из преддверия храма некто из подчиненных его власти, само по себе достаточно для того, чтобы возбудить и поразить душу слушателей. Если же хочешь в точности понять все это дивное событие, то не слова голые слушай, но представь себе копьеносцев, щитоносцев, военачальников, вельмож, живущих в царских чертогах и поставленных над городами, пышность предшествующих, множество сопровождающих, скороходов, всю остальную свиту; потом среди них самого (царя), идущего с великой надменностью и кажущегося еще более величественным от одежд, багряницы и драгоценных камней, покрывающих всю правую сторону и застежку хламиды и блистающих от диадемы на самой голове. Но не останавливай на этом свою картину, а представь далее себе и раба Божия, блаженного Вавилу, смиренный его вид, простую одежду, сокрушенную душу и ум чуждый дерзости. И тогда, нарисовав и противопоставив так их обоих, ты хорошо поймешь это дивное событие, или — лучше сказать — и тогда ты не во всей точности воспримешь его: этого дерзновения не может представить никакое слово, ни зрелище, но один только опыт и применение его. Твердость этой доблестной души может хорошо понять только тот один, кто сам может достигать одинаковой с ним высоты дерзновения. Как подошел старец? Как он растолкал копьеносцев? Как открыл уста? Как говорил? Как обличал? Как положил правую руку на грудь, еще пламеневшую гневом и дышавшую убийством? Как отлучил человекоубийцу? Ничто из происходившего тогда не устрашило его и не удержало от намерения. О, непреклонная душа и высокий ум! О, небесные помыслы и ангельская твердость! Как будто все то великолепие он видел только написанным на стене, — так невозмутимо совершал все это доблестный муж! Он наставлен был божественным учением, что все предметы мира суть тень и сновидение, и даже ничтожнее их. Посему ничто подобное не устрашило его, но еще более ободряло; то зрелище видимого переносило душу его к вышнему Царю, сидящему на херувимах и видящему бездны, к престолу славному и высокому, к воинству небесному, к мириадам ангелов. к тысячам архангелов, к седалищу страшному, к судилищу нелицеприятному, к реке огненной, к самому Судии. Поэтому, переселив всего себя с земли на небо, как бы предстоя тому Судии и слыша Его повеление изгнать из священной паствы преступника и злодея, — он изгнал его и отлучил от прочих овец и не обращал внимания ни на что видимое и кажущееся страшным, но, весьма мужественно и благородно отлучив его, защитил оскорбляемые им законы Божии. Какой же, должно ожидать, смелостью отличался он в отношении к остальным? Тот, кто с такой властью относился к царю, кого из прочих побоялся бы? Я предполагаю, или — лучше — не предполагаю, а уверен, что этот муж никогда ни делал, ни говорил ничего в угождение или по вражде, но и в отношении к страху, и в отношении к более сильному — к лести, и в отношении ко всему подобному, чего много между людьми, оставался доблестным и мужественным, и никогда ни мало не нарушал правого суда. И если «одежда и осклабление зубов и походка человека показывают свойство его» (Сир. 19:27), то гораздо более подобные подвиги достаточно могут показать нам всю добродетель остальной жизни; и нужно удивляться в нем не только смелости, но и тому, что он простер смелость до такой степени, и тому, что с другой стороны отнюдь не довел ее до излишества.

7. Такова мудрость Христова: она не позволяет ратоборствовать ни слишком мало, ни слишком много, но во всем соблюдает соразмерность. Между тем св. Вавила мог бы, если бы захотел. пройти и дальше. Тому, кто отказался от жизни (а он и не начинал бы дела, если бы не вооружился такими мыслями), — свободно можно было сделать все, и осыпать царя оскорблениями, и сорвать с его головы диадему, и нанести удары в лицо, когда уже положил свою руку на его грудь. Но он не сделал ничего такого: его душа была проникнута духовной солью, почему он и не делал ничего тщетно и напрасно, а все с правильным разумным суждением и здравым расположением, не так, как мудрецы языческие, которые никогда не бывают дерзновенными в меру, а всегда, так сказать, или больше или меньше надлежащего, так что никогда нельзя приписать им мужества, но всегда неразумные страсти: или робость, когда они недостаточно смелы, или, когда они преступают меру, то все замечают в них надменность и тщеславие. Но не так этот блаженный: он не просто пришедшее на ум делал, но, все тщательно разобрав и сообразив свои мысли с законами божественными, потом и приводил их в исполнение. Посему он не на поверхности только делал надрез, чтобы не осталась большая часть пораженного болезнью, но и не глубже надлежащего, чтобы излишеством разреза опять не повредить здоровья, но, сообразив разрез с болезнью, производил превосходное врачевание. Поэтому я смело могу сказать, что он был чист и от гнева, и робости, и гордости, и тщеславия, и вражды, и страха, и лести.

А если надо сказать и нечто странное, то я удивляюсь этому блаженному не столько за то, что он решился противостать ярости властителя, сколько за то, что понял, в какой мере надо было это сделать, и ничего лишнего ни сделал, ни сказал. Что последнее удивительнее первого, можно видеть из того, что многие первого достигли, а последнего не могли сделать, так как просто быть дерзновенным свойственно часто и обыкновенным людям, но чтобы оказывать себя таким сколько должно, в надлежащее время, с приличной соразмерностью и с благоразумием, для этого требуется душа весьма великая и дивная. Так и Семей весьма сильно порицал блаженного Давида и назвал его убийцей (2 Цар. 16:7); но я не могу назвать этого дерзновением, а — невоздержностью языка, дерзостью ума, необузданностью, неразумием, всем скорее, нежели дерзновением. Я думаю, тому, кто хочет быть обличителем, должно как можно дальше отклонять душу свою от дерзости и гордости и показывать силу свою только в сущности слов и дел. Так и питомцы врачей, когда им нужно разрезывать загноившиеся члены, или остановить в них воспаление, приступают к врачеванию, не приводя себя наперед в гнев, а напротив тогда особенно и стараются сохранить ум свой в надлежащем спокойствии, чтобы его смущение не повредило их искусству. Если же тот, кто хочет лечить тело, имеет нужду в таком спокойствии, то врачующего души, в какое, скажи мне, поставим мы состояние и какого потребуем от него любомудрия? Очевидно, гораздо большего, такого, какое показал этот доблестный мученик. Он, как бы полагая нам некоторые правила и законы, чтобы от них нам и в остальном заимствовать соразмерные указания, так отверг того несчастного от священной ограды. И по–видимому, один подвиг совершен был; но если кто вникнет в него и тщательно рассмотрит со всех сторон, то найдет в нем вместе еще и другое и третье доброе дело и великое сокровище пользы. Хотя изгнанник тогда был один, но пользу через него получили многие. В подвластной тирану области (а это была большая часть вселенной), — все неверующие были поражены и удивились, узнав, какое дерзновение сообщает Христос рабам Своим, осмеивали свое раболепство, неволю и унижение, видели, сколько различия между благородством христиан и постыдным состоянием язычников. У них те, которым вверено попечение о храмах, служат больше царям, нежели богам и идолам, и из страха к ним сидят при своих истуканах, так что злые демоны царям обязаны благодарностью за оказываемую им честь. Как скоро случится кому–нибудь, не разделяющему их образа мыслей, достигнуть этой власти, то всякий, входящий в идольские храмы, увидит по стенам везде растянутые ткани пауков и пыль, лежащую на истукане в таком количестве, что не видно ни носа, ни глаза и никакой другой части лица; а из жертвенников от одних остаются только остатки, большая же часть разрушена, другие же со всех сторон окружает такая высокая трава, что незнающий может принять видимое им за кучу сора. Причиной же то, что прежде им можно было воровать, сколько хотели, и кормиться посредством служения истуканам, а теперь для чего они станут мучить себя? Сидя при идолах и изнуряясь, они не ожидают от них никакой награды, потому что это — дерево и камни, побуждение же оказывать идолам притворное служение, т. е. честь от властителей, уничтожилось, когда цари сделались благоразумными и стали поклоняться Сыну Божию.

8. Не так бывает у нас, а совершенно напротив. Когда восходит на царский престол кто–нибудь, согласный с нами в исповедании Бога, тогда христиане бывают более равнодушны к своим делам: так далеки они от того, чтобы укрепляться человеческими почестями; а когда получит власть человек нечестивый, везде преследующий нас и подвергающий бесчисленным бедствиям, тогда наше положение становится превосходным и более блистательным, тогда время доблестей и трофеев, тогда случай достижения венцов, похвал и всякого отличия. Если же кто–нибудь скажет, что и теперь есть города, оказывающие такое же суеверие в безумном почитании идолов, то во–первых насчитает немного и небольших, а кроме того и не ослабит этим наших слов. Предмет тот же, только вместо царя жители города воздают им такую же честь; и причина служения — пирушки, попойки вседневные и всенощные, флейты и тимпаны, срамные без всякого стыда речи, и еще более срамные дела, лопание от обжорства, неистовствование от пьянства и впадение в постыднейшее бешенство; этими позорными издержками поддерживается еще и сохраняется падающее заблуждение. Богатейшие, собирая людей, которые из–за бездельничания мучатся голодом, содержат их в виде паразитов и собак, питающихся от стола, набивают бесстыдное чрево их остатками от беззаконных пирушек, и пользуются ими так, как хотят. А мы, раз навсегда возненавидев ваше безумие и беззаконие, не кормим людей, живущих в праздности и потому необходимо страдающих от голода, но убеждаем их трудами доставлять содержание и себе и другим; тем, которые увечны телом, мы позволяем пользоваться только необходимой пищей от людей достаточных; а пирушки, попойки и всякое остальное безумие и бесстыдство у нас изгнаны, и вместо этого введено, «что только честно, что чисто, что справедливо, что достославно, что только добродетель и похвала» (Флп. 4:8). И все прочее, что хвастливо рассказывают о бывших у них философах, доказывает их тщеславие, дерзость и свойства детского ума. У нас никто не заключал себя в бочку и не расхаживал по площади, одевши рубище. Такие действия, хотя кажутся удивительными и сопряжены с великим трудом и крайними страданиями, но не заслуживают никакой похвалы. Вот злоба диавола: служащих ему он предает таким трудам, которые и мучат обольщенных и делают их смешными больше всех, так как труд, не приносящий никакой пользы, не заслуживает никакой похвалы.

И ныне есть люди испорченные и исполненные бесчисленных пороков, которые показывают гораздо больше того философа: одни из них глотают острые отточенные гвозди, другие жуют и проглатывают подошвы, иные решаются на дела и этих еще худшие; но хотя подобное гораздо удивительнее бочки и рубища, мы не одобряем этого, равно как и того, а наравне с тем философом порицаем и оплакиваем и их и всех, понапрасну совершающих подобные прельщения. Но он показал великое дерзновение пред царем? Посмотрим и великое это дерзновение, не пустее ли и оно прельщения с бочкой. Какое же дерзновение? Когда, македонянин шел на персов и ставши пред ним побуждал объявить, не имеет ли он в чем нужды, то он отвечал: ни в чем, кроме того, чтобы царь не затенял его, так как философ грелся тогда на солнце. Вы не стыдитесь? Не закрываетесь? Не уходите зарыться где–нибудь в землю, превозносясь тем, чего следовало бы стыдиться? Не гораздо ли было бы лучше, надев на себя одежду взрослого, быть деятельным и попросить тогда у царя чего–нибудь полезного, нежели сидеть в рубище и греться, подобно маленьким грудным детям, которых мамки, вымыв и намазав, кладут для того же, для чего сидел тогда и философ, прося себе милости, какой могла бы просить жалкая старуха? Но, может быть, удивительно его дерзновение? Напротив, ничего нет страннее его. Хорошему человеку нужно все делать для общей пользы и для исправления жизни других; а просьба о том, чтобы не заслоняли солнца, спасла ли какой город, какой дом, какого мужчину, какую женщину? Покажи пользу от этого дерзновения, как мы показали ее относительно мученика и в последующем покажем ее еще яснее.

9. Между тем (св. Вавила) наказал беззаконника, — настолько, насколько можно священнику наказать, — обуздал высокомерие начальствующих, охранил от колебания законы Божии, совершил отмщение за убитого злобно юношу, отмщение самое тяжелое из всех для имеющих ум. Вы, конечно, помните, как в то время, когда я говорил об убийстве, каждый из слушателей воспламенялся, желал взять злодея в свои руки. и молился, чтобы откуда–нибудь явился мститель за убийство. Это и сделал тот блаженный и наложил на него наказание, приличное и достаточное для его вразумления, если бы он не был совершенно бесчувственным; не просил он царя отступить и не заслонять согревавшее его солнце, но бесстыдно вторгавшегося в священную ограду и все приводившего в смятение отогнал от дворов Господних, как какого–нибудь пса и раба непотребного. Видишь ли, что не хвастаясь говорил я, доказывая, что дивные дела ваших философов — он обличил как дела детского ума? Но, скажешь, тот синопянин (Диоген) был и целомудрен, и жизнь проводил в воздержании, не вступал даже и в законный брак. Прибавь же: как и каким образом? Но ты не прибавишь этого, а охотнее лишишь его похвал за целомудрие, нежели скажешь, каково было его целомудрие: так оно было гнусно и полно великого срама. Я мог бы указать на болтовню и других, на их пустые и постыдные дела; в каком отношении полезно, скажи мне, питаться человеческим семенем, как делал стагирит (Аристотель)? Какая польза смешиваться с матерями и сестрами, как установил вождь стоической философии (Зенон)? И о начальнике академии и его учителе и о других, которых еще более почитают, я доказал бы, что они постыднее и этих, и педерастию, которую они считают чем–то почтенным и относящимся к любомудрию, я раскрыл бы, сняв всякое иносказание, если бы наше слово не вышло слишком длинным, и не поспешало к другому предмету, и если бы не обличались достаточно и по одному смешные стороны всех их.

В самом деле, когда главный из них, которого философия была, по–видимому, строже и по свободе речи и по воздержанию, является столь постыдным, нелепым и неумеренным (говорил же он, что питаться человеческой плотью дело безразличное), то какие у нас будут еще разговоры с остальными, если стоявший во главе этого занятия и блиставший больше прочих оказался для всех столь смешным, незрелым и неразумным? Возвратимся поэтому к тому, от чего мы отступили, заведя речь об этом. Блаженный таким образом обуздал неверных, а верных сделал более благоговейными, не только частных людей, но и воинов, и военачальников, и градоначальников, показав, что и царь, и последний из всех у христиан суть только одни имена, и что носящий диадему будет ничем не лучше самого последнего, когда он должен быть обличен и наказан. Кроме того он заградил уста всем тем бесстыдникам, которые говорят, что у нас все хвастливые вымыслы, показав на деле апостольское дерзновение и научив, что и в древности без сомнения были такие же мужи, когда проявление знамений давало им еще большую власть. Есть и третий немаловажный подвиг: у имеющих впоследствии священствовать и царствовать — у последних он смирил умы, а у первых возвысил, показав, что получивший священство есть более властный блюститель над землей и над совершающимся на земле, нежели носящий багряницу, и что надобно не уменьшать величие этой власти, но скорее отказываться от жизни, нежели от прав, которые Бог свыше уделил в жребий этой власти. Умерший таким образом мог бы и по смерти приносить пользу всем, а покинувший свой пост не только по смерти не приносит никому пользы, но и при жизни делает большую часть подвластных ему более слабыми, и у внешних становится предметом презрения и посмеяния. Отшедши же отсюда, он с великим стыдом и унижением предстанет престолу Христову, а оттуда опять повлекут его в печь приставленные к тому силы. Посему некое мудрое слово и увещевает: «не будь лицеприятен против души твоей» (Сир. 4:26). Если же не безопасно лицемерить, когда обижают человека, то какого наказания не будет достоин тот, кто молчал и не обращал внимания, когда были оскорбляемы законы божественные? Вместе с этим он преподал и еще иной добрый урок, не меньший тех, — что каждый должен делать свое дело, хотя бы никто не получал от того пользы. И он сам тогда не принес никакой пользы царю своим дерзновением, однако исполнил все свое дело и не опустил ничего.

Но больной по собственному безумию погубил искусство врача, с великим гневом отняв лекарство от раны. Точно для нечестия недостаточно было убить и бесстыдно вторгнуться в храм Божий, — он к убийству прибавил другое убийство, как бы стараясь превзойти первое вторым и вместе затмить. предшествовавшие страдания чрезмерностью последующих (таково–то неистовство диавола, — что он соединяет и противоположное), и через это обоим этим убийствам он дал ту особенность, что между ними есть некоторое соответствие. Первое убийство, т. е. отрока, более второго жалко; а второе, т. е. блаженного Вавилы, более первого преступно. Душа, однажды вкусившая греха и пришедшая в бесчувственное состояние, более и более увеличивает свою болезнь. Как искра, упавшая в огромный лес, тотчас зажигает попавшееся ей, но не останавливается на одном только этом, а распространяется и на все прочее, и чем более обнимает своим пламенем, тем большую приобретает силу для истребления остального, так что множество объятых огнем дерев бывает как бы засадой для имеющих быть объятыми, оттого что пламя в охваченном всегда находит оружие против остающегося еще, — такова и природа греха: когда он займет помыслы чьей–нибудь души и не будет никого, кто прекратил бы это зло, то, простираясь далее, он становится более тяжким и трудноистребимым; поэтому–то грехи последующие часто бывают упорнее прежних, так как душа от прибавления последующих более и более надмевается гордостью и презрительностью, и через это собственную силу ослабляет, а силу греха питает. Так многие, сами того не замечая, впадали в грехи всякого рода, потому что не погашали начинавшегося пламени. Так и этот несчастливец прибавил к прежним грехам другие, более тяжкие. После того, как погубил того юношу, он от убийства устремился к оскорблению храма, а отсюда опять идя далее этим путем, вооружился безумно против священства, и связав святого железными узами и ввергнув в темницу, таким образом мстил ему, подвергая его наказанию за благодеяние, и за что должно было прославить его, увенчать и почитать более родителей, за то заставил его терпеть узы злодеев. подвергая страданию от этих уз.

10. Таким образом, как я сказал, грех, начавшись и не имея никого, кто препятствовал бы ему идти далее, становится неукротимым и неудержимым, подобно бешеным коням, которые, выкинув изо рта удила и сбросив всадника с хребта своего навзничь, бывают неудержимы для встречающихся, и, когда никто не останавливает их, в беспорядочном стремлении несутся в пропасть. Враг нашего спасения для того и приводит такие души в неистовство, чтобы, захватив их в отсутствие врачей, погубить и подвергнуть бесчисленным бедствиям. Так и больные телом, доколе позволяют врачам приходить к ним, имеют много надежды на выздоровление; но когда, впав в сумасшествие, начинают бить и кусать тех, которые хотят излечить их от болезни, тогда делаются неисцелимо больными, не по свойству болезни, а по отсутствию тех, которые могли бы избавить их от бешенства. В такое состояние привел себя и этот (царь): встретив врача, который хотел исцелить его рану, он тотчас прогнал его и отвел как можно дальше от своего дома. Здесь можно было событие с Иродом не только узнать по слуху, но и видеть глазами в большем объеме, так как диавол опять вывел его на зрелище жизни, только с большей торжественностью и обстановкой, на место тетрарха поставив царя и вместо одной вины давши делу двойное содержание, много более притом гнусное, сравнительно с первой, так что не по числу только, но и по самому свойству действий эта трагедия стала более блестящей. Не брак здесь оскорблялся, как там, и не из беззаконного смешения лукавый сплел это происшествие, но из преступнейшего осквернения детоубийством, из жесточайшего насилия и из беззакония, не в отношении к жене, но к самой святыне. Брошенный таким образом в темницу, блаженный радовался узам своим, но скорбел о погибели того, кто связал его. Ни отец, ни воспитатель, когда приобретают известность вследствие пороков и неудач — первый своего сына, а второй ученика, не испытывают от этой известности чуждого печали удовольствия. Поэтому и блаженный Павел говорил коринфянам: «молим Бога, чтобы вы не делали никакого зла, не для того, чтобы нам показаться, чем должны быть; но чтобы вы делали добро, хотя бы мы казались и не тем, чем должны быть» (2 Кор. 13:7). Так и для этого дивного мужа вожделеннее наград за узы было тогда спасение ученика и то, чтобы ученик, вразумившись, лишил его этих похвал, или лучше, чтобы он вовсе не впадал в такую развращенность. Святые не хотят, чтобы венцы им сплетались из чужих несчастий; если же не хотят из чужих, то тем более из несчастий, случающихся со своими. Потому и блаженный Давид после трофеев и победы сетовал и плакал, так как эта победа соединена была с несчастьем его сына; и отправлявшимся военачальникам заповедал многое в защиту этого мятежника, желавших убить его удерживал, говоря: «сберегите отрока Авессалома» (2 Цар. 18:5), и, когда тот пал, оплакивал его и с стонами и горькими слезами призывал своего врага.

Если же плотский отец так чадолюбив, то тем более духовный. А что духовные отцы попечительнее отцов плотских, послушай Павла, который говорит: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:29). Впрочем здесь представляется нам равенство; хотя (плотские) отцы едва ли могут произносить такие слова, но допустим, что они достигают и до этого, — а нам нужно доказать нечто большее. Чем же мы докажем это? Тем же опять сердцем и словами законодателя (Моисея). Что же говорил тот? «прости им грех их, а если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал» (Исх. 32:32). Ни один отец, которому можно наслаждаться бесчисленными благами, не пожелал бы подвергнуться наказанию вместе с детьми; но апостол, как живший под благодатью, и такую любовь еще усиливает ради Христа. Он желал не вместе с другими подвергнуться наказанию, как тот, но молился о своей погибели ради того, чтобы другим удалось спастись, говоря: «я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим. 9:3). Таково благосердие и сострадание в душах святых! Поэтому и св. Вавила более и более терзался в сердце, видя, что царь идет далее и далее к погибели. И что делал он, делал не только страдая за храм, но и по чувству любви к царю, потому что кто наносит оскорбление служению Божию, тот нисколько не вредит ему, а на себя навлекает бесчисленные бедствия.

11. Посему этот чадолюбивый отец, видя, что наглец в ярости стремится в пропасть, старался удержать его безумное стремление, как какого–нибудь необузданного коня, поспешая укоризной оттолкнуть его назад. Но тот несчастный не допустил этого; а, закусив удила и сопротивляясь, предавшись гневу и бешенству вместо правых помыслов, бросился в бездну крайней погибели; выведя святого из темницы, он приказал отвести его связанным на смерть. Действительно совершавшееся было противоположно тому, что было видимо. Связанный разрешался разом от всех уз и железных и тех, которые еще крепче, т. е. от забот и трудов, и от всего прочего, окружающего нас в этой тленной жизни; а тот, кто казался свободным от железа и стали, облагался другими более тяжелыми узами, связываемый цепями грехов. Итак, готовясь быть убитым, блаженный завещал, чтобы тело его погребено было вместе с железными оковами, указывая, что и кажущееся позорным, когда оно ради Христа, бывает почтенно и славно, и что испытывающему это не только не нужно скрываться, но нужно еще хвалиться этим. И в этом он подражал блаженному Павлу, который со всех сторон показывал свои язвы, узы, цепь, хвалясь и величаясь тем, чего другие стыдились. А что стыдились, это сам он сделал ясным для нас своей защитительной речью перед Агриппой. Когда тот сказал: «ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином», то Павел отвечал: «молил бы я Бога, чтобы мало ли, много ли, не только ты, но и все, стоящие вокруг [17], сделались христианами [18], кроме этих уз» (Деян. 26:28–29); этого он не прибавил бы, если бы вещь эта не казалась для многих позорной. А святые, любя Владыку, с великим усердием принимали страдания за Владыку и становились от них более радостными. Так один говорит: «радуюсь в страданиях моих» (Кол. 1:24); а Лука говорит это же самое о прочем хоре апостолов: после многих бичеваний они ушли, говорит, «радуясь, что за имя Христово удостоились принять бесчестие» (Деян. 5:41). Итак, чтобы кто–нибудь из неверных не подумал, будто его подвиги были следствием необходимости и унижения, он велит погребсти с телом и самые знаки этих подвигов, выражая, что они ему весьма приятны и любезны, по сильной привязанности его к любви Христовой. И теперь лежат эти узы вместе с его прахом, внушая всем предстоятелям церквей, что хотя бы надлежало быть связанными, или быть убитыми, или потерпеть что бы то ни было, все они должны переносить охотно и с великим удовольствием, дабы не предать и не постыдить вверенной нам власти ни в малейшей части. Так блистательно кончил жизнь свою этот блаженный! Может быть кто подумает, что здесь и мы окончим слово, — потому что по окончании жизни не бывает поводов к подвигам и мужеству, подобно тому, как невозможно сплетать венки борцам, когда кончились состязания. Но так думать естественно язычникам, которые надежду свою ограничили настоящей жизнью; а мы, для которых здешняя смерть бывает началом другой радостнейшей жизни, далеки от такого мнения и предположения. И что — справедливо, мы яснее докажем в другом слове; пока же и деяния, совершенные доблестным Вавилой после смерти, достаточны для того, чтобы дать много веры нашему слову. После того, как он до смерти подвизался за истину, и до крови противоборствовал греху, и чтобы не оставить места, которое назначил ему великий Царь, отдал свою душу, и умер блистательнее всякого героя, его приняло небо, а тело, которое послужило ему в борьбе, приняла земля, и таким образом тварь разделила подвижника. Он мог бы быть преложен, подобно Еноху, или восхищен, подобно Илии, которым он подражал; но Бог, человеколюбивый и дающий нам бесчисленные случаи ко спасению, вместе с прочими путями проложил нам и этот, достаточно призывающий нас к добродетели, оставив пока у нас мощи святых. И подлинно, после силы слова второе место занимают гробы святых в деле возбуждения взирающих на них душ к такой же ревности; и когда кто предстанет где–нибудь пред такой гробницей, он тотчас начинает ясно чувствовать ее действие. Вид гробницы, проникая в душу, и поражает ее, и возбуждает, и приводит в такое состояние, как будто сам лежащий в ней молится вместе, стоит перед нами и мы видим его; и таким образом человек, испытывающий это, исполняется великой ревности и уходит отсюда, сделавшись иным человеком. Всякий может убедиться, что представление об умерших возбуждается в душах живых самыми местами (их погребения), если приведет себе на память людей плачущих, которые, как скоро приблизятся к гробницам умерших, то как будто видя стоящими вместо гроба самих лежащих в гробе, тотчас от входа начинают призывать их. А многие из одержимых невыносимой печалью поселялись навсегда при гробах умерших, чего они, конечно, не делали бы, если бы не получали некоторого утешения из созерцания самых мест. Но что я говорю о месте и гробе? Часто один взгляд на одежду умерших и одно слово их, пришедшее на ум, возбуждает душу и восстановляет слабеющую о них память. Поэтому Бог и оставил нам мощи святых.

12. А что я теперь вовсе не хвастая говорю это, но сделал это для нашей пользы, в этом достаточно удостоверяют как чудеса, каждодневно совершаемые мучениками, так и множество стекающихся к ним людей, не менее же того и доблестные дела этого блаженного, совершенные по смерти. После того, как он был погребен, как сам завещал, и прошло уже много времени после его погребения, так что в гробе остались только кости и прах, одному из последующих царей угодно было перенесть гробницу в это предместие — Дафну; угодно было потому, что Бог подвигнул к тому душу царя. Он, видя, что это место попало во власть распутных юношей и находится в опасности сделаться недоступным для более почтенных и желающих жить скромно, пожалел о бедственном его состоянии и послал ему защитника от оскорблений. Бог сделал это место прекрасным и привлекательным и по обилию вод, и по красоте, и по свойству земли, и по благорастворению воздуха, для того, чтобы мы не только отдыхали здесь, но чтобы и прославляли за это превосходного Художника; а враг нашего спасения, который всегда коварно обращает дары Божии во зло, наперед заняв это место толпой развратных юношей и жилищами демонов, разгласил о нем и некоторую постыдную басню, так что через нее приятное предместие было посвящено демону. А басня была следующая.

Дафна, говорят, была девица, дочь реки Ладона; представлять же реки рождающими и превращать существа рождающиеся в бесчувственные вещи и выдумывать много подобных небылиц всегда свойственно заблуждающимся. Эту–то благообразную девицу, говорят, увидел некогда Аполлон, и увидевши, почувствовал страсть к ней и в страсти погнался за ней, чтобы схватить, а она побежала и, добежав до этого предместия, остановилась; мать защитила ее от такого оскорбления, отверзла тотчас свои объятия и приняла девицу, а вместо нее произвела соименное ей растение; необдуманный любовник, потеряв предмет любви, стал обнимать дерево, присвоил себе и растение и место, сидел потом постоянно в этой местности и полюбил его и пристрастился к нему более всех мест на земле; а потом тогдашний царь повелел построить для него храм и жертвенник, чтобы демон мог утешать этим местом свое неистовство. Это — басня; но вред, происходивший от басни, уже не был басней. Так как развратные юноши раньше уже, как я сказал, осквернили красоту предместия, проводя там время в пирушках и попойках, то, желая усилить такое зло, диавол и басню эту выдумал и демона поселил, чтобы такая повесть еще более разжигала их распутство и нечестие. Для уничтожения таких зол наш царь нашел самое мудрое средство — переселить святого и послать к больным врача. Если бы повелением и властью царской был загражден путь в предместие жителям города, это показалось бы делом насилия, или — лучше — жестокости и великой грубости; а если бы прибавлено было, чтобы приходили сюда люди более скромные и воздержные, а невоздержных и распутных не пускали бы, то это повеление было бы невыполнимо, так как нужно было бы ежедневно производить суд, разбирая жизнь каждого; присутствие же блаженного оказалось единственным превосходным выходом из этих затруднений; (царь считал) мученика достаточно сильным для того, чтобы и разрушить силу диавола, и исправить развратность юношей, — и не обманулся в надежде. Как скоро кто приходит в Дафну и в преддверии предместия видит храм мученика, тотчас становится сдержаннее, подобно какому–нибудь юноше, увидевшему на пирушке наставника, стоящего подле и взглядом приказывающего с надлежащим благочинием и пить, и есть, и говорить, и смеяться, остерегаясь, чтобы, преступив меру, не посрамить своей чести; а сделавшись более благоговейным от этого созерцания, и представляя себе блаженного, он тотчас поспешает к гробнице, и придя туда, проникается еще большим страхом и, отвергнув всякое легкомыслие. окрыляется, и таким образом уходит. Тех, которые идут из города, мученик, встречая на пути, посылает с таким целомудрием отдохнуть в Дафне, только что не восклицая к ним такими словами: «радуйтесь Господу с трепетом» (Пс. 2:11), и прилагая апостольское слово: «итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию» (1 Кор. 10:31). А тех, которые по принятии пищи возвращаются в город, если им случится по рассеянности сбросить с себя узду и впасть в опьянение или неуместное невоздержание, он, приняв опять в свое пристанище нетрезвыми, не отпускает уходить домой с вредом от опьянения, но, вразумив страхом, возвращает их в то состояние трезвости, какое они соблюдали прежде, чем впали в опьянение. Подлинно, как бы легкий ветерок какой веет отовсюду на присутствующих в храме мученика, ветерок не чувственный и укрепляющий тело, но могущий проникать в самую душу, благоустрояющий ее во всех отношениях и свергающий с нее всякое земное бремя; он оживляет ее, обремененную и падающую, и делает более легкой.

13. Красота Дафны привлекает к себе и более ленивых; а мученик, как бы сидя на ловитве и подстерегая входящих, удерживает их некоторое время, и, приведя их сперва в порядок, отпускает так, что они после уже не распутно, а честно пользуются любимым местом. Так как одни из людей по нерадению, а другие по житейским заботам не хотят приходить к гробам мучеников, то Бог устроил, чтобы они были уловляемы таким способом и получали душевное врачевание; и бывает подобное тому, как если бы кто–нибудь больного, не принимающего полезных лекарств, перехитрил, примешав к лекарству какую–нибудь сласть. Таким образом с течением времени врачуемые приходят в такое состояние, что уже не одно только удовольствие, но и любовь к святому для многих делается побуждением к путешествию в это предместие; или — лучше сказать — более скромные приходят сюда только по одному этому побуждению, менее их скромные по тому и другому, а еще более этих несовершенные приходят только для одного удовольствия; но когда они придут, то призвавший их и угостивший своими благами мученик, хорошо вооружив их, не допускает им чувствовать ничего худого. И совершаемое здесь вразумление людей рассеянных и беспечных и как бы изъятие их из среды неистовства одинаково удивительно, как если бы кто–либо, попав в печь, не потерпел от огня ничего. Когда молодость и безрассудная смелость, вино и пресыщение сильнее пламени охватывают мысли, тогда роса от блаженного, нисходя через взоры в душу взирающих, погашает пламя, останавливает пожар и орошает ум великим благоговением. Так блаженный сокрушил насилие распутства; а как он угасил силу демона? Этим самым он прежде всего сделал бездейственным и его присутствие и вред от басни, а потом изгнал и самого демона. Но прежде, чем говорить о способе изгнания, прошу вас заметить то, что он не тотчас по прибытии своем изгнал его, а остававшегося его сделал недействующим, заградил ему уста и показал его безгласнее камней; преодолеть же его остававшегося было делом не менее важным, чем и изгнать его. Тот, кто всех повсюду обольщал прежде, не смел взглянуть и на прах блаженного Вавилы; такова сила святых: при жизни их не выносят ни теней их, ни одежд, а по смерти трепещут и гробниц! И если кто не верит делам, совершенным апостолами, тот, видя настоящее, пусть отстанет от своего бесстыдства. Тот, кто искони побеждал все у язычников, получив запрещение от мученика, как от владыки, прекратил свой лай и не издавал ни звука. Сперва, конечно, казалось, что он делает это потому, что не стал получать жертв и прочего служения. Таково именно свойство демонов, что, когда служат им смрадом жертв, дымом и кровью, то они приходят лакать, как кровожадные и прожорливые псы; а когда никто не доставляет им этого, то они как бы погибают каким–то голодом. Когда совершаются жертвоприношения и постыдные посвящения в таинства, — а таинства их суть не что иное, как непристойные любовные связи, деторастления, нарушения браков, разрушения семейств, не говорю уже на сей раз о преступных способах убийства и более убийств беззаконных вечерях, — когда совершается это, тогда они присутствуют и веселятся, хотя бы совершающие это были злодеи, или обманщики, или язва (сама); а лучше — другие никто и не совершают этого служения. Человек благоразумный, кроткий и честный не станет терпеть бесчинства и пьянства, и не будет ни сам говорить срамных слов, ни слушать какого–нибудь другого такого бесстыдника. В самом деле, если бы диавол заботился о человеческой добродетели и хотя мало внимания обращал на благоденствие прилепляющихся к нему, то, конечно, не искал бы ничего, кроме хорошей жизни и чистоты нравов, и оставил бы все постыдные пиршества; но так как для демонов нет ничего дороже погибели человеческой, то и понятно, что они и услаждаются, и почитаются тем, что обыкновенно извращает нашу жизнь и истребляет все доброе с самого основания.

14. Итак сначала казалось, что и этот (демон) потому же молчит, но впоследствии был он обличен, что связан был крепкой необходимостью. Сильный страх, напавший на него, как бы какая узда, препятствовал ему употреблять против людей обычное обольщение. Откуда это известно? Не смущайтесь; я приступаю к самому доказательству, после которого и привыкшим к бесстыдству невозможно будет с тем же бесстыдством отвергать ни древних чудес, ни силы мученика, ни слабости демона. Я не имею нужды объяснять это какими–нибудь предположениями и вероятными доводами, но представлю свидетельство об этом самого демона. Он сам нанес вам смертельный удар и пресек всю вашу дерзость в речах. Но не гневайтесь на него; не добровольно разрушил он свои дела, но сделал это вынужденный высшей силой. Как же это было и каким образом? Когда умер царь, перенесший мученика, тогда преемником этой власти объявил брата его тот, кто и первому прежде дал эту честь; впрочем и этот получает царскую власть без диадемы, потому что такая же степень власти принадлежала и умершему брату. Будучи же обманщиком и нечестивцем, он [19] сначала притворялся мыслящим по–христиански ради давшего ему власть; а когда этот окончил жизнь, то, сбросив наконец маску, он с открытой головой объявил и всем сделал известным суеверие, которого он тайно держался издавна, и послал по всей вселенной повеления возобновлять храмы идолов, восстановлять жертвенники, воздавать старинные почести демонам и доставлять им большие доходы из многих мест. Поэтому волхвы, колдуны, гадатели, наблюдатели полета птиц и ежемесячных перемен и производители всякого волшебства стеклись отовсюду с вселенной, и можно было видеть царские чертоги наполненными людьми бесчестными и беглыми. И давно томившиеся голодом, и те которые были пойманы в приготовлении ядов и в злодеяниях, и жившие в темницах, и работавшие в рудниках, и другие, которые едва могли жить постыдными промыслами, вдруг оказавшись жрецами и иерофантами, были в большой чести. Царь удалял и ни во что ставил военачальников и правителей, а мужчин развратных и женщин блудных, выведши из домов, где они прежде жили, водил с собой по всему городу и переулкам. Конь императорский и все оруженосцы следовали позади на большом расстоянии; а содержатели блудниц и сводницы, и весь хоровод развратников, окружив царя, находившегося среди их, ходили по торжищу, произнося такие слова и так смеясь, как свойственно людям этого ремесла. Знаем, что потомкам нашим покажется это невероятным по чрезмерности и неуместности: ведь и частный человек из людей, ведущих низкую и постыдную жизнь, не захотел бы так бесчинствовать публично. Но тем, которые еще живут, мне ничего не нужно говорить; они присутствовали и видели эти события, они же и слушают теперь этот рассказ. Я потому и описываю это пред живыми свидетелями, чтобы кто не подумал, что я лгу с великой смелостью, рассказывая о древнем перед невидавшими того. Из видевших это еще находятся в живых и старики и юноши; их всех я прошу, если что–нибудь прибавлено мной, подойти и обличить меня. Но не в прибавках они могут обличить меня, а только в пропусках, потому что невозможно представить словом всю чрезмерность его безобразия. Тем же, которые после этого не будут верить, я сказал бы, что ваш демон, которого вы называете Афродитой, не стыдится иметь таких служителей; нисколько поэтому не удивительно, что и этот несчастный, однажды предав себя на посмеяние демонам, не скрывал того, чем хвалятся почитаемые им боги. А что сказать о вызывании мертвых и убиении детей? Эти жертвы, которые дерзали приносить прежде пришествия Христова, а после Его явления прекратились, (язычники) опять возымели дерзость приносить, впрочем не явно, так как, хотя он был и царь и все делал своей властью, но чрезмерная преступность этих действий превышала и величие его власти; дерзали однако и на это.

15. Этот царь, постоянно ходивший в Дафну с множеством даров и множеством жертв и проливавший потоки крови от убиения животных, сильно налегал на демона, требуя предсказания и прося высказать, что у него на уме. Но тот мудрец. который. как говорят, знает число песка и объемы моря, понимает немого и слышит не говорящего, уклонился сказать прямо и открыто (на том основании), что он не мог говорить, так как уста его заграждены святым Вавилой и исходящей от соседей силой; боясь сделаться смешным у своих почитателей, но желая прикрыть свое поражение, он высказал такой предлог молчания, который более самого молчания сделал его смешным. Тем он обнаружил бы только свою слабость, а теперь показал и слабость, и гнусность, и бесстыдство, стараясь затемнить незатемняемое. Какой же это предлог? Место Дафна, сказал он. наполнено мертвыми, и это препятствует предсказанию. Насколько лучше было бы, о, несчастный, исповедать силу мученика, нежели отговариваться так бесстыдно? Так поступил демон; а безрассудный царь, как бы забавляясь на сцене и разыгрывая представление, тотчас устремился на блаженного Вавилу. Но, гнусные и прегнусные, не обманывали ли вы намеренно друг друга и не притворствовали ли на погибель остальным? Для чего ты (демон) безымянно и неопределенно говоришь о мертвых, а ты (император), как бы выслушав определенное указание по имени, оставив прочих, беспокоишь одного только святого? По изречению демона следовало вырыть все гробы, находящиеся в Дафне, и отправить как можно дальше от взора богов это страшилище. — «Но он говорил не о всех мертвых». — Так почему же не высказал этого прямо? Вероятно тебе, разыгрывающему обманчивое представление, он задал эту загадку. Я, сказал он, говорю о мертвых, чтобы не стало очевидным мое поражение, и кроме того я боюсь назвать святого по имени; а ты понимай сказанное, и вместо всех подвинь мученика, потому что он заградил нам уста. Он знал, что безумие почитателей его так велико, что они не могли понять и столь явного обмана; если бы все пришли в исступление, если бы сошли с ума, и в таком случае не осталось бы непонятым это поражение: так оно ясно и очевидно для всех! Если мертвые тела людей, как говоришь ты, какая–то скверна и мерзость, то тем более трупы животных, насколько этот род презреннее рода человеческого; а близ храма зарыты были кости многих и собак, и обезьян, и ослов; их больше нужно было перенести, если только ты не считаешь людей более обезьян презренными. Где ныне те, которые оскорбляют прекрасное создание Божие — солнце, сотворенное для служения нам, приписывая это светило демону и даже называя его демоном? Солнце разливает свой свет по вселенной, хотя бесчисленные мертвецы лежат в земле, и нигде не скрывает ни лучей своих, ни силы их по причине осквернений; а ваш бог не отвращается и не ненавидит срамной жизни, волхвований и убийств, напротив и любит их, и радуется, и благоволит о них, от наших же тел отвращается, между тем как всякий вид зла самим совершающим его кажется достойным бесконечного осуждения, а тело мертвое и неподвижное не подлежит никакой укоризне и вине. Но таково настроение ваших демонов, что они гнушаются тем, что не гнусно, а почитают и одобряют то, что достойно всякой ненависти и отвращения. Человек добрый не встретит препятствия от мертвого тела ни захотеть чего–нибудь полезного, ни сделать что–нибудь должное, но если он здрав душой, то, живя и у самых гробов, окажет и целомудрие, и справедливость, и всякую добродетель. И всякий художник беспрепятственно сделает все, что относится к его искусству, и предложит нуждающимся в нем, не только сидя близ мертвых, но даже если бы ему нужно было сооружать самые гробницы для умерших; также и живописец, и каменщик, и плотник, и медник, и все исполняют свои дела; один только из всех Аполлон говорит, что мертвые препятствуют ему провидеть будущее. И у нас были мужи великие и дивные, и предсказывали о будущем за четыреста и за тысячи лет и, предсказывая, ничего этого ни требовали, не порицали, не приказывали разрывать гробы мертвых и выбрасывать лежащих, не выдумывали странного и бесстыдного способа раскапывания гробниц; но одни из них, живя среди народов безбожных и нечестивых, а другие находясь среди варваров, где совершалось все, поистине достойное отвращения и омерзения, истинно предсказывали все, и нечистота других нисколько не препятствовала им в предсказании. Почему же это? Потому, что они, если что говорили, говорили по действию истинно божественной силы; а демон, как непричастный этому действию и лишенный его, не мог ничего предсказать; но чтобы не показаться беспомощным, он по необходимости представляет только вероятные, хотя и смешные предлоги. В самом деле, скажи мне, почему он в прежнее время никогда не говорил и не возглашал чего–либо подобного? Потому, что тогда он имел предлог в том, что его не почитают; а когда у него было отнято оправдание, то он прибег к мертвым, опасаясь, чтобы не потерпеть чего–нибудь. Он не хотел быть посрамленным, но вы принудили его к тому, многим служением отняв у него оправдание и не оставив ему возможности укрываться недостатком жертв.

16. Услышав это, лицемер (Юлиан) повелел унести гробницу, чтобы поражение сделалось явным и известным для всех. Если бы тот сказал: по причине святого не могу я говорить, но ничего не трогайте и не тревожьте более, — то это было бы известно одним только его приверженцам, которые постыдились бы передать это другим; а теперь, как бы стараясь разгласить свою слабость, он заставил сделать все то, после чего и желающему невозможно было прикрыть происшедшего. Невозможно уже было поддержать обман, потому что никто из остальных мертвецов, а только один мученик был перенесен оттуда. И не только жители этого города, предместия и селений, но и вдали от этих мест находящиеся, не видя стоящей гробницы и потом спрашивая о причине, тотчас узнавали, что демон, упрашиваемый царем дать предсказание, отвечал, что он не может сделать этого, пока кто–нибудь не удалит от него блаженного Вавилу. Между тем ты, достойный посмеяния, мог бы прибегнуть и к другим уловкам, какие ты часто делаешь, всегда изобретая множество хитростей в затруднительных случаях: так, лидийцу (Крезу) ты сказал, что он, перешедши реку Алис, разрушит великое государство — и показал его на костре; и накануне Саламина ты употребил ту же самую хитрость, и сделал смешное прибавление, потому что изречение: погубишь ты детей жен, было подобно изречению для лидийца; а прибавление: или при посеве Димитры или при сборе ее — весьма смешно и похоже иа то, что говорят шуты на перекрестках. Но ты не захотел этого. Можно было и прикрыть слово неясностью, потому что и это всегда свойственно твоему искусству; но опять стали бы настаивать все, не понявши и требуя разрешения. Также можно было тебе прибегнуть к звездам; и это ведь часто ты делаешь и не стыдишься и не краснеешь, так как речь у тебя не к мужам, обладающим умом, но к скотам и даже безумнейшим скотов; они были не мудрее эллинов, слушавших подобные изречения и не удалившихся от обмана. — «Но они поняли бы ложь». — В таком случае следовало сказать правду одному только жрецу, а он лучше тебя сумел бы прикрыть поражение; а теперь кто убедил тебя, несчастный, ввергнуть себя в столь явное бесстыдство? Но, может быть, ты нисколько не виноват, а царь худо перетолковал, так как, выслушав о мертвых неопределенно, устремился на одного только святого. Да, он обличил тебя и обнаружил обман, но конечно не намеренно, так как невозможно было, чтобы один и тот же и почтил такими жертвами, и с другой стороны оскорбил того же самого. Нет, всех вас вместе помрачила сила мученика и не допустила разуметь происходящее; и хотя все делалось как будто против христиан, но посмеяние обратилось не на терпящих насмешки, а на самих насмешников. Как сумасшедшие всегда представляют себе, что они мстят ближним, нанося удары стенам и угрожая присутствующим возможными и невозможными бедствиями, но срамят своими действиями не их, а самих себя, — так точно было и тогда. Гробница была влекома по всему пути, и мученик, как атлет какой, возвращался со вторым венцом в свой город, в котором он был увенчан и первым. Таким образом, если кто не допускает воскресения (мертвых), то пусть наконец устыдится, взирая на блистательные дела этого мученика после его кончины. Он, как бы какой герой, присоединял трофеи к трофеям, к великим большие и к удивительным удивительнейшие. В самом деле, тогда он боролся с одним только царем, а теперь и с царем и с демоном; тогда он от священной ограды отогнал властителя, а теперь от всей местности Дафны отвел губителя, не рукой действуя, как прежде, но невидимой силой побеждая невидимую. При жизни его человекоубийца не вынес его дерзновения, а по смерти не стерпел его праха ни царь, ни демон, побуждавший царя сделать это. А что он поразил большим страхом этих последних, нежели первого, видно из следующего: тот, взяв его, связал и убил, а эти только перенесли (его тело). Почему ни тот не повелел, ни этот не захотел потопить гробницу? Почему не сокрушил ее и не сжег? Почему не приказал отнести ее в пустыню и необитаемое место? Если это была мерзость и скверна и если по отвращению, а не по страху, он двинул ее оттуда, то не в город следовало вносить эту мерзость, а удалить в горы и леса.

17. Но этот несчастный не хуже самого Аполлона знал силу блаженного и дерзновение его перед Богом, и боялся, чтобы, сделав это, не навлечь на себя молнии или какого–нибудь другого бедствия. Он имел много доказательств силы Христовой, явленной как на царствовавших прежде него, так и на управлявших тогда вместе с ним его государством. Из царствовавших прежде те, которые дерзали на подобное, после многих невыносимых несчастий оканчивали жизнь постыдно и жалко; так, например, у одного еще при жизни сами собою выскочили зрачки глаз, — это был Максимин; другой сошел с ума; третий подвергся иному подобному несчастью, и таким образом скончался. А из живших тогда с ним дядя его по отцу, который более легкомысленно неистовствовал против нас и дерзнул коснуться священных сосудов нечистыми руками, и, не довольствуясь и этим, зашел в поругании еще далее (он именно, переворотив их, поставив на полу и разложив, сел так на них), — тотчас подвергся наказанию за это преступное сидение. В загнивших срамных членах его зародились черви — и так, что явно было, что эта болезнь была ниспослана от Бога; врачи, закалая жирных и иностранных птиц и прикладывая их к зараженным членам, вызывали червей; но черви не уходили, а упорно держались в загнивших членах, и таким образом, истощая его в течение многих дней, жестоко погубили. А другой некто, поставленный хранителем царских сокровищ, прежде чем переступил порог царских чертогов, внезапно лопнул по средине, потерпев наказание за какое–то другое подобное преступление. Все это и большее того (перечислять же все теперь не время) представляя в уме своем, нечестивец боялся простирать дерзость свою далее. А что я говорю это теперь не от себя самого, очевидно будет для нас из того, что было совершено им после этого; но пока мы будем держаться порядка событий.

Что же было вслед за тем? Это — удивительное дело, показывающее не только силу, но и неизреченное человеколюбие Божие. Святый мученик находился внутри священной ограды, в которой он был и прежде, нежели придти в Дафну, а лукавый демон тотчас понял, что он тщетно изобретал обольщения и что вел борьбу не с мертвым, а с живым и действующим, с тем, кто сильнее не только его, но и всех демонов (мучеником). Умолив Бога ниспослать огонь на капище, вместе сжег всю кровлю, и истребив идола до конца ног и показав, что он пепел и прах, стены все оставил стоять в целости. И если бы кто теперь пришел к тому месту, то не сказал бы, что это происшествие было делом огня; пожар был не беспорядочный и происходил точно и не от бездушного вещества, но как будто какая–нибудь рука водила огонь и указывала, что следовало пощадить, и что истребить, — так стройно и искусно раскрыто было капище, и стало оно подобным не просто сожженным зданиям, но таким, которых ограды в надлежащем виде, а не достает одной только кровли. Все прочее, и колонны, как поддерживающие кровлю, так и преддверие, все устояли, кроме одной в задней части здания; но и эта не просто была предана тогда разрушению, но по причине, о которой мы скажем после. Когда же это случилось, тотчас ведут жреца этого демона в судилище и заставляют назвать виновника; но так как он не мог, то, подвергнув его пыткам, нанесли ему много ударов; а потом, подняв его на воздух, скоблили ему бока, но не узнали ничего более, а произошло подобное бывшему при воскресении Христовом. И тогда были поставлены воины стеречь тело Иисусово, чтобы, как говорили, ученикам не удалось совершить покражу; но дело вышло так, что не осталось даже и бесстыдной отговорки у желающих повредить вере в воскресение. И здесь жрец был привлечен, чтобы он засвидетельствовал, что происшествие было делом не гнева Божия, а злоумышления человеческого; но, среди пыток и мучений не могши выдать никого, он засвидетельствовал, что огонь был послан от Бога, так что и желающим быть бесстыдными не осталось уже никакого основания. Но теперь благовременно сказать то, что я хотел сейчас пред этим сказать, но отложил. Что же именно? То, что мученик страхом поразил душу царя, так что он не смел простираться далее. Наверное жреца, которому прежде оказывал такую честь, он не подверг бы за кровлю таким страданиям и не растерзал бы хуже кровожадного зверя, — а он, пожалуй, и поел бы плоти его, если бы только это не казалось гнусным для всех, — святого же, заградившего самые уста демона, опять не перенес бы в город, чтобы он был в большей чести. Если уже не прежде, когда демон признался в своем поражении, то после пожара он все ниспроверг бы и истребил, сожег бы и гробницу и оба храма мученика, как находящийся в Дафне, так и находящийся в городе, если бы страх не был больше гнева, и ужас не превышал досады. Ведь большинству людей свойственно, когда завладеет ими гнев и печаль, и если не схватят они виновников страданий, изливать гнев просто на попадающихся и подозрительных. А мученик не был далеко от этого подозрения, потому что вместе с тем как он прибыл в город, и огонь сошел на капище. Но, как я сказал, страсть боролась со страстью и боязнь превышала гнев. Представь, в каком состоянии был этот добряк, войдя в предместие, и видя храм мученика стоящим, а капище сожженным, и идола уничтоженным, и жертвы истребленными и всякую память о его собственной щедрости и сатанинской пышности изглаженной. Наверное, если бы при виде этого и не объял его ни гнев, ни досада, он все–таки не перенес бы стыда и великого посмеяния, но простер бы беззаконные руки и на храм блаженного мученика, если бы то, о чем я сказал, не удерживало его. Подлинно, событие было не маловажное, но пресекло всю дерзость язычников, угасило всю радость их и навело на них такой мрак уныния, как будто погибли все капища.

18. А что я не хвастливо говорю это, в доказательство приведу самые слова плача и речи, которую тогда составил городской софист (Ливаний) об этом демоне. Начало плача таково: «мужи, глаза которых, равно как и мои, покрыл мрак, — не станем уже называть этого города ни прекрасным, ни великим». Потом, упомянув и сказав нечто о басне касательно Дафны (предлагать всю речь здесь не время, чтобы не сделать беседы слишком пространной), — он говорит, что некогда царь персидский, взявши город, пощадил капище; вот эти слова: «ведший против нас войско почел за лучшее для себя сохранить храм, и красота статуи одержала верх над яростью варвара; а теперь, о, солнце и земля, кто или откуда этот враг, который и без тяжеловооруженных, и без всадников, и без легких войск, малой искрой истребил все? Затем показывая, что его победил блаженный (Вавила) тогда, когда дела язычников особенно процветали жертвоприношениями и обрядами, говорит: «нашего храма и великий тот потоп не разрушил, а при ясной погоде, когда прошла уже туча, он низвергнут», — называя тучей и потопом время прежнего царя. И опять немного далее оплакивает то же самое еще горестнее, говоря: «потом, когда жертвенники твои жаждали крови, ты, Аполлон, и пренебрегаемый, оставался верным стражем Дафны; а иногда будучи и оскорбляем и лишаем внешнего украшения, ты переносил это; теперь же, после множества овец и множества волов, приняв к ноге своей священные уста царя, увидев того, о ком ты предсказывал, созерцаемый этим предвозвещенным, избавившись от злого соседства одного мертвеца, беспокоившего тебя вблизи, среди самого почитания ты быстро удалился; чем еще мы будем хвалиться перед людьми, помнящими твои священнодействия и статуи? Что говоришь ты, плачевный певец? Подвергаясь бесчестию и оскорблениям, он оставался непоколебимо стражем Дафны; а принимая почести и служение, не имел силы сохранить и собственный храм, и притом зная, что после его падения подвергнется еще большему бесчестию, чем прежде? Кто же, софист, мертвец–то, беспокоивший твоего бога? Какое это злое соседство? Здесь он, дойдя до подвигов блаженного Вавилы и не имея возможности умолчать о своем посрамлении, закрылся просто и пробежал мимо. Что демон испытывал беспокойство и стеснение от мученика, сказал, но не прибавил того, как демон, стараясь прикрыть свое поражение, еще более обнаружил его, — потому и говорит просто: «избавившись от злого соседства». Почему же ты, пустослов, не говоришь о мертвеце, кто он был, почему он один беспокоил твоего бога и почему он один был перенесен? И почему, скажи мне, ты называешь его злым соседством? Не потому ли, что он обличил обман демона? Но это дело не какого–нибудь злого соседства, равно как и не мертвого, но живого, действующего, доброго, покровительствующего, заботящегося и принимающего все меры к вашему спасению, если бы только вы захотели. И дабы вам больше невозможно было обольщать самих себя и говорить, будто демон, гневаясь и жалуясь на недостаток жертв и оставаясь недоволен прочим служением, удалился добровольно, для того мученик и прогнал его со всего этого места, которое больше всех было любезно ему и которое он так предпочитал остальным, что и подвергаясь бесчестию сидел в нем. Ты сам предупредил об этом, сказав: «и в такое время, когда множество овец и множество волов закалал ему царь», — так что со всех сторон становится ясно, что Дафну он оставил, вынужденный и гонимый большей силой. Можно было прогнать его, и оставив идола в целости, но вы не поверили бы, как не верили и прежде, когда он был связан мучеником, упорно продолжая служить. Посему св. мученик, оставив прежде идола стоять, тогда низверг его, когда пламя нечестия высоко поднялось, показывая этим, что победителю нужно так побеждать, не усмиренных преодолевая врагов, но надмевающихся и ликующих. Почему сам он не повелел тогда царю, вводившему его в Дафну, разрушить капище и перенести идола, как перенесли его гробницу? Потому, что он не терпел вреда от него, не имел и нужды в телесной помощи, но и тогда и теперь низверг его без руки человеческой. Первой победы своей он и не открыл нам, но только заградил (Аполлону) уста, и успокоился. Таковы святые: они желают только исполнить нужное для спасения людей, а не объявлять еще о себе народу, что это — их подвиги, разве когда заставит какая–нибудь необходимость; необходимостью же я опять называю попечение о спасаемых, как и было тогда. Так как зло обольщения усиливалось, то наконец открывается нам и победа, но открывается не победителем, а самим побежденным. Так это свидетельство стало несомненным и для врагов, когда святой и при наставшей необходимости уклонялся говорить о самом себе; а так как заблуждение и таким образом не прекращалось, но бесчувственнейшие камней еще продолжали упорно призывать побежденного и оставались слепыми к столь явной истине, то по необходимости ниспослан был огонь на идола, чтобы через этот пожар погасить другой пожар — идолослужения.

19. Итак, для чего ты упрекаешь демона, говоря: «среди самого почитания ты быстро удалился?» Не добровольно он удалился, но прогнан и извержен против воли и по принуждению тогда, когда особенно хотел оставаться и ради дыма и ради жертв. Действительно, тогдашний властитель, как будто для того и царствовавший, чтобы истребить животных всей вселенной, так нещадно закалал овец и волов при жертвенниках и дошел до такого неистовства, что многие и из почитаемых у них философами называли его поваром, мясником и тому подобными названиями. От столь обильной трапезы, и смрада жертв, и дыма, и потоков крови не удалился бы добровольно демон, который и без этого, как говоришь ты, оставался там по безумной страсти к возлюбленной. Впрочем, остановив пока наше слово, послушаем затем плача софиста. Оставив Аполлона, к Зевсу обращается он опять с воплями, говоря: «какого, о, Зевс, лишились мы пристанища для страждущей души; как свободна от шума местность Дафна, а еще свободнее — храм, как бы пристань в пристани, устроенная самой природой; оба они свободны от треволнений, но еще больше спокойствия доставляет второй; кто не избавлялся там от болезни, кто — от страха, кто — от скорби, кто пожелал бы островов блаженных?» Какого же пристанища лишились мы, нечестивый? Более ли свободно от шума это капище и какая неволнуемая пристань там, где флейты, тимпаны, бесчинства, пирушки и попойки? Кто не избавлялся там, говорит он, от болезни? Но кто из приверженных к тебе не получал там болезни, хотя прежде был и здоров, и притом болезни самой тяжелой из всех? Кто покланяется демону и слушает басню о Дафне и видит такое неистовство бога, что он и по исчезновении его возлюбленной еще сидит на том месте и при том же дереве, тот какого не получит отсюда пламени неистовства, какой бури, какого смятения, какой болезни, какой страсти? Это ли называешь ты пристанищем души и неволнуемой пристанью? Это ли — избавлением от болезней? И удивительно ли, что ты прилагаешь противоречия к противоречиям? Ведь находящиеся в исступлении не понимают свойства ни одного из предметов, как он есть, но произносят суждения противоположные действительности. «Олимпийские игры не очень далеко», — я опять перейду к его плачу, дабы показать, какой удар получили тогда все язычники, живущие в городе, и как царь не перенес бы этого с кротостью, но излил бы весь гнев свой на гробницу мученика, если бы не удерживал его более сильный страх. Что же говорит тот? «Олимпийские игры не очень далеко; созовет этот праздник города, которые придут, приводя волов в жертву Аполлону. Что же мы будем делать? Куда скроемся? Кто из богов разверзет нам землю? Какой глашатай, какая труба не будет вызывать слезы? Кто назовет праздником эти олимпийские игры, когда недавно такое несчастье поразило (нас) горем? Дай мне лук и хлеба на день, говорит трагедия; а я говорю: и немного прозрения, чтобы одним уловить, а другим застрелить сделавшего это. О, нечестивая дерзость! О, нечистая душа! О, наглая рука! Это — какой–нибудь другой Титий, или Идас, брат Линкея, но не великий, как тот, и не стрелок, как этот, а знающий только одно — безумствовать против богов. Сыновей Алоя, только еще замышлявших козни против богов, ты удержал смертью, Аполлон; а этого, издалека несшего огонь, не встретила стрела, попав ему в самое сердце. О, яростная десница! О, несправедливый огонь! Куда он упал прежде всего? Что было началом зла? С кровли ли начав, он перешел на прочее, на голову ту, на лицо, на чашу, на диадему, на одежду, простиравшуюся до пят? Ифест, хранитель огня, не пригрозил истреблявшему огню, хотя должен бы воздать благодарностью этому богу за древнее указание; но и Зевс, управляющий дождями, не послал воды на пламя, хотя он некогда погасил костер для царя лидийцев, находившегося в несчастии. Что прежде всего сказал себе предпринявший эту войну? Откуда такая дерзость? Как он сохранил свое возбуждение? Как не оставил своего намерения, постыдившись красоты бога?» Доколе ты, несчастный и жалкий, не разглядишь сути, называя это делом руки человеческой и подобно сумасшедшим противореча себе и противоборствуя? Если у царя персидского, ведшего огромное войско, взявшего город, сжегшего прочие храмы, державшего в руках факел и уже намеревавшегося поднести его к этому капищу, демон изменил намерение (ведь и это говорил ты в начале плачевной речи, сказав так: «у царя персидского, предка того, что воюет с нами, предательством взявшего город и сжегшего, прибывшего в Дафну, чтобы сделать то же, этот бог изменил намерение, и он, бросив факел, поклонился Аполлону; так он укротил его и изменил своим видом»), — если он преодолел ярость варварскую и такое войско, как говоришь ты, и был в состоянии тогда избегнуть опасности (а ты еще говоришь, что и сыновей Алоя, замышлявших козни против богов, он удержал смертью), — как же он, имевший столько силы, не сделал теперь ничего подобного? Между тем, если ни над кем иным, то над жрецом, мучимым несправедливо, следовало сжалиться и открыть виновника. И если тогда при пожаре убежал он, то, когда тот несчастный висел и терпел скобление боков и допрашиваемый о том, кто сделал, не мог сказать, тогда надлежало представить и выдать виновника, или по крайней мере только указать, если уже не было силы выдать; а теперь он, неблагодарный и нерассудительный, оставляет без внимания своего служителя, несправедливо терзаемого, оставляет без внимания и царя, подвергающегося посмеянию после столь многих жертв. Подлинно, все смеялись над ним, как над бешеным и сумасшедшим, когда он изливал гнев на того несчастного. Как же тот, который предсказал о прибытии царя, еще бывшего далеко (а и это говорил ты выше в своем плаче), не видал стоявшего близко и сожигавшего его? Вы говорите, что он предсказатель, разделяя другие искусства между другими богами вашими, точно между людьми; этому вы приписали искусство прорицания, и однако ты не просишь его уделить тебе этого искусства. Как же он не узнал собственных несчастий, хотя это не скрылось бы и от человека? Не спал ли он в то время, когда зажигался огонь? Но нет никого столь бесчувственного, чтобы тотчас не встать, когда подносится к нему пламень, и не задержать подносящего. Поистине, эллины всегда дети, а старца у эллинов ни одного. Надлежало бы оплакивать собственное безумие, именно, что и тогда, когда самые дела вопиют об обмане демонов, вы не отстаете, но, предавая самих себя погибели и теряя ваше спасение, стремитесь подобно животным, куда приказывают вам стремиться, и сидите, оплакивая погибель истуканов; а ты еще требуешь лука, нисколько не отличаясь от того, кто говорит это в трагедии. Не ясное ли и очевидное безумие — ожидать какого–нибудь успеха от того оружия, которое имевшему его не принесло никакой пользы? Если же ты сам говоришь, что у тебя больше чем у демона и искусства и опытности, то не следовало почитать его, как менее сведущего и слабейшего в том, в чем вы считаете его сильнее всех. А если ты уступаешь ему первенство и в стрельбе и в предсказывании, то как ты с частью знания надеялся сделать то, чего не смог обладающий целым знанием?

20. Смешно это и вздорно. Не имел он нисколько дара предсказаний и если бы и имел, не получил бы успеха. Не человек, не человек сделал это, но некоторая божественная сила. Причину я скажу после; а пока неизлишне узнать, за что он обвиняет Ифеста в неблагодарности, такими словами: «Ифест, хранитель огня, не пригрозил истреблявшему огню, хотя должен был воздать благодарность этому богу за древнее указание». Какую благодарность? Какое древнее указание? Скажи. Для чего скрываешь ты почтенные деяния богов твоих? Ведь если бы ты и об услуге самой сказал, то еще более показал бы неблагодарность Ифеста. Но ты стыдишься и краснеешь, — так мы смело скажем за тебя. Какая же это услуга? Говорят, что некогда Арей, влюбившись в Афродиту, но боясь Ифеста (который был ее мужем), подстерег его отсутствие и пришел к ней. Аполлон же, увидев их совокупившимися, пошел к Ифесту и донес о прелюбодеянии, а этот, пришедши и нашедши обоих их на ложе, связал их так, как они были, и призвал богов на постыдное зрелище, и таким образом наказал их за прелюбодеяние. Будучи за это, говорит он, обязан благодарностью, Ифест не воздал благодарности, когда обстоятельства требовали. А что Зевс, прекрасный человек? И его ты также обвиняешь в жестокости. «И Зевс, управляющий дождями, — говоришь ты, — не послал воды на пламя, хотя он некогда погасил костер для царя лидийцев, находившагося в несчастии». Хорошо ты сделал, напомнив нам и о лидийце, так как и его этот нечистый демон обманул, возбудив гордость пустыми надеждами и ввергнув в явную погибель. И если бы Кир не был человеколюбив, то нисколько не помог бы тому царю и Зевс, так что напрасно ты обвиняешь Зевса, будто он предпочел лидийца своему сыну; он и себе–то самому не мог помочь, будучи поражен молнией там, где был почитаем более всех городов, т. е. в городе Ромула. Но выслушаем и остальные слова плача: таким образом мы хорошо узнаем скорбь, которая объяла их души. «Мужи, я влекусь душой к образу бога, и мысль представляет глазам моим его образ, мягкость вида, нежность кожи, и притом в камне, пояс, около груди стягивающий золотую одежду, так что одни части ее скрываются, а другие выставляются. Весь же облик его чьего не укрощал кипучего гнева? Он уподоблялся поющему стройную песнь, а некто и слышал его, как говорят, в полдень играющим на цитре. Счастливые уши! А эта песнь, быть может, была хвалой земле, на которую, кажется мне, он делал и возлияние из золотой чаши за то, что она скрыла девицу, разверзшись и опять сомкнувшись». Потом, погоревав несколько о пожаре, он говорит: «взывал путник при виде поднимавшегося пламени; смутилась живущая в роще Дафны жрица бога; удары в грудь и пронзительный вопль, сильный и страшный, пройдя по лесистой местности, достигает до города; глаза властителя, только что вкусившие сон, восстали от ложа при горестном слове. Бешено гнал он, требуя крыльев Ермия, сам отправился отыскивать корень зла, пламенея внутри не менее храма; между тем балки с потолка летели вниз, унося с собой огонь, истребляя все, к чему приближались, Аполлона тотчас же, как стоявшего не далеко от кровли, а потом и прочие украшения, статуи бывших там Муз, блестящие камни, красивые колонны. Толпа же стояла вокруг, испуская вопли, но не имея возможности помочь, как случается с теми, которые видят кораблекрушение с земли, от которых помощь — оплакивание случившегося. Великий, конечно, подняли плач вышедшие из источников нимфы, великий (плач) — и Зевс, находящийся вблизи, как и следовало при разрушении знаков почитания его сына, великий (плач) — и толпа бесчисленных демонов. живущих в роще, нисколько не меньший плач подняла среди города Каллиопа, когда распорядитель хора Муз терпел от огня». Затем к концу говорит: «будь же и теперь, Аполлон, таким», каким сделал тебя Хрис, проклинавший ахеян, исполненным гнева и подобным ночи, — потому что, когда мы возвращали тебе украшения и восстановляли все, что было отнято, тогда предвосхищено то, что мы почитали, как будто какой–нибудь жених удалился, когда уже сплетались венки».

21. Таков плач, или — лучше — немногие части этого плача. А во мне рождается удивление, как он думает возвеличить бога тем, чего следовало бы стыдиться, представляя его в полдень играющим на цитре нисколько не лучше невоздержного и развратного юноши, говоря, что предметом песни была возлюбленная, и называя счастливым и уши, внимавшие постыдной песни. Что некоторые из жителей Дафны и соседи их плакали, и начальник города воспламенился и ничего больше плача не сделал, это нисколько не удивительно; а что и сами боги были в такой же беспомощности и только плакали подобно им, и ни Зевс, ни Каллиопа, ни великая толпа демонов, ни самые нимфы не могли ничего сделать с пожаром, а все только поднимали вопли и стоны, — это весьма смешно. Итак, сказанное достаточно доказывает, что они получили великий удар, — потому что среди плачевной речи он прямо признался, что они таким образом поражены были смертельно. Посему царь не перенес бы этого с кротостью, если бы не удерживал его более сильный страх и трепет. Теперь время указать и причину, почему Бог излил гнев свой не на царя, а на демона, и почему огонь истребил не весь храм, но, истребив кровлю, уничтожил вместе и идола. Не просто и не без причины сделалось это, но все совершено Божиим человеколюбием к заблуждающимся. Он, знающий все прежде бытия его, между прочим знал и то, что, если бы молния устремилась на царя, то присутствующие и видевшие удар устрашились бы на время, а по прошествии второго и третьего года и память о событии прошла бы и многие не стали бы верить чуду. А если капище будет захвачено огнем, то оно яснее всякого глашатая не только жившим тогда, но и всем последующим будет возвещать гнев Божий, так что и у желающих быть бесстыдными и скрывать это событие будет отнят всякий предлог. Каждый, прибывший на это место, получает такое впечатление, как будто пожар случился недавно, и какой–то ужас находит на него, и, воззрев на небо, он тотчас прославляет силу Совершившего это. Подобно тому, как если кто–нибудь, разорив пещеру и убежище какого–либо предводителя разбойников, выведет связанным жившего там, и, взяв все его имущество, оставит то место в прибежище диким зверям и воронам, тогда каждый из подходящих к этому убежищу, взглянув на место, воображает и представляет себе набеги и разбои, и наружность прежде жившего в нем, — так бывает и здесь. Издали увидев колонны, потом подошедши и переступив порог, представляют себе отвратительность демона, обольщение и козни его, и отходят, изумляясь гневу и силе Божией, — так что прежнее жилище заблуждения и богохульства теперь становится поводом к славословию: так премудр наш Бог! И такие дивные чудеса Он совершает не в первый раз теперь, но издревле и от первых родов. Исчислять все теперь не время, но я напомню о том, что кажется вполне подобным этому. Во время войны, возникшей некогда в Палестине у иудеев с некоторыми иноплеменниками, враги, оставшись победителями и взяв кивот Божий, как военную добычу и лучшую часть ее, посвятили его одному из туземных идолов, — имя ему было Дагон. Когда кивот был внесен, то сперва истукан упал и лежал лицом вниз; но так как они не поняли могущества силы Божией по этому падению, но поднявши опять поставили идола на своем месте, то, пришедши на следующий день утром, увидели его уже не упавшим только, но совершенно разломанным. Руки его, оторванные от плеч, были брошены на порог капища вместе с ногами, а остальная часть истукана растерзанная разбросана была в другое место (1 Цар. 5). Также и у содомлян, — если можно сравнить малое с великим, — для того вместе с жителями и земля сожженная огнем погибла и стала бесплодной, чтобы не только жившие тогда, но и все, после них, вразумлялись теми местами (Быт. 19). Если бы наказание ограничилось людьми, то после не стали бы верить событию; поэтому получает удар и место, которое может существовать долгое время и напоминает каждому из наступающих поколений, что совершающим такие дела положено законом терпеть такие бедствия, хотя бы и не тотчас потерпели они наказание. Вот уже двадцатый год с того времени, и ничто более из здания, пощаженного огнем, не погибло, но твердо и крепко стоят части его, избежавшие огня, и так они крепки, что выдержат и сто лет, и еще дважды столько, и даже гораздо большее того время. И удивительно ли, что ни одна из колонн, отделившаяся от другой, не упала на землю? Одна из колонн, у задней стороны здания, тогда только разбитая, и та не упала, но сдвинувшись с своего места и припав к стене, так и осталась; и одна часть ее, от основания до излома, косо оперлась на стену, а другая, от излома до вершины, стоит ровно поддерживаемая нижней частью. Хотя и ветры часто сильно налетали на это место и землетрясения были и земля колебалась, но не поколебались остатки от пламени, а стоят твердо, только что не крича, что они сохранены для вразумления будущих поколений.

22. Это, можно сказать, было причиной, почему не все капище было истреблено огнем; а почему молния не царя поразила, на это можно исследующему найти и другую причину, происходящую из того же источника, т. е. от благости и человеколюбия Христова. Потому Он отклонил огонь от головы царя и низверг его на кровлю, чтобы царь, наученный несчастьями других, избежал назначенного ему наказания, переменившись и освободившись от заблуждения. Не одно только это и не первое знамение Своей силы дал ему Христос, но кроме того давал и много других не меньших этого. Так, и дядя его и хранитель сокровищ — оба лишились жизни, и голод случился в городе тотчас с ним вместе, и недостаток воды, какого никогда не случалось прежде, чем он стал приносить жертвы при источниках, и многое кроме этого другое, случившееся как в войске, так и в городах, достаточно для того, чтобы смягчить и каменную душу, не только своим множеством и тем, что все происходило вместе и одно за другим и вслед за дерзостями, как некогда при царе египетском, но и сами по себе показанные чудеса были таковы, что одно не нуждалось в другом для обращения видящих, но каждое из них и само по себе в состоянии было произвести это. Не говоря о прочих, кого из людей, не слишком бесчувственных, не поразило бы знамение, показанное на основаниях древнего храма иерусалимского? Что же это было? Этот тиран, видя, что вера Христова распространилась по всей подвластной ему области, достигла уже и персов и других дальнейших варваров, делает опять успехи далее внутри их и заняла, так сказать, всю подсолнечную, терзался и досадовал и готовился к войне против церквей; но не разумел, несчастный, что он прал против рожна. И во–первых, он пытался восстановить храм в Иерусалиме, который сила Христова разрушила до основания, язычник служил делу иудеев, желая через это испытать силу Христову. Он призвал некоторых из иудеев и приказал им приносить жертвы. потому что предки их, говорил он, совершали богослужение таким образом; но так как они прибегли к той отговорке, что им не позволительно после падения храма совершать это вне древней столицы, то он велит им, взяв деньги из царского казнохранилища и все прочее, что нужно было доставить на постройку, идти и восстановить храм и возвратиться к древнему обычаю жертвоприношений. Те безумные, заблуждающиеся от рождения и до старости имеющие нужду в учении, отправились содействовать царю; но как скоро начали вырывать землю, то огонь вырвавшийся из оснований, тотчас истребил всех их. Когда об этом донесено было царю, то он не решился потом простирать далее свою дерзость, потому что удерживал его страх; но не хотел отстать и от заблуждения демонов, однажды подчинившись им, — однако успокоился пока.

Когда же прошло немного времени, он принялся за тот же тщетный труд, храм–то уже не осмеливаясь строить, но с других сторон бросая в нас стрелы; пуститься в войну открыто он пока медлил, во–первых и больше всего по убеждению, что взялся бы за очевидно невозможное, а во–вторых потому, что не хотел доставить нам никакого повода — увенчаться венцом мученичества. Подлинно, для него было невыносимо и хуже всякого несчастья; если кто–нибудь, выведенный публично, до смерти переносил мучения за истину; такую душевную показывал он вражду к нам. Он знал, верно знал, что, если бы он дерзнул на это, все отдали бы души свои за Христа; но, будучи злобен и коварен, он везде отпускал на свободу всех, наказанных предстоятелями церквей за какие–нибудь проступки и лишенных власти, давая таким образом власть людям нечестивейшим, низвращая церковные законы и вооружая всех друг против друга, так как надеялся, что их легко будет наконец уловить, если они наперед изнурят себя войной друг с другом. Так одного, лишенного церковной власти и за извращение учения и за порочную жизнь (имя ему был Стефан), он велит опять возвести на престол учителя; и имя Господне старался истребить, сколько это зависело от него, называя галилеянами вместо христиан и сам в своих указах и начальникам повелевая делать тоже. Среди тех знамений, о которых я говорил, обнаружившихся в голоде и засухе, он оставался при том же бесстыдстве и жестокосердии. Затем, предпринимая поход против персов и выступая с такой гордостью, как будто истребит он весь народ варварский, он угрожал нам бесчисленными угрозами, говоря, что по возвращении оттуда он совершенно истребит всех. Война с нами, думал он, тяжелее персидской, и должно наперед окончить ту меньшую, и тогда приступить к этой, большей. Это сообщили нам те, которые участвовали в его намерении. Однако, кипя гневом против нас и с каждым днем предаваясь большему неистовству, он никогда не останавливался на одной и той же мысли, но, отложив прежнее намерение, опять стал угрожать нам гонением. Но Бог, желая удержать и усмирить его горячее воодушевление, опять показал знамение, ниспослав огонь на капище в Дафне.

23. Он же и при этом не укротил своей ярости. но терзаясь желанием нашей погибели, даже не дожидал времени, которым угрожал, а, готовясь перейти Евфрат, стал делать опыт над воинами и, совратив некоторых немногих лестью, воспротивившихся однако не отпустил из войска, боясь, чтобы, отпустив их, не ослабить войска против персов.

Кто расскажет нам последующее за тем, гораздо ужаснейшее всего, что происходило и в пустыне, и на море, и в Египте, когда был наказываем бесчувственный фараон и все (египтяне) потонули? Как тогда египтянин за то, что не хотел покориться и сделаться лучшим ни при одном из таких бедствий, погиб наконец с самим войском, так и теперь, когда царь стоял бесстыдно перед всеми дивными делами Божиими и не хотел ничем от них воспользоваться, но оставался неисправимым, Бог окружил его наконец крайними бедствиями, дабы, если он не хотел образумиться бедствиями других, то другие сделались лучшими от его страданий. Уведя с собой столько десятков тысяч воинов, сколько не водил никогда никто из царей, и надеясь взять всю Персию одним набегом и без труда, он действовал так несчастно жалко, как будто он имел с собой войско из женщин больше и малых детей, а не из мужей. И во–первых, он по собственному неблагоразумию привел их в такую нужду, что они питались конским мясом и умирали, погибая одни от голода, а другие от жажды. Как бы предводительствуя персами и стараясь не их захватить, но предать им своих, он заключил этих последних в места непроходимые и, только что не связавши, предал врагам. Впрочем всех бывших там бедствий не может пересказать никто из тех, которые видели и испытали их: так они превышают всякое вероятие. Кратко сказать: когда он пал постыдным и жалким образом, — одни говорят, что он умер, застреленный кем–то из обозной прислуги, негодовавшим на положение дел, а другие говорят, что они не знают его убийцы, но что только он был ранен и просил погребсти его в земле киликийской, где и лежит теперь, — когда он пал постыдным образом, то воины, видя себя в крайнем положении, обратились с просьбой к врагам и, дав им клятву — очистить самую твердую из всех крепость, которая была как бы несокрушимой стеной всей нашей страны, — благодаря человеколюбию варваров, спаслись таким образом бегством и возвратились из многих немногие, и притом изнуренные телом, стыдясь заключенного ими договора, но вынуждаемые клятвой отступить от своего отеческого достояния. И можно было видеть зрелище, плачевнейшее всякого плена: жители того города от тех самых, от кого они надеялись получить благодарность за то, что подобно ограде доставляли безопасность всем живущим внутри (государства) и за всех подвергались сами постоянно всем опасностям, — от тех потерпели действия враждебные, будучи переселяемы в чужую землю, оставив свои дома и поля и лишившись всего прародительского достояния, и все это потерпев от своих. Такие блага мы получили от доблестного царя! Это сказано не без причины, но чтобы разрешить недоумение спрашивающих, почему Бог не наказал царя с самого начала? Потому, что хотел удержать его, часто неистовствовавшего, от дальнейшего увлечения, и исправить бедствиями других; но так как он противился, то предал его крайним бедствиям, оставляя истинное воздаяние за его дерзости до великого дня, настоящим же наказанием возбуждая ленивейших и делая их более благоразумными. Таково долготерпение Божие: тех, которые не надлежащим образом пользуются им, оно подвергает, наконец, жесточайшему наказанию, и как для кающихся оно полезно, так для непокорных и упорных бывает поводом к большим наказаниям. Если же кто скажет: что же, — разве Бог не предвидел, что этот тиран будет неисправим? — то мы скажем, что предвидел, но Он никогда не перестает, по предведению нашей злобы, делать Свое дело, и, хотя бы мы и не принимали внушения, Он оказывает собственное человеколюбие. А если мы предаемся большему злу; то уже это не от Него, Который долготерпел не для того, чтобы нам погибнуть, а чтобы нам спастись, но от нас, возгордившихся против неизреченного Его долготерпения. Так является беспредельность Его человеколюбия. Когда мы не захотим сами воспользоваться великим Его долготерпением, тогда Он обращает его в пользу других, повсюду являя вместе и человеколюбие и премудрость, как было и тогда. Тиран таким образом окончил жизнь, а памятниками его неистовства и силы блаженного Вавилы, стоят и капище и храм мученика, первое в запустении, а последний с той же силой, какую имел и прежде. Рака же мученика опять не переносится по устроению и в этом случае Божию, для того, чтобы приходящим были яснее известны славные дела святого. Каждый из приходящих с чужой стороны, приблизившись к этому месту и отыскивая мученика, и потом не видя его там, тотчас идет спрашивать о причине, и выслушав таким образом всю историю, уходит, получив больше пользы, нежели прежде; таким образом, и приходя в Дафну и опять оставляя ее, он делает величайшее приобретение.

Такова сила мучеников живых и умерших, и остающихся на местах и опять оставляющих их. Подлинно, от начала до конца славные дела этого мученика следовали в непрерывной связи. Посмотри, он вступился за оскорбляемые законы Божии, и за убитого подверг наказанию, какому следовало; показал, какое различие между священством и царской властью, укротил всю мирскую гордость и попрал житейское тщеславие, научил царей не простирать своей власти далее данной им от Бога меры, показал и священным лицам, как должно им пользоваться своей властью. Это и больше этого он сделал, когда был во плоти; а когда преставился и отошел, то разрушил силу демона, обличил заблуждение язычников, раскрыл пустословие гадания, сокрушил его маску и показал в наготе все лицемерие его, заградив уста бывшему, по–видимому, господствующим в этом деле и захватив его с великой силой. И теперь стоят стены капища, возвещая всем посрамление, посмеяние и бессилие демона, венцы, победу и силу мученика. Таково могущество святых; так оно непобедимо и страшно — и для царей, и для демонов, и для самого предводителя демонов.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА
о святых мучениках Иувентине и Максимине [20], пострадавших при Юлиане Отступнике.

Попытки Юлиана истреблять христианство, не воздвигая открытого гонения, которое лишь укрепляет христиан. — Выражение свв. мучениками скорби о таком положении христианства, заключение в темницу за это, собрания христиан там, безуспешные попытки соблазнить их наградами к отречению от Христа, тайная казнь их ночью и погребение христианами. — Заключительная похвала мученикам.

НЕДАВНО собирал нас здесь блаженный Вавила с тремя отроками [21], сегодня двоица святых воинов поставила в строй воинство Христово; тогда четверица мучеников, а теперь двоица мучеников. Различен их возраст, но одна вера; не одинаковы подвиги, но то же самое мужество; те древни по времени, эти юны и недавно убиты. Такова сокровищница церкви: в ней есть и новые и старые жемчужины, но одна красота у всех. Не увядает цвет их, не пропадает от времени; этот блеск по свойству своему не допускает ржавчины старости. Вещественное богатство проходит и уступает продолжительности времени: и одежды изнашиваются, и домы разрушаются, и золото ржавеет, и всякого рода чувственное богатство истребляется временем и пропадает; в сокровищах же духовных — не так, но всегда и во всем мученики остаются в одинаковом цвете и юности, сияя и блистая славой собственного света. Зная это, и вы не почитаете иначе древних и иначе новых мучеников, но всех их почитаете и принимаете с одинаковым усердием, с одинаковой любовью, с одинаковым расположением. Вы не время исследуете, но ищете мужества, благочестия душевного, веры непоколебимой, ревности окрыленной и горячей, такой, какую показали собравшие нас сегодня. Они так кипели любовью к Богу, что возмогли без гонения украситься венцом мученичества, без сражения поставить трофей, без войны одержать победу, без борьбы получить награду; а как это, я скажу; но позвольте мне начать рассказ немного выше.

Был в нашем веке один царь, превзошедший нечестием всех бывших прежде, о котором и я недавно беседовал с вами. Этот царь, видя, что обстоятельства наши становятся блистательными от этого, т. е. от смерти мучеников, и что не только мужи, но и нежные дети и незнавшие брака девы, и вообще всякий возраст и каждый пол стремятся на смерть за благочестие, терзался и досадовал, и не хотел открыто провозгласить войну. Все, говорил он, как пчелы на сот, полетят на мученичество; и это узнал он не от другого кого–нибудь, но от своих предков. В самом деле, и властители воевали против церкви, и народы непрестанно восставали, когда еще мала была искра благочестия; однако они не погасили ее и не погубили, но сами они погибли, — а искра та, увеличиваясь, поднялась на высоту и объяла всю вселенную, тогда как все верные были убиваемы, сожигаемы, низвергаемы с утесов, потопляемы в море, отдаваемы диким зверям. Они попирали угли, как грязь, на моря и волны смотрели, как на луга, стремились к мечу, как к диадеме и венцу, и посрамляли всякого рода мучения, перенося их не только мужественно, но и с великой радостью и охотой. Как растения скорее растут, будучи орошаемы, так и вера наша, подвергаясь нападениям, более цветет, и, испытывая гонения, более умножается, и не столько водная влага обыкновенно делает сады цветущими, сколько кровь мучеников напояет церкви. Зная все это и больше этого, тот царь боялся открыто поднять на нас войну, чтобы, говорил он, не доставить им возможности воздвигать постоянно трофеи, одерживать непрестанно победы и украшаться венцами. Что же он делает? Посмотрите на его коварство. Всем врачам, и воинам, и софистам, и риторам он повелел или отказаться от своих должностей или с клятвой отречься от веры, издали таким образом направляя против нас войну, чтобы, если они уступят, поражение их было достойно смеха, из–за того, что они не предпочли благочестия богатству, а если мужественно устоят и преодолеют, то победа не была бы совершенно блистательной и трофей не был славен, так как не великое дело — пренебречь искусство и ремесло для благочестия. И на этом одном он не останавливается; но если кто в прежние времена, когда были благочестивые цари, или ниспровергал жертвенники, или разрушал капища, или брал жертвы, или сделал что–нибудь подобное, то был он привлекаем в судилище и убиваем, и не только сделавший что–нибудь подобное, но и только обвиненный в этом. Множество и других разнообразных предлогов придумывал он, чтобы погубить всех, живущих в благочестии. И все это он делал, желая помрачить венец мученичества, чтобы убийства у него продолжались и умерщвления совершались, а награды мучеников не являлись блистательными. Но в этом он не имел никакого успеха, потому что пострадавшие имеют получить венец, во всяком случае, не по его приговору и не от его злобы, а по суду неподкупному, т. е. вышнему.

2. Итак, когда дела находились в таком положении, а царь тот мучился желанием начать войну против нас и боялся поражения, — тогда случилось быть воинскому пиршеству, в котором участвовали собравшие нас сегодня мученики, и, как обыкновенно бывает на пиршествах, между множеством разговоров, когда другие говорили об ином, они стали оплакивать настоящие бедствия, ублажали прежнее время и говорили между собой и присутствовавшим: стоит ди вообще жить после этого, дышать и смотреть на это солнце, когда попираются священные законы, благочестие подвергается оскорблениям, общий Владыка твари терпит бесчестие, когда все наполнилось смрадом и дымом от нечистых жертв, и мы даже не можем дышать чистым воздухом? Не пропусти ты у меня этих слов без внимания, но представь, в какое время они были сказаны, посмотри и на благоговение говоривших. Если на воинском пиршестве, где бывает цельное вино, пьянство, соревнование в крайнем пресыщении и состязание в невоздержании и беспутстве, они так воздыхали и так плакали, то каковы они были дома, находясь одни между собой? Каковы были во время молитв те, которые в самое время пиршества так сокрушались и являли сердца апостольские? Другие падали, а они плакали; иной безбожничал, а они пламенели; они не чувствовали собственного здоровья по причине болезни братий, но, как бы назначенные общими предстателями вселенной, так скорбели и плакали о постигавших ее бедствиях. Эти слова их не остались втайне; но один из участвовавших в этой трапезе, коварный и льстивый, желая угодить царю, пересказал ему все, что было говорено. Он же, найдя то, чего давно искал, и ухватившись за предлог, по которому можно было лишить их мученических наград, приказывает взять в казну все их имущество, обвиняя в преступлении за такие речи, и повелел отвести их обнаженными в темницу. А они радовались и величались. К чему нам, говорили они, богатство и драгоценная одежда? Даже, если бы нужно было для Христа снять и последнюю одежду — самую плоть, то и ее мы не пожалеем, но отдадим и ее. Дома их затем были запечатаны и все имущество их разграблено. Как люди, намеревающиеся отправиться в далекое отечество, часто посылают вперед деньги, вырученные за дом свой, так точно случилось и с ними. Так как они имели отойти на небо, то наперед отправлено было их имущество, и сами враги содействовали этой отправке, потому что не только в виде милостыни раздаваемое богатство переходит на небо, но и то, которое расхищают враги веры и гонители живущих в благочестии, и оно собирается там же. А что последнее не меньше первого, послушай, что говорит Павел: «и расхищение имения вашего приняли с радостью, зная, что есть у вас на небесах имущество лучшее и непреходящее» (Евр. 10:34). Итак, мученики были в темнице, и весь город стекался туда. Хотя ужасы, угрозы и великие опасности предстояли тому, кто пришел бы и беседовал и сообщался с ними в речах, но страх Божий отклонял все это, и многие тогда ради них сделались мучениками за общение с ними, презирая настоящую жизнь; при стечении множества людей там совершались постоянные псалмопения, священные всенощные бдения, собеседования, исполненные духовного назидания; и когда закрыта была церковь, тогда темница сделалась церковью. Не только приходившие отвне, но и пребывавшие внутри получали величайшие уроки добродетели и целомудрия от терпения и веры этих святых. Услышав об этом, царь еще более мучился, и, желая довести их до падения и истребить это усердие, подослал к ним с злым умыслом некоторых нечестивых и хитрых людей, которые, сидя часто с ними, когда заставали их одних, и предлагая советы как бы от самих себя, а не по поручению царя, убеждали их оставить благочестие и перейти к нечестию; таким образом, говорили они, вы не только отстраните угрожающую вам опасность, но и получите большую честь и большую власть, укротив так гнев царя; не видите ли, что и другие товарищи ваши сделали то же самое? Но они отвечали: по этому самому мы и будем стоять мужественно, чтобы принести самих себя, как бы в жертву, за падение тех. Человеколюбив у нас Владыка: Он умеет, приняв и одну жертву, примиряться со всей вселенной. И как три отрока говорили: «и нет у нас в настоящее время ни князя, ни пророка, ни вождя, ни всесожжения, ни жертвы, ни места, чтобы нам принести жертву Тебе и обрести милость: но с сокрушенным сердцем и смиренным духом да будем приняты» (Дан. 3:38–39), так и эти мученики, видя алтари разрушаемыми, церкви запираемыми, священников изгоняемыми, всех верных гонимыми, старались принести себя Господу за всех, и, оставив воинские ряды, спешили присоединиться к ликам ангельским. Если мы, говорили они, и не умрем теперь, то непременно умрем немного позднее и испытаем то же самое; лучше же умереть за Царя ангелов, нежели за человека столь нечестивого; лучше поднять оружие за отечество вышнее, нежели за нижнее и ногами попираемое; здесь, если кто и умрет, не получит от царя ничего достойного своего усердия: ведь что человек может дать уже умершему? Часто, даже не удостоивши и погребения, его оставляют лежать на добычу псам. А если мы умрем за Царя ангелов, то получим тела с большею славою, восстанем с великим блеском и получим гораздо большие трудов воздаяния и венцы. Итак, возьмем духовное оружие; не нужно нам стрел и луков, не нужно никакого другого чувственного оружия; на все достаточно нам языка. Подлинно, уста святых суть колчан, ими постоянно одни за другими наносятся удары в голову диавола.

3. Это и подобное этому было донесено царю; но он не отставал, а принимался вновь предлагать через тех обольщения. Так действовал этот хитрый, коварный и умный на злое дело человек для того, чтобы, если мученики, ослабев, покорятся, вывести их перед глазами всех и заставить наконец принести жертву; а если они неизменно будут проявлять твердое мужество и доблестно устоят в борьбе, то победа их не была бы видима, а обвинил бы он их и казнил как будто за преступление. Но Тот, Кто открывает глубокое и сокровенное, не попустил скрыться козням и остаться коварству невидимым. А как тогда жена египетская, схватившая Иосифа в своей комнате, в великой тишине надеялась укрыться от всех людей, но не укрылась от неусыпного ока, и не от него только, но и от людей, живших после, и что она говорила Иосифу без свидетелей, то возвещается по всей вселенной, — так точно и этот царь надеялся укрыться, говоря в темнице через подосланных советников, но не укрылся; напротив, все после узнали козни, коварство, победу и трофей. Когда именно потрачено было и протекло много времени, и множество дней не ослабило их ревности, но еще более укрепило их усердие и сделало очень многих подражателями их, царь наконец повелевает в полночь отвести их на место казни. И выведены были эти светильники среди мрака, и обезглавлены. Тогда головы их сделались еще более страшными для диавола, нежели когда они издавали голос, подобно голове Иоанна, которая была не так страшна, когда говорила, как тогда, когда безмолвно лежала на блюде, потому что и кровь святых имеет голос, не ушами слышимый, но охватывающий совесть убийц. После блаженной кончины мучеников те, которые, подвергая собственную жизнь опасности, стремятся к приобретению таких останков, унесли этих героев, и сделались сами живыми мучениками. Хотя они и не были обезглавлены, но они, наперед решившись потерпеть это, устремились на приобретение тел мучеников. Бывшие при этом и удостоившиеся видеть эти новоубиенные тела говорят, что, когда они перед погребением лежали друг подле друга, то на лицах их сияла такая благодать, какая, по словам Луки, была у Стефана, когда он имел защищаться перед иудеями (Деян. 6:15), и не было никого, кто предстоял бы тогда перед ними без страха. Так самый вид поражал всех взиравших, и все взывали словами Давида: «неразлучные [22] в жизни своей, не разлучились и в смерти своей» (2 Цар. 1:23). Они вместе и были исповедниками, и жили в темнице, и отведены на место казни, и сложили головы, и одна гробница содержит тела обоих, равно как и одна обитель примет опять эти тела на небесах, когда они будут восхищены с большей славой. Этих мучеников достойно назвать и столпами, и скалами, и башнями, и светильниками, и вместе тельцами. Как столпы, они поддерживают церковь; как башни, ограждают ее; как скалы, отражают всякое нападение, доставляя великую тишину находящимся внутри; как светильники, они отогнали тьму нечестия, и как тельцы, душой и телом с одинаковой ревностью влекли благое иго Христово. Будем же постоянно приходить к ним, прикасаться к гробнице их и с верой обнимать их останки, дабы получить отсюда некоторое благословение. Как воины, указывая на раны, полученные ими от врагов, с дерзновением беседуют с царем, — так и они, неся на руках отсеченные головы свои и выставляя их на вид, легко могут получить все, чего ни пожелают, от Царя небесного. Итак, с великой верой, с великим усердием будем приходить туда, чтобы и от вида этих святых памятников, и от мысли о подвигах, и от всего получив много великих сокровищ, могли мы и настоящую жизнь провести согласно с волей Божией и в ту пристань прибыть с великой прибылью, получить Царство Небесное, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, держава, честь и поклонение, во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА
о св. мученице Пелагии, что в Антиохии [23]

Мужество мучеников — следствие пришествия Христа. — Св. Пелагия, для сохранения девства, добровольной смертью спаслась от схвативших ее для представления в суд воинов. — Мужество ее в этом, божественная помощь ей, посрамление гонителей, слава мученицы по смерти. — Увещание подражать мученице, презревшей ради Христа жизнь, воздержанием от удовольствий жизни. — Должно удерживать собратий от беспорядочного провождения времени, а самим полезно, возвращаясь из храма, вспоминать подвиги мученицы.

БЛАГОСЛОВЕН Бог: вот и жены уже забавляются смертью, и отроковицы посмеваются кончине, и девы весьма юные и незнавшие брака прыгают на самое жало ада и не терпят никакого вреда. Все эти блага получили мы ради Христа, родившегося от Девы; после того блаженного зачатия и поразительнейшего рождения расслабла смерть, сокрушилась сила диавола и сделалась наконец презренной не только для мужей, но и для жен, и не для жен только, но и для отроковиц. Как ловкий пастух, поймав льва, который пугал его скот и вредил всему стаду, выбив у него зубы, обрезав когти и обстригши гриву, делает его презренным и смешным и наконец отдает его для забавы пастушеским детям и отроковицам, — так точно и Христос, уловив смерть, которая была страшна для нашего естества и пугала весь род наш, и рассеяв весь этот страх, отдал ее в забаву даже девам. Посему и блаженная Пелагия устремилась на нее с такой радостью, что не дожидалась и рук палачей, не вошла и в судилище, но преизбытком собственной ревности предупредила их жестокость. Она была готова и к мучениям, и к пыткам, и ко всякого рода наказаниям, но боялась, чтобы не потерять венца девства. И чтобы ты знал, что она боялась наглости нечестивых, для того она и предупреждает их и предвосхищает себя от постыдного оскорбления. Из мужей никто никогда не решался на что–либо подобное, но все они следовали в судилище и там показывали свое мужество; а жены, по природе более доступные оскорблениям, придумали для себя такой род кончины. Если бы можно было и сохранить девство и получить венцы мученичества, то она не отказалась бы идти в судилище; но так как там она непременно лишилась бы того или другого, то она почла крайним неразумием умереть увенчанной только в половину, тогда как ей возможно было одержать обе победы. Посему она и не хотела уйти в судилище, чтобы не сделаться зрелищем для наглых взоров, чтобы не позволить бесстыдным взглядам насладиться созерцанием ее лица и поругаться над святым ее телом, но из внутренней комнаты и женского терема пошла в другую комнату — на небо. Великое дело — видеть палачей, стоящих вокруг и терзающих ребра; но и это не меньше того. Когда чувство уже притупилось от разнообразных мучений, то и смерть кажется уже не страшной, но некоторым освобождением и отдохновением от налегающих бедствий; а для той, которая еще не испытала ничего подобного, имеет тело еще неповрежденное и еще не чувствует никакой боли, нужно много решимости и мужества, чтобы насильственной смертью лишить себя настоящей жизни. Таким образом, если ты удивляешься терпению тех, то подивись и ее мужеству; и если ты изумляешься выносливости тех, то изумись и ее отваге, что она решилась на такую смерть. Не без внимания прослушай случившееся, но представь, в каком расположении духа была нежная отроковица, не знавшая ничего кроме своей комнаты, когда вдруг прибыли воины, стали у дверей, зовут ее в судилище, влекут на площадь для таких и столь важных дел. Не было там с ней ни отца, ни матери, ни кормилицы, ни служанки, ни соседки, ни подруги; но она одна была захвачена в среду тех палачей. Не достойно ли восторга и изумления, что она имела силы выйти и отвечать этим палачам воинам, открыть уста, произнести слово, смотреть, стоять и дышать? Это было делом не человеческой природы, большую часть внесло мановение Божие. Впрочем, и сама она не оставалась праздной, но оказала все и с своей стороны: готовность, присутствие духа, мужество, желание, решимость, поспешность, ревность; а что все это пришло к концу, это зависело от Божией помощи и вышнего благоволения, так что следует и удивляться ей и ублажать ее: ублажать за Божие содействие, а удивляться за собственную ее готовность. Кто по справедливости не удивится, услышав, что она в одно мгновение времени и задумала такое намерение, п решилась на него, и привела в исполнение? Вы все, конечно, знаете, как часто мы, задумав что–нибудь за долгое время, когда наступит время нашего испытания и малый страх обнимет нашу душу, теряем все свои мысли, вдруг испугавшись подвига. А она в одно мгновение времени была в состоянии и предпринять такое страшное и ужасное намерение, и постановить решение, и исполнить самым делом, и ни страх перед присутствующими, ни краткость времени, ни беспомощность преследуемой, ни одиночество ее в доме, и ничто другое подобное не смутило этой блаженной; но как бы в присутствии каких–либо друзей и знакомых, она делала все без боязни. И вполне справедливо, потому что она не одна была в доме, но имела советником своим Иисуса. Он был при ней, Он касался ее сердца, Он ободрял ее душу, Он один прогонял страх. Впрочем, Он делал это не без причины, но потому, что сама мученица предварительно сделала себя достойной Его помощи.

2. Итак вышедши, она попросила у воинов позволения опять войти и переодеться; и вошедши, переоделась, облекшись в нетление вместо тления, в бессмертие вместо смерти, в жизнь бесконечную вместо жизни временной. Кроме вышесказанного я удивляюсь и тому, как воины дали это позволение, как жена обманула мужей, как они не заподозрили ничего из имевшего случиться, как они не поняли обмана. Нельзя же сказать, чтобы никто не делал ничего подобного; напротив, вероятно, многие и разбивались о скалы, и бросались в море, и пронзали себе грудь мечом, и надевали себе петлю, и многими подобными действиями изобиловало то время; но Бог ослепил сердце их, так что они не поняли обмана. Посему она и вырвалась из сетей; как лань, попавшая прямо в руки ловчих и потом убежавшая от них на неприступную вершину горы, куда не достигают ни ноги ловчих, ни пущенные стрелы, наконец останавливается на бегу и безбоязненно смотрит на тех, которые прежде преследовали ее, — так точно и эта мученица, попав в самые руки ловчих и быв захвачена в стенах, как бы в сетях, взбежала не на вершину горы, но на вершину самого неба, куда наконец им уже невозможно было придти. Потом, взирая оттуда на них, возвращающихся с пустыми руками, она радовалась, видя великий позор, причиненный неверным. Подлинно, представь, что это было такое: судья сидел, палачи стояли перед ним, пытки были приготовлены, весь народ собрался, дожидали воинов, все услаждались удовольствием, надеясь получить добычу, а ушедшие для этого возвращаются назад с поникшими взорами и рассказывают о случившемся происшествии. Какой стыд, какая досада, какой срам естественно объяли всех неверных! Как удалялись они с поникшими взорами, пристыженные, научившись. самым делом, что война у них была не на людей, а на Бога! Когда Иосифа хотела обольстить госпожа его, то он, оставив тогда у этой варварской женщины одежду свою, схваченную нечестивыми руками, вышел нагим; а эта мученица не позволила даже, чтобы тело ее было схвачено наглыми руками, но вознесшись обнаженной душой и оставив святую плоть свою у врагов, привела их в великое затруднение, — и они не знали, что делать затем с ее останками. Таковы славные дела Божии: рабов Своих Он изводит из затруднительных обстоятельств в великое благоустройство, а врагов Своих и противников, хотя бы они по–видимому находились в благоприятных обстоятельствах, приводит в крайнее затруднение. Что может быть хуже того затруднения, в которое попала тогда эта отроковица? И что лучше того удобства, в котором находились тогда воины? Они захватили ее одну, заключенную в доме как бы в темнице, и однако ушли, не получив добычи. С другой стороны отроковица была лишена помощников и защитников, не видела ниоткуда никакого выхода из бедственного положения, находилась уже близ пасти тех диких зверей, и, можно сказать, вырвавшись из самой глотки их, избегла козней и победила воинов, судей, начальников. Пока она была жива, то они все надеялись преодолеть ее; а когда скончалась, то они попали в великое затруднение, показавшее им, что смерть мучеников есть победа мучеников. И случилось то же самое, как если бы большой грузовой корабль, наполненный драгоценными камнями, подвергшись нападению опасной волны. угрожавшей залить его и потопить при самом устье гавани, ускользнул из под самого напора воды и, получив с тем вместе толчок, с большей скоростью вошел бы в пристань. Так точно и блаженная Пелагия. Прибытие воинов, страх ожидаемых пыток, угроза судьи, напав на нее сильнее всякой волны, побудили ее с большой скоростью возлететь на небо; и та волна, которая имела затопить корабль, привела его в безмятежную пристань; и упало затем вниз это тело, светлейшее всякой молнии, поражая взоры диавола. И подлинно, не так бывает страшна для нас молния, низвергающаяся с небес, как тело мученицы ужаснее всякой молнии устрашало полки демонов.

3. А дабы убедиться, что это совершилось не без божественной помощи, это особенно ясно из самой силы решимости, также из того, что воины не поняли обмана и дали позволение, и из того, что дело пришло к концу; но не меньше сказанного можно понять это и из самого образа кончины. Многие, упавши с высокой кровли, не терпели никакого вреда; другие же, повредив некоторые члены тела, жили опять долгое время после падения; а с этой блаженной Бог не попустил случиться ничему подобному, но повелел душе тотчас оставить тело, приняв ее, как уже довольно подвизавшуюся и совершившую все. Смерть ее была следствием не естественного падения, а повеления Божия. Потом это тело лежало не на ложе, а на земле; но, лежа на земле, оно не стало бесчестным, а напротив самая земля сделалась достопочитаемой, потому что приняла тело, облеченное такой славой. Таким образом от самого этого лежания на земле это тело было более всего достопочтенным, — потому что поругания за Христа доставляют нам увеличение чести. Итак, это девственное и чистейшее всякого золота тело лежало на земле, в тесном месте; но ангелы окружали его, и все архангелы почитали, и Христос был при нем. Если господа сопровождают более достойных рабов своих умерших, и не стыдятся, — то тем более Христос не постыдится почтить Своим присутствием ту, которая за Него положила свою душу, и подверглась такой опасности. Так она лежала, имея великий погребальный покров — мученичество, украшаясь красотой исповедания, облекшись одеждой, драгоценнейшей всякой царской багряницы, всякой драгоценной порфиры, и притом двоякой одеждой — девства и мученичества; с этими покровами она предстанет и к престолу Христову. Будем же и мы стараться и при жизни и по смерти облекаться в подобную одежду, зная, что иной украсивший свое тело золотыми одеждами не получает никакой пользы, но еще навлекает на себя осуждение многих, как не оставивший тщеславия и при смерти; а того, кто облек себя добродетелью, многие будут хвалить и после смерти. Славнее самых палат царских будет у всех тот гроб, где лежит тело, жившее в благочестии и добродетели. И свидетели этому вы, пробегающие мимо гробниц богачей, хотя бы и с золотыми одеждами, как мимо пещер, а к этой святой прибегающие с усердием потому, что эта мученица отошла, облекши себя вместо золотых одежд мученичеством, исповеданием и девством. Будем же подражать ей по силе нашей: она презрела жизнь, будем и мы презирать удовольствия, посмеемся роскоши, оставим пьянство, убежим объядения. Не без причины я говорю это теперь, но потому, что вижу, как многие, по окончании этого духовного зрелища, бегут на пьянство и объядение, к трапезам в гостиницах и на прочее бесчинство. Посему прошу и умоляю — всегда иметь в памяти и уме эту святую, не срамить торжества и не терять дерзновения, приобретаемого нами от этого праздника. Не напрасно и беседуя с язычниками, мы хвалимся множеством собирающихся на праздник, пристыжая их и говоря, что одна умершая отроковица каждогодно привлекает к себе целый город и столько народа, и что спустя столь много лет никакое время не прекратило торжества в честь ее; но если они узнают, что делается на этом празднике, то мы утратим большую часть похвал. Это множество, присутствующее ныне, если соберется с благопристойностью, составит для нас величайшее украшение; а если с небрежностью и великой рассеянностью, то — позор и обвинение.

4. Итак, чтобы нам похвалиться множеством вашей любви, будем возвращаться домой с такою благопристойностью, с какой следует возвращаться бывшим вместе с такой мученицей. А кто не так возвратится домой, тот не только не получил никакой пользы, но еще навлек на себя величайшую опасность. Знаю, что вы свободны от этих болезней, но этого недостаточно для вашего оправдания, а нужно и братий бесчинствующих обращать к величайшему благочинию и приводить в приличный вид. Ты почтил мученицу своим присутствием? Почти же ее и исправлением сочленов твоих; если ты заметил неуместный смех, неприличное беганье, нескромную походку и ненадлежащий вид, то подойди к делающим это и посмотри на них строго и гневно. Но они не обратят внимания и засмеются еще больше? Возьми с собой двух, или трех, или и более братий, чтобы самое множество ваше внушало уважение. Если же и так ты не проймешь их безумия, то объяви о них священникам; а впрочем быть не может, чтобы они дошли до такого бесстыдства, что и после порицаний и увещаний не послушаются, не постыдятся и не прекратят неуместного и ребяческого ликования. Если ты приобретешь хотя десять человек, хотя трех, хотя двух, хотя только одного, то придешь получив великую прибыль. Путь весьма длинен; воспользуемся же длиннотой его для того, чтобы возобновить в памяти сказанное; наполним многолюдный путь ароматами. Подлинно, не столь прекрасным показался бы этот путь, если бы кто–нибудь, разложив по всему нему кадильницы, наполнил воздух благовонием, сколь прекрасным покажется он теперь, если все, идущие по нему сегодня, пойдут домой, рассказывая друг другу подвиги мученицы, и каждый сделает язык свой кадильницей. Не видите ли вы, когда царь вступает в город, с каким благочинием с обеих сторон стройно идут вооруженные воины, внушая друг другу идти тихо и с большим страхом, чтобы зрителям стоило посмотреть на них? Будем и мы подражать им, потому что и мы предшествуем Царю, Царю не видимому, не земному, но Владыке ангелов. Так станем входить и мы благочинно, внушая друг другу идти стройно и в порядке, чтобы нам приводить зрителей в изумление не многочисленностью только, но и порядком. Даже если бы и не было никого другого, но мы одни только шли по пути, и тогда не следовало бы бесчинствовать, ради неусыпающего Ока, везде присутствующего и все видящего; но теперь представьте, что среди нас замешалось много еретиков, и если они увидят, что мы так ликуем, смеемся, кричим, пьянствуем, то уйдут, крайне осудив нас. Если же соблазняющий одного подвергается неизбежному наказанию, то мы, соблазняя столь многих, какому подвергнемся наказанию? Впрочем, не дай Бог, чтобы, после этих слов и такого увещания, кто–нибудь нашелся виновным в вышесказанном. Если и прежде такие дерзкие поступки были неизвинительны, то после таких советов и обличения они делают наказание гораздо более неизбежным и для тех, которые совершают их, и для тех, которые равнодушно смотрят на совершаемое. Итак, чтобы вам и тех избавить от наказания, и самим приобрести большую награду, примите на себя попечение о наших братиях, расположите их припоминать и повторять сказанное, чтобы, занявшись этим во время пути, а также и дома оставшимся и оставленным принесши остатки этой трапезы, составить и там светлое пиршество. Таким образом мы и больше насладимся этим праздником, и приобретем себе большее благоволение святой мученицы, почитая ее истинным почитанием. Ей гораздо больше удовольствия доставит, когда мы уйдем отсюда с плодами и некоторой духовной пользой, нежели когда мы придем сюда и будем бесчинствовать. Молитвами этой святой и подвизавшихся подобно ей, да сподобитесь вы помнить в точности и это и прочее сказанное, и, показав все на деле, постоянно благоугождать во всем Богу, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ВТОРАЯ
о св. мученице Пелагии [24]

Посрамление диавола отроковицей, захваченной уже воинами, но смертью спасшейся от поругания. — Вера и мужество мученицы разрушили коварство диавола. — Увещание к воздержанию от страстей.

БОЛЬШЕГО, конечно, собрания достойна была бы святая дева Пелагия; велики были подвиги этой девы, и требуют потому более многочисленного собрания зрителей. Но для ней довольно Христа, Который, и один присутствуя, украшает праздник и торжество этой девы больше всякого украшения, потому что, где присутствует Христос, там находится лик всех ангелов. Правда, и все мученики показали, что тела их крепче мучений, и потому сделали из себя некоторое великое зрелище борьбы против диавола, преодолев самым телом бестелесных духов, и представив плоть свою твердо сопротивлявшейся железу; но когда я вижу, как и самые отроковицы жаждут умереть за распятого Христа, тогда еще более смеюсь над безумием диавола, который, придумав себе множество мест для оракулов, как будто он станет предсказывать в них будущее, не мог предвидеть и предсказать то, какое посрамление, достойное всякого смеха, потерпит он сегодня. В самом деле, что можно привести смешнее того, что ныне потерпел диавол? Он уловил в сеть деву, и однако не получил самой добычи; схватил отроковицу, и не мог удержать ее, как будто схватил тень, а не деву. Так как она соединяла в себе простоту голубя с мудростью змия, то хотя была захвачена, как простой голубь, однако убежала, как мудрый змий; быв захвачена, она не отчаивалась в победе; быв задержана по телу, не была пленена по духу или уму, но придумала некоторую хитрость, которою бы могла осмеять неразумие тех, кем была захвачена и оставить их изумленными. Что же это было? Отроковица притворно объявила, будто переменила свое намерение, и чтобы это казалось вероятным, явила лице свое веселым, хотя поставлена была в опасности такого волнения и кораблекрушения. Воины, увлеченные этим вымыслом и обманутые веселостью отроковицы, начали обращаться с ней человеколюбивее. Когда она попросила у них позволения отлучиться на столько времени, пока она наденет себе украшение, приличное невесте, то воины дали ей возможность идти, так как они думали, что этим они не только сделают приятное деве, но и самим судьей более будут похвалены, если приведут отроковицу в красивой одежде. Она же, получив возможность выполнить свое намерение, тотчас оделась в одежду, которая поистине прекрасна. Облекшись и укрепив себя душевным мужеством и великой надеждой воскресения, она побежала до самого верха кровли и оттуда бросилась вниз. Таким образом она совершила такого рода подвиг, который, как нечто великое, диавол осмелился некогда предложить самому Господу, когда сказал: «если Ты Сын Божий, бросься вниз» (Мф. 4:6). Весьма изумляюсь я вере и величию души этой отроковицы. Чего не подумала бы тогда сама в себе другая дева? Она конечно сказала бы: я бросаюсь вниз с этого места, так как принуждена сделать это по тому самому, что боюсь позора. Похвально намерение, если только за падением этим последует смерть, потому что хотя бы враги и стали неистовствовать надо мной мертвой, я не буду чувствовать, и они сделают это без моего ведома. Но если члены упавшего на землю тела будут изломаны, а душа останется в членах, то, страдая и болезненно перенося телесное уродство, я однако и тогда буду приведена к судье и потерплю то, чего всегда боялась; предадут позору тело мое с поврежденными членами и отпустят меня обесчещенной, и таким образом я понесу двоякое бедствие, — повреждение телесных членов и лишение девства. Этого, конечно, достаточно было бы для того, чтобы смутить другую деву. А она была так уверена, как будто кто–нибудь ручался ей в окончании дела, и потому охотно поспешила броситься вниз. Итак ты, диавол, побежден мужеством и величием души юной девы. На то, что предлагал ты некогда самому Господу, вызвала тебя отроковица, Его служительница, и, добежав до вершины кровли, сама бросилась оттуда вниз; и хотя была вызвана судьей, но не повиновалась тебе, внушившему это, и не приняла коварной борьбы: знала она твои хитрые замыслы, — что ты часто имеешь обыкновение призывать самих дев к судьям, как будто для получения наказаний, но после без борьбы с теми, которые пошли на борьбу, выбрасываешь их как еще более жалких пленников. Но если ты действительно вызываешь отроковицу на борьбу или на состязание, то сразись с ней теперь, когда она бросается с кровли, и удержи ее, падающую оттуда; осмелься стать против нее и выдержать борьбу; употреби хитрость, какую хочешь; пред тобой земля вместо поля сражения; вынимай теперь мечи свои, чтобы нанести смерть; подставь жестокие орудия убийства умерщвляемым людям; устрой погибель падающей отроковице. Да, она превзошла все твои тайные и коварные козни, как бессильнейшие, и, что еще больше, не просила у Бога и того, что написано: «ангелом Своим заповедай о мне, Господи, да не преткнусь о камень ногою» моею (Лк. 4:10–11); но просила о том, чтобы после самого падения Он повелел душе выйти из тела. О, отроковица, по роду и полу женщина, а по духу мужчина! О, дева, которую должно восхвалять двумя названиями, как поставленную в сонме дев и в лике мучеников! О, отроковица, столь скромная. что не доставила невоздержному судье возможности насладиться даже самым видом твоим! Будем же и мы подражать скромности этой отроковицы и воздвигать трофеи победы против своих страстей; сокрушим нападение неумеренности и невоздержания и укрепим дух свой к сохранению благочестия; отклоним самых судей от искушений, а когда будет благовременно, покажем себя не дерзкими, но смелыми; наконец умертвим члены наши, которые на земле, дабы сам Господь сделал это смиренное тело наше таким и привел в такое состояние, чтобы сообщить ему вид собственного Его тела: Ему да будет слава и держава во веки. Аминь.

ПОХВАЛА
святому священномученику Игнатию Богоносцу,

бывшему архиепископу Антиохии великой, который был отведен в Рим и там потерпел мученичество, а оттуда опять перенесен в Антиохию [25].

Мученические подвиги доступны всем — мужам и женам. — Св. Игнатий — и епископ, и апостол, и мученик. — Игнатий поставлен в епископа самими апостолами, следовательно — обладал всеми добродетелями, которых требовал от епископа Павел; он управлял церковью в самое трудное время, при гонениях извне и неустроенности еще внутри, — управлял антиохийской, очень большой, церковью, — преемствовал самому ап. Петру. — Гонения диавол направляет на предстоятелей, чтобы ослабить церковь, и предает их смерти вдали от их церквей, чтобы и их утомить долгим путем, и церквам не дать хорошего примера; но Бог путешествие Игнатия в Рим обратил в средство научения и укрепления в истине и римлян, и всех попутных церквей. — Мученическая смерть — очевидное доказательство воскресения Христа, особенно столь публичная, как смерть св. Игнатия. — Торжественное перенесение его мощей в Антиохию еще увеличило пользу для церкви от его путешествия в Рим. — Увещание прибегать к гробнице мученика и в счастьи и в несчастьи, ибо это спасительно для всех и всегда.

ЩЕДРЫЕ и честолюбивые учредители пиршеств устрояют частые и непрерывные пиршества для того, чтобы и показать свое богатство, и вместе обнаружить свое благорасположение к друзьям. Так и благодать Духа, представляя нам доказательство своей силы и показывая великое благорасположение к друзьям Божиим, предлагает нам постоянно и непрерывно трапезы мучеников. Недавно угощала нас с великим радушием весьма юная и безбрачная отроковица, блаженная мученица Пелагия; сегодня опять возобновил праздник ее блаженный и доблестный мученик Игнатий. Различны лица, но трапеза одна; меняются подвиги, но венец один; разнообразны состязания, но награда та же самая. К внешним состязаниям, где нужны телесные труды, по справедливости допускаются одни только мужи; а здесь, где все состязание касается души, поприще открыто для того и другого пола, зрители сидят для того и другого рода. Не одни только мужи вступали сюда, дабы жены, ссылаясь на слабость пола, не думали иметь благовидное оправдание, и не одни только жены подвизались, дабы не был посрамлен мужской пол; но и из тех и из других многие провозглашены победителями и получили венцы, дабы ты самым делом убедился, что во Христе Иисусе «нет мужеского пола, ни женского» (Гал. 3:28), что ни пол, ни слабость телесная, ни возраст, и ничто другое подобное не может препятствовать шествующим по пути благочестия, если мужественная готовность, бодрое настроение духа и горячее и пламенное чувство страха Божия вкоренены в душах наших. Поэтому и отроковицы, и жены, и мужи, и юноши, и старцы, и рабы, и свободные, и всякое звание, и всякий возраст, и тот и другой пол выступали на эти подвиги и ни откуда не потерпели никакого вреда, так как мужественную решимость вносили они в эти подвиги. Впрочем, время зовет уже нас к повествованию о славных делах этого блаженного мужа; но ум смущается и тревожится, не зная, о чем говорить во–первых, о чем во–вторых, о чем в–третьих: такое множество похвал заливает нас со всех сторон! Мы находимся в таком же состоянии, как если бы кто, войдя на луг и увидев множество роз, множество фиалок, и столько же лилий и других весенних цветов, различных и разнообразных, недоумевал, на что ему посмотреть прежде, на что после, — потому что каждый из видимых цветов привлекает к себе взоры его. Так и мы, войдя на этот духовный луг деяний Игнатия и созерцая не весенние цветы, но самые плоды Духа различные и разнообразные в душе его, смущаемся и недоумеваем, не зная, на что прежде обратить внимание, когда каждый из этих видимых плодов отвлекает от соседних ему душевный взор наш и привлекает его к созерцанию своей красоты. Посмотрите: он управлял нашей церковью доблестно и с такой тщательностью, какой желает Христос. Он показал на деле тот высочайший образец и правило епископства, которые определил Христос. Слыша слова Христовы, что «пастырь добрый полагает жизнь свою за овец» (Ин. 10:11), он предал ее за овец со всем мужеством. Он близко обращался с апостолами и почерпал от них духовные струи. Каков же естественно был тот, кто с ними воспитывался и везде при них находился, имел общение с ними и в речах и в неизреченном, и был признан ими достойным такой власти? Наступило опять время, которое требовало мужества и души, презирающей все настоящее, кипящей божественной любовью и предпочитающей невидимое видимому, — и он с такой легкостью сложил с себя тело, с какой иной снял бы с себя одежду. О чем же нам сказать прежде? Об учении ли апостольском, которое он выражал во всем, или о презрении настоящей жизни, или о добродетельной ревности, с какой он управлял церковью? Кого мы прежде будем прославлять: мученика, или епископа, или апостола? Благодать Духа сплела тройственный венец и украсила им эту святую голову, или — лучше сказать — венец многоразличный, потому что, если кто тщателько разберет каждый из его венцов, то найдет, что из них и другие венцы произрастают нам.

2. Если желаете, приступим наперед к похвалам епископство его. Кажется, не один ли это венец? Но разберем его в слове, и вы увидите, что из него произойдут у нас и два венца, и три, и более. Я удивляюсь этому мужу не потому только, что он оказался достойным такой власти, но и потому, что эта власть вручена ему была теми святыми и что руки блаженных апостолов касались священной головы его. А это не мало служит в похвалу ему, не потому только, что он получил свыше большую благодать, и не потому только, что они низвели на него обильнейшую силу Духа, но и потому, что они засвидетельствовали присутствие в нем человеческих добродетелей. А каким образом, я скажу. Павел в послании к Титу, — а когда я говорю о Павле. то разумею не только его одного, но и Петра, и Иакова, и Иоанна и весь их сонм, потому что как в одной лире, хотя различны струны, но гармония одна, так и в сонме апостолов, хотя различны лица, но учение одно, так как один был художник, Дух Святый, приводивший в движение души их, что и выражает Павел, говоря: «итак я ли, они ли, мы так проповедуем» (1 Кор. 15:11), — итак в послании к Титу, показывая, каков должен быть епископ, Павел говорит: «Ибо епископ должен быть непорочен, как Божий домостроитель, не себе угождающ [26], не гневлив, не пьяница, не бийца, не корыстолюбец, но страннолюбив, любящий добро, целомудрен, справедлив, благочестив, воздержан, держащийся истинного слова, согласного с учением, чтобы он был силен и наставлять в здравом учении и противящихся обличать» (Тит. 1:7–9). И опять к Тимофею, пиша о том же предмете, он говорит так: «если кто епископства желает, доброго дела желает. Но епископ должен быть непорочен, одной жены муж, трезв, целомудрен, честен, страннолюбив, учителен, не бийца, не пьяница, но тих, не завистлив, не сребролюбив» (1 Тим. 3:1–3). Видишь ли, какого совершенства добродетели требует он от епископа? Как отличный какой живописец, составив различные краски, чтобы сделать первоначальный портрет с царского лица, выполняет это дело со всей тщательностью, чтобы все, которые будут подражать ему и писать с него, имели верный портрет, так точно и блаженный Павел, как бы изображая царский портрет и приготовляя первообраз его, соединил различные краски добродетелей и в совершенстве изобразил нам отличительные черты епископства, чтобы каждый, восходящий на эту степень власти, взирая на него, столь же тщательно сообразовался с ним во всем. Итак, я смело могу сказать, что блаженный Игнатий напечатлел в душе своей весь этот образец с точностью, и был и непорочен, и безукоризнен, и не самолюбив, и не гневлив, и не пьяница, и не бийца, и не сварлив, и не сребролюбив, но справедлив, преподобен, воздержен, держался верного слова, согласно с учением, трезв, целомудрен, благочинен, к все прочие имел качества, каких требовал Павел. А какое, скажешь, доказательство на это? (То, что) сами, сказавшие это, рукоположили его с такой тщательностью; убеждая других производить испытание тем, которые имели восходить на этот престол власти, они сами не могли делать этого небрежно и если бы не видели всех этих добродетелей насажденными в душе этого мученика, то и не вручили бы ему этой власти. Они вполне знали, какая опасность предстоит тем, которые совершают такие рукоположения без разбора и как случится. Это самое опять объясняя, Павел в послании к тому же Тимофею говорил: «рук ни на кого не возлагай поспешно, и не делайся участником в чужих грехах» (1 Тим. 5:22). Что говоришь ты? Другой согрешил, а я буду участником его вины и наказания? Да, говорит он, так как ты даешь возможность грешить. Как, если кто вручит человеку неистовому и безумному острый меч, и безумный совершит им убийство, вину принимает на себя давший этот меч, — так и тот, кто дает право этой власти человеку, живущему в пороках, навлекает на свою собственную голову весь огонь его грехов и дерзостей: кто посадил корень, тот всегда бывает виновником того, что произрастает от него. Видишь ли, как венец его епископства явился у нас двойным, и как достоинство рукоположивших его сделало его власть блистательнейшей и вполне засвидетельствовало об его добродетелях?

3. Хотите ли, я открою вам и другой венец, произрастающий из этого же самого? Представим то время, в которое он получил власть епископства. Не все ведь равно — управлять церковью теперь, или тогда, как не все равно — идти по дороге, уже проложенной и хорошо устроенной, после многих путников, или по дороге, которая теперь в первый раз должна быть проложена, которая наполнена пропастями, камнями и зверями, и по которой еще никогда никто не проходил. Ныне, по благости Божией, нет никакой опасности епископам, но везде глубокий мир, и все мы наслаждаемся спокойствием, так как учение благочестия распространилось до концов вселенной, и цари вместе с нами тщательно соблюдают веру. Но тогда ничего этого не было; напротив, куда ни посмотришь, везде были утесы, пропасти, войны, сражения, опасности; и начальники, и цари, и народы, и города, и племена, и свои, и чужие замышляли зло против верующих. И не в одном только этом состояло бедствие, но и в том, что многие из самих уверовавших, как недавно принявшие чуждое им учение, имели нужду в великом снисхождении, были еще слабы и часто были сбиваемы с ног; а это не менее внешних войн огорчало учителей, или — вернее сказать — гораздо более, потому что внешние битвы и нападения доставляли им даже великое удовольствие вследствие надежды на уготованные награды. Поэтому и апостолы возвращались «из синедриона, радуясь», что подверглись бичеванию (Деян. 5:41); и Павел взывает говоря: «радуюсь в страданиях моих» (Кол. 1:24), и всегда хвалится скорбями. А раны близких и падения братий не давали им и дух перевести, но, подобно тягчайшему ярму, постоянно обременяли и угнетали выю души их. Послушай, как горько скорбит об этом Павел, так радовавшийся среди страданий: «Кто изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:29) И еще: «Ибо я опасаюсь, чтобы мне, по пришествии моем, не найти вас такими, какими не желаю, также чтобы и вам не найти меня таким, каким не желаете». И немного после: «чтобы опять, когда приду, не уничижил меня у вас Бог мой и [чтобы] не оплакивать мне многих, которые согрешили прежде и не покаялись в нечистоте, блудодеянии и непотребстве, какое делали» (2 Кор. 12:20–21). И постоянно видишь его скорбящим и плачущим о своих, всегда боящимся и трепещущим за верующих. Итак, как мы кормчему удивляемся не тогда, когда он на спокойном море и на корабле, гонимом благоприятным ветром, сможет сохранить плывущих, но в том случае, если море свирепствует, волны воздымаются, самые путники на корабле бунтуют, великая буря и совне и совнутри облегает плывущих, а между тем он сможет управлять судном со всей безопасностью; так и тем, кому поручены были тогда церкви, мы должны гораздо больше удивляться и изумляться, нежели тем, которые ныне управляют ей; потому что тогда была сильная война и извне и внутри, было еще более нежно растение веры и требовало великой заботливости, и церковное общество, подобно новорожденному младенцу, имело нужду в великом попечении и в душе особенно мудрой, которая бы могла воспитывать его. А чтобы вы яснее узнали, каких венцов достойны были те, кому вверена была тогда церковь, и как трудно и опасно приниматься за дело в самом начале и прежде других приступать к нему, я приведу вам свидетельство Христа, Который за то подает голос и подтверждает высказанную нами мысль. Он, видя многих идущих к Нему и желая показать апостолам, что пророки больше их трудились, говорит: «другие трудились, а вы вошли в труд их» (Ин. 4:38). Хотя апостолы трудились гораздо больше пророков, но так как те первыми сеяли слово благочестия и привлекали к истине еще неученые души людей, то им и присуждается большая часть труда.

Не все равно — учить, пришедши после многих других учителей, или самому первому бросать семена: то, что уже было изучаемо и сделалось привычным для многих, легко бывает принимаемо; а то, что слышат теперь в первый раз, смущает душу слушателей и представляет много затруднений для учащих. Потому и в Афинах смутились слушатели и отступили от Павла, укоряя его: «что–то странное ты влагаешь в уши наши» (Деян. 17:20). Если и теперь управление церковью доставляет много заботы и труда ее кормчим, то представь, не вдвое ли, и втрое и во много раз больше труда было тогда, когда были постоянные опасности, войны, козни и страх. Невозможно, невозможно выразить словом те трудности, которые переносили тогда эти святые мужи; их может знать только тот, кто сам испытал их.

4. Скажу и о четвертом венце, который является нам из того же епископства. Какой же это? Тот, что он управлял нашим отечественным городом. Трудно управлять и сотней людей или только пятьюдесятью; но иметь на руках такой город и народ, простирающийся до двух сот тысяч человек, это какую, думаешь ты, показывает добродетель и мудрость? Как в войсках важнейшие и многочисленнейшие отряды вручаются более мудрым полководцам, так и города большие и многолюднейшие вверяются опытнейшим правителям. Притом и сам Бог имел великое попечение об этом городе, как показал Он это самыми делами: Петру, предстоятелю всей вселенной, которому вручил ключи неба, которому предоставил руководить и устроять все, Он повелел провести здесь долгое время, — так для Него наш город был равен всей вселенной. Но упомянув о Петре. я усмотрел и пятый венец, сплетающийся отсюда, тот, что Игнатий преемствовал Петру во власти. Как вынимающий большой камень из основания, старается конечно поставить вместо него другой, равный ему, если не хочет поколебать и испортить все здание, так точно и тогда, когда Петр имел уйти отсюда, благодать Духа поставила вместо него другого равного Петру учителя, чтобы уже построенное здание не было испорчено незначительностью преемника. Итак, мы насчитали пять венцов, от величия власти, от достоинства рукоположивших его, от трудности времени, от обширности города, от добродетели передавшего ему епископство. Сплетши все эти венцы, можно было бы нам говорить и о шестом, и седьмом, и более; но чтобы, употребив все время на беседу об епископстве, не лишиться нам повествования о мученике, приступим наконец к изложению и этого подвига. Некогда была воздвигнута против церквей жестокая война и, как бы при владычестве на земле жесточайшей тирании, все были захватываемы среди площади, будучи обвиняемы не за что–либо неуместное, но за то, что, оставив заблуждение, обращались к благочестию, отступали от служения демонам, признавали истинного Бога и покланялись Единородному Его Сыну. За что следовало их удостоить венцов, удивления и почестей, за то были подвергаемы наказанию и терзаемы бесчисленными мучениями все, принявшие веру, особенно же предстоятели церквей. Диавол, коварный и искусный изобретатель таких козней, надеялся, что, погубив пастырей, он легко сможет расхитить стада. Но «уловляет мудрых в лукавстве их» (1 Кор. 3:19), желая показать ему, что не люди управляют Его церквами, а сам Он везде пасет верующих в Него, попустил быть этому, чтобы диавол, видя, что и по истреблении пастырей благочестие не уменьшается и слово проповеди не угасает, а еще более возрастает, узнал из самых дел и сам и все служащие ему такими гонениями, что наши дела не человеческие, но основа учения имеет корень свыше, с небес, что сам Бог везде управляет церквами и что воюющий с Богом никогда не может остаться победителем. И не одно только это зло делал диавол, но и другое не меньшее этого: он не дозволял умерщвлять епископов в тех городах, в которых они предстоятельствовали, но убивал их, уводя в чужую страну; а делал он это и как попытку уловить их, лишенных необходимого, так и в надежде ослабить их трудностью пути, что сделал он и с этим блаженным мужем. Он вызвал его из нашего города в Рим, назначая ему длиннейшие, двойные расстояния для бега, надеясь и длиннотой пути и множеством дней низвергнуть мужество его, но не зная того, что он имел сотрудником и спутником своим в таком путешествии Иисуса, и потому становился еще более сильным, представлял большие доказательства присущей ему силы и больше скреплял церкви. Попутные города, стекаясь со всех сторон, ободряли подвижника, и провожали его с великим запасом для пути, подвизаясь вместе с ним молитвами и молениями. И сами они получали не малое утешение, видя мученика идущим на смерть с такой готовностью, с какой естественно было идти призываемому в царские небесные чертоги. Из мужественной ревности и светлого взора его они самым делом убеждались, что то, на что он шел, было не смерть, но некоторое отшествие, переселение и восхождение на небо. Этому научал он и словами и делами все города, какие проходил. И что случилось с иудеями, когда они, связав Павла и отослав его в Рим, думали, что посылают его на смерть, а между тем послали учителем для живших там иудеев, то же самое было и с Игнатием, и притом с избытком. Он прошел дивным учителем не только для жителей Рима, но и для всех городов, лежащих на пути. убеждая презирать настоящую жизнь, ни во что вменять видимое, любить будущее, взирать на небо и не смущаться никакими бедствиями настоящей жизни. Научая их этому и большему этого самыми делами, он совершал путь, как какое–либо солнце, восходящее с востока и текущее на запад, или — лучше сказать — даже светлее его, потому что солнце шествует вверху, изливая чувственный свет, а Игнатий сиял прямо внизу, изливая в души мысленный свет учения, и солнце, склоняясь в страны западные, скрывается и тотчас производит ночь, а этот муж, удалившись в западные страны, воссиял оттуда еще светлее; оказал даже на пути всем величайшие благодеяния, когда же вступил в город (Рим), то и его научил любомудрию. Для того Бог и попустил ему там окончить жизнь, чтобы кончина его стала уроком благочестия для всех, живущих в Риме. Вы, по благодати Божией, не нуждались более ни в каком доказательстве, уже укоренившись в вере; а жители Рима, где великое тогда было нечестие, имели нужду в большей помощи. Посему и Петр, и Павел, и после них этот муж, все там принесены были в жертву, как для того, чтобы этот город, оскверненный кровью идолов, очистить собственной кровью, так и для того, чтобы самым делом представить доказательство воскресения распятого

Христа, убедив жителей Рима, что они не презирали бы настоящей жизни с таким удовольствием, если бы не были сами вполне убеждены, что они взойдут к распятому Иисусу и увидят Его на небесах. Сильнейшим поистине доказательством воскресения служит то, что Христос умерщвленный явил после смерти такую силу, что живых людей убедил презирать и отечество, и дом, и друзей, и родных, и самую жизнь ради исповедания Его, и настоящим удовольствиям предпочитать бичевания, опасности и смерть. Такие подвиги свойственны не мертвецу и не оставшемуся во гробе, но воскресшему и живому. Иначе как объяснить то, что при жизни Его все апостолы, обращавшиеся с Ним, от страха оказались слабыми, предали учителя и разбежались; а когда Он умер, то не только Петр и Павел, но и Игнатий, не видавший Его и не насладившийся общением с Ним, показали такую ревность по Нем, что предали за Него самую душу?

5. Итак, чтобы все жители Рима на деле убедились в этом, Бог попустил святому там окончить жизнь; а что именно по такой причине, это я удостоверю самым способом его кончины. Он принял обвинительный приговор не вне городских стен, в овраге, или в темнице, или в каком–нибудь углу, но среди театра, в присутствии всего города, претерпел мученичество от выпущенных на него зверей, чтобы, перед глазами всех воздвигнув трофей победы над диаволом, сделать всех зрителей подражателями своих подвигов, не только умирая столь мужественно, но и умирая с радостью. Он так радостно смотрел на диких зверей, как будто не насильственно должен был расстаться с жизнью, но призывался в жизнь лучшую, духовнейшую. Откуда это видно? Из слов, которые он произнес, приготовляясь к смерти. Услышав, что его ожидает такой род казни, он сказал: желал бы я получить пользу от этих зверей! Таковы любящие: они с радостью принимают все, что ни терпят за любимых, и тем более считают удовлетворенным свое желание, чем мучительнее их страдания, как случилось и с ним. Он старался подражать апостолам не только смертью, но и готовностью к смерти. Слыша, что они, приняв бичевание, возвращались с радостью, и он хотел не только кончиной, но и радостью своей подражать учителям, — потому и говорил: желал бы я получить пользу от зверей! Уста зверей он считал гораздо более кроткими, нежели язык мучителя, и весьма справедливо, потому что этот призывал к геенне, а уста тех препровождали к царству. Затем, когда окончил он там жизнь свою, или — вернее — возшел на небо, он возвратился увенчанным. И это было делом Промысла Божия, что Он опять возвратил его к нам и разделил мученика между городами. Рим принял текущую кровь его, а вы почтены его останками; вы наслаждались его епископством, а те насладились его мученичеством; они видели его подвизающимся, побеждающим и увенчиваемым, а вы постоянно имеете его с собой; на малое время Бог отлучил его от вас, и даровал его вам с большей славой. Как взявшие взаймы деньги отдают с лихвой то, что получили, так и Бог, взяв от вас на малое время это драгоценное сокровище и показав его тому городу, отдал его вам с большим блеском. Вы отпустили епископа — и приняли мученика; отпустили с молитвами — и приняли с венцами; и не вы одни только, но и все лежащие на пути города. С какими чувствами, думаете, они взирали на эти возвращающиеся останки? Какое они получали удовольствие? Как радовались? Какими похвалами со всех сторон осыпали увенчанного победителя? Как храброго атлета, победившего всех своих противников и с блестящей славой вышедшего с места борьбы, зрители тотчас принимают и не дают ему даже ступить на землю, но несут его домой на руках своих, осыпая бесчисленными похвалами, — так точно и этого святого города, начиная от Рима, преемственно принимали тогда и несли на раменах своих до здешнего города, восхваляя увенчанного победителя, прославляя Судию борьбы, смеясь над диаволом за то, что его хитрость получила противоположное окончание, и что он думал делать против мученика, то становилось в пользу ему. Тогда мученик доставил пользу и утверждение всем тем городам, а с того времени до настоящего дня он обогащает ваш город; и как постоянное сокровище, каждый день разделяемое и неоскудевающее, обогащает всех, заимствующих от него, так точно и блаженный Игнатий приходящих к нему отпускает домой, исполняя благословений, дерзновения, бодрости и великого мужества.

Итак, не сегодня только, но и каждый день будем приходить к нему для получения от него духовных плодов. Может, поистине может приходящий сюда с верой получить великие блага, потому что не только тела, но и самые гробницы святых исполнены духовной благодати. Если при Елисее случилось, что мертвый, прикоснувшись только к гробнице его, расторг узы смерти и снова возвратился к жизни, то гораздо более ныне, когда благодать обильнее, когда действие Духа сильнее, прикасающийся к этой гробнице с верой может получить от нее великую силу. Поэтому Бог и оставил нам мощи святых, желая привести нас к одинаковой с ними ревности и дать нам надежное прибежище и утешение в бедствиях, постоянно постигающих нас. Итак, убеждаю всех вас, находится ли кто в унынии, или в болезнях, или в скорбях, или в каком–нибудь другом житейском несчастьи, или в глубине грехов, пусть с верой приходит сюда, и он избавится от всего этого, и возвратится с великой радостью, получив облегчение совести от одного созерцания; или — лучше — не одним только находящимся в несчастьях необходимо приходить сюда, но хотя бы кто находился в радости, в славе, во власти, или имел великое дерзновение перед Богом, и тот пусть не пренебрегает этой пользой. Он, пришедши сюда и увидев этого святого, сделает свои блага непоколебимыми, воспоминанием об его подвигах научив душу свою умерять себя и не допустив совести своей превозноситься своими делами. А не малое дело для находящихся в счастьи — не гордиться своим благоденствием, но уметь скромно пользоваться счастьем. Таким образом для всех это сокровище полезно, это прибежище благопотребно, — для падших, чтобы им избавиться от искушений, для благоденствующих, чтобы блага их остались прочными, для недужных, чтобы им возвратить себе здоровье, и для здоровых, чтобы им не впасть в болезнь. Помышляя о всем этом, будем предпочитать пребывание здесь всякой радости и всякому удовольствию, чтобы и радуясь и вместе получая пользу, мы возмогли и там сделаться сожителями и сообщниками этим святым, молитвами самих святых, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛА
святому отцу нашему Евстафию, архиепископу Антиохии великой [27]

Ублажать людей можно только после их смерти, потому что все на земле изменчиво. — Мертвые и вообще блаженны более живых; а особенно — умершие за Христа. — Св. Евстафий умер во Фракии, церковь ему в Антиохии, все присутствующие — памятники его, ибо в них — его благоухание. — Св. Евстафий — мученик, хотя умер своей смертью. — Жертвоприношение Исаака — прообраз бескровной жертвы христианской. — Деятельность св. Евстафия против ариан и изгнание его. — Бог попускает гонение на церковь, чтобы показать силу истины, преуспевающей во время гонений, и немощь ересей и язычества, разрушающихся и в мирное для них время. — Св. Евстафий и в изгнании продолжает заботиться о церкви до времени св. Мелетия.

ОДИН мудрый и опытный в любомудрии муж, в точности изучивший природу дел человеческих и познавший их непрочность, что ничего нет надежного и верного, внушает всем вообще людям не ублажать никого прежде смерти (Сир. 11:28). Посему, так как блаженный Евстафий уже скончался, мы со всей смелостью уже можем прославлять его, потому что если никого не должно ублажать прежде смерти, то ублажать достойных после их кончины можно безукоризненно. Подлинно, он уже прошел пучину житейских дел, избавился от возмущения волн, приплыл в тихую и безмятежную пристань, не подлежит неизвестности будущего, не подвержен падению, но, как бы стоя теперь на каком–нибудь камне и высокой скале, смеется над всякими волнами. Итак, ублажать его — безопасно, прославлять его — безукоризненно, потому что он уже не боится перемены, не опасается падения. Мы, еще живущие, подобно колеблющимся среди моря, подлежим многим переменам; как те то поднимаются вверх, когда воздымаются волны, то низвергаются в самую бездну, при чем ни это возвышение не безопасно, ни это низвержение не постоянно, потому что то и другое зависит от вод, текущих и не останавливающихся, — так точно и в делах человеческих нет ничего твердого и постоянного, но часты и быстры перемены. Один счастьем вознесен на высоту, а другой несчастьем низринут в глубокую бездну; но и тот пусть не гордится, и этот не отчаивается, потому что каждого постигнет весьма скорая перемена, — тот же не (испытывает этого), кто переселился на небо, отошел к вожделенному Иисусу, пришел в страну безмятежную, откуда «болезнь [28], печаль и воздыхание удалятся» (Ис. 35:10). Там нет ни подобия перемены, нет ни тени изменения, но все твердо и непоколебимо, все крепко и устойчиво, все нетленно и бессмертно, все неразрушимо и пребывает навсегда. Поэтому и говорится: «прежде смерти никого не ублажай» (Сир. 11:28). Почему? Потому, что будущее неизвестно, и естество наше слабо; воля не деятельна, грех легко овладевает нами и много сетей: «знай, говорится, что ты посреди сетей идешь» (Сир. 9:18); непрестанные искушения, великое множество дел, постоянное нападение бесов, непрерывные восстания страстей: вот почему и говорится: прежде смерти не блажи никогоже. Итак, ублажать достойного после его смерти безопасно; или лучше. не просто после его смерти, но после смерти такой, когда кто окончит жизнь с венцом, с исповеданием и верой нелицемерной. Если некто назвал блаженными и просто умерших, то не гораздо ли более (можно так назвать) умерших таким образом?

Кто же, скажешь, назвал блаженными просто умерших? Соломон, премудрый Соломон. Не будь невнимателен к этому мужу, но представь, кто он был, как жил, в какой безопасности и наслаждении провел приятную и беспечальную жизнь. Он прошел все роды удовольствий, обдумал все способы душевного наслаждения, изыскал различные и многообразные виды радостей, и, повествуя о них, говорил: «построил себе домы, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи сделал себе водоемы приобрел себе слуг и служанок, и домочадцы были у меня; также имущество из крупного и мелкого скота было у меня, собрал себе серебро и золото, как песок; завел у себя певцов и певиц, виночерпиев и виночерпиц» [29] (Еккл. 2:4–8). Итак, что сам он говорит при таком обилии богатства, имуществ, удовольствий и наслаждений? «И ублажил я, говорит, мертвых, более живых, а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал» (Еккл. 4:2–3). Поистине достоверный обличитель наслаждений, произносящий о них такой приговор. Если бы кто–нибудь из живших в бедности и нищете произнес этот приговор против удовольствий, то можно было бы подумать, что он осуждает их не по справедливости, а по незнанию их; но когда порицает их тот, кто прошел все эти удовольствия и исследовал каждый путь их, то осуждение уже не подлежит сомнению. Может быть, вы думаете, что слово наше уклонилось от настоящего своего предмета; но если мы вникнем, то найдем, что сказанное находится с ним в ближайшем отношении. В дни памяти мучеников необходимо последовательно и беседы вести о любомудрии. Говорим это не осуждая настоящую жизнь, — да не будет, — но порицая удовольствия, потому что не жизнь есть зло, но — жизнь бесцельная, необдуманная.

2. Итак, кто прожил настоящую жизнь в добрых делах и в надежде будущих благ, тот возможет сказать, подобно Павлу, что «а оставаться во плоти несравненно лучше» [30]; ибо это плод дела (Флп. 1:23–24), — как было и с блаженным Евстафием, который и жизнью и смертью воспользовался по надлежащему. Он потерпел смерть за Христа не в собственной стране, а в чужой. Это — дело врагов; они изгнали его из отечества, дабы посрамить его, но он сделался еще славнее и знаменитее через изгнание на чужбину, как доказал и конец дел. Такова слава его, что, тогда как тело его покоится во Фракии, память его ежедневно процветает у нас, и, хотя гроб его находится в той варварской стране, но любовь наша, не смотря на столь великое расстояние и столь долгое время, ежедневно возрастает: или лучше, если нужно сказать правду, и гроб его у нас, а не только во Фракии. Памятниками святых служат не могилы, гробницы, столбы и надписи, но добрые дела, ревность по вере и чистая перед Богом совесть. Подлинно, блистательнее всякого столба воздвигнута мученику эта церковь, заключающая в себе письмена не безгласные, но самыми делами громче трубы возвещающие его память и славу; и каждый из вас, присутствующих здесь, есть гробница этого святого, гробница одушевленная и духовная. Если я раскрою совесть каждого из вас, присутствующих, то найду, что этот святой пребывает внутри души вашей. Видите ли, как враги не приобрели ничего, как они не угасили славы его, но еще более возвысили ее и сделали блистательнейшей, устроив столько гробниц вместо одной, гробниц одушевленных, гробниц издающих голос, гробниц приготовляющихся к такой же ревности? Поэтому я и называю тела святых источниками, и корнями, и миром духовным. Почему? Потому, что каждый из упомянутых предметов не удерживает собственной доброты в себе только, но и распространяет ее на далекое расстояние. Например: источники дают много воды и не удерживают ее в своих недрах, но, производя длинные реки, соединяются с морем, и длиной их, как бы протянутой рукой, берутся за морские воды. Также корень растений скрывается внизу, в недрах земли, но не удерживает всей силы своей в глубине; и особенно таково свойство виноградных лоз, вьющихся по деревьям. Когда они распространяют свои ветви по высоким стволам, то простирают вьющиеся по этим подпоркам отрасли на далекое расстояние, образуя густотой своих листьев какую–то длинную кровлю. Таково свойство и мира: часто оно лежит в каморке, но благоухание его, распространяясь через окна на улицы, переулки и площади, и ходящим вне дает знать о скрывающейся внутри доброте ароматов. Если же источник, и корень, и растения, и ароматы по природе своей имеют такую силу, то гораздо более тела святых; а что сказанное мной неложно, свидетели — вы сами. Так, тело этого мученика лежит во Фракии; а вы, не во Фракии находясь, но отстоя далеко от той страны, ощущаете благоухание на таком расстоянии, — и поэтому и собрались, так что ни дальность пути не воспрепятствовала, ни продолжительность времени не заглушила. Таково свойство духовных доблестей; они не прерываются никаким телесным препятствием, но цветут и возрастают каждый день, и ни продолжительность времени не ослабляет их, ни пространство пути не преграждает.

Не удивляйтесь однакож, что, начиная это слово и похвалы, я назвал этого святого мучеником; он своей смертью окончил жизнь: как же он мученик? Я часто говорил вашей любви, что мучеником делает не одна только смерть, но и душевное расположение. Не за конец дела, но и за намерение часто сплетается венец мученичества. И не я, но Павел дает такое определение мученичеству, говоря именно так: «я каждый день умираю» (1 Кор. 15:31). Как ты умираешь каждый день? Как возможно одному смертному телу принять множество смертей? Расположением, говорит, и готовностью к смерти. Так судит и Бог; и Авраам не окровавил меча, не обагрил жертвенника, не заклал Исаака. — однакоже совершил жертвоприношение. Кто говорит это? Сам принявший жертву: «ты не пожалел, говорит Он, сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт. 22:12). Между тем Авраам взял его живым и возвратил здоровым; как же он не пожалел? А так, что о таких жертвах я сужу, говорит Господь, не по концу дел, но по расположению решающихся. Не умертвила рука, но умертвило намерение; не вонзился меч в горло отрока, не перерезал шеи, но бывает жертва и без крови. Знают, о чем говорится, посвященные в тайны. Посему и та жертва совершилась без крови, так как она имела быть прообразом этой. Видишь ли, как еще в ветхом завете предначертан образ? Не отрицай же истины.

3. Итак этот мученик, — а наше слово показало его мучеником, — готов был на бесчисленные смерти. и все их претерпел расположением и ревностью, — много опасностей, постигших его, перенес и самым опытом. И из отечества изгнали его, и на чужбину отправили, и многое другое воздвигли тогда против этого блаженного, хотя не имели никакой справедливой причины к обвинению, а только то, что, слушаясь слов Павла: «поклонялись, и служили твари вместо Творца» (Рим. 1:25), он удалился от нечестия и убоялся беззакония; но это достойно венцов, а не обвинения. Ты же посмотри на злобу диавола. Так как еще недавно прекратилась языческая война и все церкви только что отдохнули от жестоких и непрерывных гонений, и еще немного прошло времени, как затворены были все храмы (идольские), погашены жертвенники и сокрушено все бесовское неистовство, то это печалило злого беса, и он не мог спокойно переносить мира церкви; что же он делает? Он производит еще другую жестокую войну. Та была внешняя, а эта внутренняя; в такой же войне гораздо труднее сберечь себя, и легче погибнуть подвергающимся ей.

В это–то время блаженный этот управлял нашей церковью. Болезнь эта, как некоторая сильная зараза, поднялась из стран Египта; потом, пройдя чрез промежуточные города, скоро вторглась и в наш город. Но он, бодрствуя, и наблюдая, и предвидя издалека все, имевшее случиться, отклонял приближавшуюся войну, и, как мудрый врач, прежде чем болезнь вторглась в город, пребывая здесь, приготовлял лекарства, и управлял этим священным кораблем с великой предусмотрительностью, посещая все места, воодушевляя корабельщиков, мореходцев, всех пловцов, и возбуждая их к вниманию и бодрствованию, как будто морские разбойники нападали и покушались отнять сокровище веры. И не только здесь он применял такое попечение, но и повсюду посылал людей, которые бы учили, убеждали, советовали, заграждали доступ противникам. Он был хорошо научен благодатью Духа, что предстоятель церкви должен заботиться не о той одной церкви, которая вручена ему Духом, но и о всей церкви по вселенной; этому научился он из священных молитв. Если должно, говорил он, творить молитвы за вселенскую церковь, от концов до концов вселенной, то тем более должно проявлять и попечение об ней о всей, равно заботиться о всех (церквах) и пещись о всех. И что было со Стефаном, это случилось и с ним. Как иудеи не в силах будучи противиться мудрости Стефана, побили того святого камнями (Деян. 7:58), — так и эти, не в силах будучи противиться мудрости Евстафия и видя, что укрепления охраняются, изгоняют наконец проповедника из города. Но голос его не замолк; человек был изгнан, а слово учения не было изгнано. Так и Павел был связан, а слово Божие не было связано (2 Тим. 2:9); и этот был в чужой стране, а учение его с нами. Итак, изгнавши его, они стремительно напали, подобно сильному потоку, но ни растений не исторгли, ни семян не залили, ни возделанной нивы не повредили: так укоренилось хорошо и искусно возделанное его мудростью! Впрочем нужно сказать, для чего Бог попустил ему быть изгнанным отсюда. Эта церковь только что передохнула; имела не малое утешение в управлении Евстафия; он со всех сторон ограждал ее и отражал нападения врагов.

Для чего же он был изгнан, для чего Бог попустил гонителям его? Для чего? Не подумайте, что слова мои послужат к разрешению одного только этого недоумения; нет, если случится вам говорить о подобном и с язычниками, или еретиками, то, что будет сказано, будет достаточно к разрешению без всякого недоумения. Бог попускает истинной и апостольской вере Своей подвергаться многим нападениям, а ересям и язычеству попускает наслаждаться спокойствием; для чего? Для того, чтобы ты познал слабость их, когда они, и не тревожимые, сами собой разрушаются, и чтобы ты убедился в силе веры, которая терпит нападения, и через самих противников умножается. А что это не моя догадка, но божественный ответ, данный свыше, послушаем, что говорит об этом Павел, — и он ведь некогда испытывал нечто человеческое, потому что, хотя он был и Павел, но причастен был нашего естества. Что же он испытывал? Он был гоним, подвергался нападениям, терпел бичевания, подвергался бесчисленным козням отвне и извнутри, от казавшихся своими, от чужих; и нужно ли исчислять, сколько он перенес бедствий? Итак, изнемогая и уже не перенося нападений врагов, которые всегда разрушали его учение и противились его слову, он припадает к Господу, призывает Его и говорит: «дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня. Трижды молил я Господа об этом. Но [Господь] сказал мне: «довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор. 12:7–9). Знаю, что некоторые считают это немощью телесной; но это не так, не так, — а называет он ангелом сатаны людей, противодействовавших ему, потому что это сатана есть слово еврейское; сатана значит: противник. Таким образом орудия диавола и людей, служащих ему, Павел называет ангелами его. Почему же, скажут, прибавлено: плоти? Потому, что плоть подвергалась бичеваниям, но душа была легка, возбуждаясь надеждой будущих благ; козни врагов не касались души его и не сокрушали внутренних помыслов, но достигали только плоти, и эта война не могла проникнуть внутрь. Так как плоть была раздираема, бичуема, связываема — связать же душу невозможно было, — то он и говорит: «дано мне жало в плоть, ангел сатаны», намекая на искушения, скорби, гонения. Потом что? О сем трикраты, говорит, Господа молих, то есть, часто я молился, говорит, чтобы хотя немного отдохнуть от искушений. Но вы помните причину, о которой я сказал, что Бог попускает рабам Своим терпеть бичевания, быть гонимыми и испытывать бесчисленные бедствия, именно для того, чтобы показать Свою силу. Вот и здесь апостол, молившийся о том, чтобы отступили от него бесчисленные бедствия и противники, не получил просимого; приводит и причину, почему он не получил просимого. Какая же это причина? Ничто не препятствует опять напомнить ее. «довольно для тебя, говорит Он, благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи».

4. Видишь ли, что Бог для того попускает ангелам сатаны нападать на рабов Его и причинять им бесчисленные бедствия, чтобы проявилась сила Его? Поистине, с язычниками ли или с жалкими иудеями мы станем рассуждать, для нас достаточно будет для доказательства божественной силы то, что вера, подвергаясь бесчисленным войнам, одержала верх, и тогда как вся вселенная противоборствовала и все с великим жаром гнали тех двенадцать человек, т. е. апостолов, они, бичуемые, гонимые и терпевшие бесчисленные бедствия, были в состоянии в короткое время с полным превосходством победить причинявших им это. Для того Бог попустил и блаженному Евстафию быть отправленным на чужбину, чтобы еще более показать нам и силу истины и бессилие еретиков. Итак он, отправляясь в ссылку, хотя покинул город, но любви к вам не покинул, и хотя был изгнан из церкви, но не считал себя чуждым предстоятельства и попечения о вас, а тогда еще более оказывал попечение и заботливость, и, призвав всех, увещевал не отлучаться, не уступать волкам и не предавать им паствы, но оставаться внутри, заграждая им уста и обличая их, а простейших из братьев утверждая. А что он повелел хорошо, это показал конец дела: если бы вы тогда не остались в церкви, то большая часть города погибла бы, потому что в пустыне волки пожирают овец; но его речь воспрепятствовала им бесстыдно обнаружить свою злобу. Впрочем, не один только конец дела показал это, но и слова Павла, так как он по наставлению апостола сделал такое увещание. Что же говорит Павел? Готовясь некогда быть отведенным в Рим в последнее путешествие, после которого уже не надеялся видеть учеников, он говорил: я более не увижу вас; говорил это, не опечалить их желая, но утвердить. Итак, намереваясь отправиться оттуда, он утверждал их такими словами: «знаю, что, по отшествии моем, войдут к вам лютые волки; и из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно» (Деян. 20:29–30). Троякая война: естество диких зверей, жестокость войны, то, что нападают не чужие, а свои, поэтому естественно война более жестока. В самом деле, если кто станет нападать на меня и воевать отвне, то я легко смогу победить его; если же рана зарождается внутри, от самого тела, то зло становится трудно исцелимым. Так точно было и тогда. Поэтому он и увещевал, говоря: «внимайте себе и всему стаду» (ст. 28); не сказал: покинув овец, бегите вон. Следуя этому наставлению, и блаженный Евстафий увещевал учеников своих, — что именно слышал этот мудрый и доблестный учитель, это слово исполнил он на деле. Так, при нападении волков, он не покинул овец, и хотя не восходил на престол начальствования, но это ничего не значило для благородной и любомудрой души. Почести начальников он оставлял другим, а труды начальников переносил сам, обращаясь среди волков. Зубы зверей нисколько не вредили ему: настолько вера его была сильнее их угрызений! Таким образом, вращаясь внутри, и занимая всех их борьбой с ним самим, он доставлял овцам великую безопасность. Но он не одно только это делал, что заграждал уста врагам, и отражал богохульства, но обходил и самых овец и узнавал, не уязвлен ли кто стрелой, не получил ли тяжелой раны, и тотчас прикладывал лекарство. Делая это, он во всех вложил закваску истинной веры, и не прежде отошел, как когда уже, по устроению Божию, блаженный Мелетий пришел принять все это тесто; тот посеял, а этот пришедши пожал. Так было и при Моисее и Аароне. Они, подобно закваске, обращаясь среди египтян, сделали многих ревнителями своего благочестия. Об этом свидетельствует и Моисей, когда говорит, что «множество разноплеменных людей вышли» вместе с израильтянами (Исх. 12:38). Этому Моисею подражая, блаженный еще прежде начальствования исполнял дела начальства, потому что и Моисей, еще не получив руководительства народом, весьма сильно и мужественно наказывал обижающих, защищал обижаемых, и оставив царскую трапезу, почести и преимущества, поспешил к глине и деланию кирпичей, полагая, что попечение о своих почтеннее всякой роскоши, удовольствия и почестей. На него взирая тогда, и этот увещевал всех начальников иметь попечение о народе, и предпочел покою труды и изгнания отовсюду, подвергаясь непрестанным озлоблениям каждый день. Но все для него было легко, потому что самое дело доставляло ему достаточное утешение в случившемся. За все это воздав благодарность Богу, будем подражать добродетелям этих святых, чтобы участвовать с ними и в венцах, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, честь и держава во веки веков. Аминь.

СЛОВО ПОХВАЛЬНОЕ ПЕРВОЕ
о святом мученике Романе [31]

Общение между мучениками и всеми другими членами церкви в силу любви, соединяющей всех. — Сорадование труднее сострадания, оно уничтожает зависть. — Любовь выше даже мученичества. — Св. Роман соединял любовь с мученичеством; в жестокое гонение он ободряет и укрепляет христиан; диавол отсекает ему язык, чтобы верующие лишились его наставлений, а сам он не подтвердил бы увещаний своих смертью и мучился бы, не имея возможности подкреплять падающих, но Бог дарует мученику и без языка дар слова, как и всегда Он злоумышления диавола обращает в благодеяния для человека. — Это чудо — доказательство возможности воскресения тела, подобно чуду с жезлом Аарона. — Увещание к ревности о спасении, потому что Бог несомненно спасет, лишь бы люди исполнили, что с их стороны нужно для этого.

Опять память мучеников и опять праздник и духовное торжество. Они страдали, и мы радуемся; они подвизались, и мы веселимся; их — венец, и слава — общая, или — лучше — слава всей церкви. Как же, скажешь, это может быть? Так, что мученики суть наши части и члены; но «страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены» (1 Кор. 12:26). Венчается голова — и остальное тело веселится. Один делается победителем на Олимпийских играх — и весь народ радуется и принимает его с великой похвалой. Если же на Олимпийских играх получают такое удовольствие те, которые нисколько не участвовали в трудах, то тем более это может быть при подвижниках благочестия. Мы — ноги, а мученики — голова; но «не может сказать голова ногам: вы мне не нужны» (1 Кор. 12:21). Прославлены члены, но превосходство славы не отчуждает их от союза с остальными частями: тогда особенно они и славны, когда не отклоняются от союза с нами; так и глаз, будучи светлее всего остального тела, тогда сохраняет свойственную ему славу, когда не отделяется от остального тела. И что я говорю о мучениках? Если Владыка их не устыдился быть нашей главой, то тем более они не стыдятся быть нашими членами, потому что в них вкоренена любовь, а любовь обыкновенно соединяет и связывает разделенное и не слишком разбирает достоинства. Поэтому как они сострадают нам в грехах наших, так мы радуемся с ними их подвигам. Так и Павел повелел делать, сказав: «радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими» (Рим. 12:15). Но плакать с плачущими не трудно, а радоваться с радующимися не очень легко: мы легче сострадаем находящимся в несчастьях, нежели сорадуемся благоденствующим. Там самое свойство несчастья достаточно для того, чтобы подвинуть к состраданию и камень; а здесь, при благосостоянии, зависть и недоброжелательство не дозволяют не очень любомудрому быть участником в удовольствии. Подлинно, как любовь соединяет и связывает разделенное, так зависть разделяет соединенное. Поэтому, прошу, будем стараться сорадоваться благоденствующим, чтобы очистить свою душу от зависти и недоброжелательства, — ничто так не отгоняет эту тяжкую и трудноизлечимую болезнь, как сорадование живущим добродетельно. Послушай, как Павел высок в том и другом отношении: «кто», говорит он, «изнемогает, с кем бы и я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?» (2 Кор. 11:29). Не сказал: и я не печалюсь, но: «и я не воспламенялся», желая словом «воспламеняться» представить нам напряженность своей скорби. И еще, в другом послании: «вы стали царствовать без нас», говорит, «и о, если бы вы царствовали, чтобы и нам с вами царствовать!» (1 Кор. 4:8). И еще: «теперь мы живы, когда вы стоите в Господе» (1 Фес. 3:8). Смотри, как вожделенно было для него благоденствие братий: он даже не считал себя живущим, если они не спасаются. Человек, восхищенный до третьего неба, вознесенный в рай, участвовавший в неизреченных тайнах и получивший такое дерзновение перед Богом, не очень чувствовал зти блага, если не видел и братий спасающимися вместе с ним. Он знал, верно знал, что ничто не больше любви и не равно ей, даже самое мученичество, которое есть верховное из всех благ; а каким образом, послушай. Любовь и без мученичества делает учениками Христа, а мученичество без любви не могло бы сделать этого. Откуда это видно? Из самых слов Христа; Он говорил ученикам: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35). Вот, любовь без мученичества делает учениками. А что мученичество без любви не только не делает учениками, но и не приносит никакой пользы тому, кто терпит, послушай Павла, который говорит: «если я отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1 Кор. 13:3).

2. Потому особенно я люблю этого святого, собравшего нас сегодня, блаженного Романа, что вместе с мученичеством он явил великую любовь; поэтому и был отсечен ему святой язык. Подлинно, не излишне исследовать и то, почему не повел его диавол на истязания, казни и мучения, но отрезал ему язык. Он сделал это не напрасно, а с большим лукавством: ведь это — зверь коварный и делает и воздвигает все против нашего спасения. Исследуем же, для чего он решился на отсечение языка; но поведем речь несколько выше: таким образом мы узнаем и Божие человеколюбие, и терпение мученика, и злобу диавола, а познав Божие человеколюбие, возблагодарим Господа, узнав терпение мученика, будем подражать подобному нам рабу, поняв же злобу диавола, будем отвращаться этого врага. Для того Бог и дал нам разуметь козни его, чтобы, возненавидев его более, мы удобнее побеждали его. А что можно узнавать замыслы его, послушай, что говорит Павел о прелюбодее. В послании к Коринфянам он говорит так: «окажите к нему любовь, чтобы не сделал нам ущерба сатана, ибо нам не безызвестны его умыслы» (2 Кор. 2:8, 11). Что же за причина, по которой он отсек мученику язык? Позвольте мне начать рассказ несколько выше. Жестокая война некогда была возбуждена против церквей: не варвары делали набеги на города и не какие–либо иноземцы, но сами те, которые по–видимому были предстоятелями нашей вселенной, поступали с подчиненными суровее и свирепее всех варваров, врагов и тиранов; не свобода только, и отечество, и имущество, и настоящая жизнь тогда были в опасности, но царство небесное, и уготованные блага, и бессмертная жизнь, и исповедание Христово. Придуман был некоторый новый способ пленения; не из здешнего города изгоняли, но старались лишить вышнего Иерусалима свободного, и принуждали каждого принести в жертву душу на жертвенниках, отречься с клятвой от своего Господа, подчиниться тирании бесов, служить губителям и врагам нашего спасения — бесам, что было тягостнее и несноснее тысяч смертей и всякой геенны для душ христолюбивых. Тогда–то, когда многие были потопляемы, и буря усиливалась, и многие терпели кораблекрушение, этот блаженный Роман, пройдя в среду их, рассудил не тотчас предать самого себя опасностям, но наперед устрашенных, упавших духом, предающих собственное свое спасение — собрал, ободрил и приготовил к новой борьбе, упавших восстановляя, а стоявших укрепляя молитвами, и увещаниями, и советами, много любомудрствуя о будущих и о настоящих вещах, доказывая, что эти временны, а те вечны, противопоставляя трудам воздаяния, истязаниям венцы, страданиям награды, научая, какова жизнь настоящая и какова будущая, и сколь велико различие между той и другой, и что умереть нужно во всяком случае, если и не таким образом окончим мы жизнь, то, во всяком случае, по необходимому закону природы, спустя немного времени, расстанемся с этими телами. Такими и подобными этому увещаниями он укреплял ослабевшие руки, утверждал колена расслабленные (Евр. 12:12), возвращал беглецов, отгонял страх, удалял уныние, внушал бодрость, делал вместо боязливых отважными, вместо серн и ланей львами, дышущими великой силой, устроял воинство Христово, обращал наш стыд на головы врагов. Поэтому диавол, увидев, что вдруг произошла перемена, и что те, которые вчера и третьего дня страшились его и трепетали, теперь смеются над ним и действуют смело, выступают против опасностей, кидаются на мучения, и узнав виновника, оставил всех и наконец весь дышал гневом на него, двигая против этой блаженной главы всю свою силу и неистовство. И что он делает? Посмотрите на злобу его. Он не повел мученика на истязания, не отсек его голову, потому что прошедшее время научило его, что все это было напрасно и тщетно: это не только не прекращало ревности верующих, но еще более напрягало ее, делало ее и более сильной и более горячей. Я, говорит, подстилал горячие уголья, а они шли как бы на розы; зажигал огонь, а они бросались как бы в источники прохладных вод; скоблил ребра, прорезал глубокие борозды и изводил потоки крови, а они красовались, как бы осыпанные со всех сторон золотом; я низвергал с стремнин и погружал в море, а они, как будто не в пропасть нисходя, но восходя на самое небо, в таком были состоянии восхищения и восторга, и как бы ликуя на священном торжестве и играя на зеленеющем лугу, так бросался каждый из них на мучения, как будто принимали они не мучения, но весенние цветы и получали венцы, и избытком своей ревности предупреждали мои мучения. Что же, говорит, теперь нужно делать? Отсеку ли ему голову? Но произойдет то, чего он желает, и ученики получат большее увещание чрез дела его, так как он увещевал; что смерть мучеников есть не смерть, но жизнь, не имеющая конца, что ради нее особенно надобно терпеть все и что должно презирать смерть. Итак, если я отсеку голову, и он перенесет это мужественно, то делами еще яснее научит их, что так должно презирать смерть, и еще более ободрит их души и, скончавшись, вдохнет в них еще большую ревность. Поэтому он отсек ему язык, чтобы ученики мученика, лишившись голоса, которым наслаждались, оставшись без совета и без увещания, сделались более робкими и вновь пришли в прежнее уныние, не имея того, кто одушевлял их, возбуждал и вооружал.

3. И посмотри на злобу диавола. Ирод отсек голову Иоанна, а этот — не голову, а только язык. Почему? По великой злобе и жестокости. Если, говорит, я отсеку голову и он умрет, отойдет, не видя гибели своих братьев; а я хочу поставить его свидетелем падений и несчастия собственных его воинов, чтобы он томился мукой, видя падающих, но не имея возможности подать им руку и не будучи в состоянии предлагать советы, как прежде, так как голос пропадает вместе с языком.

Но «уловляющий мудрых в лукавстве их» (1 Кор. 3:19) обратил это ухищрение на его голову: диавол не только не лишил их совета, но и сделал то, что они получили большее увещание и стали пользоваться более духовным наставлением. Когда он настоял на этом, то призывается наконец для отсечения врач, и делается палачом вместо врача, не исправляя больной член, а повреждая здоровый; но, исторгнув язык, он не смог исторгнуть вместе с ним и голос. Язык телесный был отсечен, а язык благодати прилетел в уста блаженного; природа лишилась своего члена, будучи принуждена к тому железом, а благодать не допустила, чтобы вместе был потерян и голос, — почему ученики и стали пользоваться более духовным наставлением, слушая не человеческий голос, как прежде, но некоторый божественный, и духовный, и высший нашей природы; и все стекались, сверху ангелы и снизу люди, каждый желая видеть уста без языка и слышать того, кто так говорил. Так было чудно и необычайно, что уста говорили без языка, принося диаволу много стыда, а мученику много славы, ученикам же великое утешение и побуждение к терпению. Таково обыкновение у Бога издревле и с самого начала: то, что диавол замыслит против нас, Он обращает на его голову и устрояет к нашему спасению. Смотри: тот изгнал человека из рая, а Бог открыл ему небо; тот лишил его владычества земного, а Бог дал ему царство небесное и поместил наше естество на царском престоле. Так всегда Он дает блага, большие тех, какие диавол старается отнять. А делает Он это для того, чтобы заставить его быть медленнее в кознях против нас, а нас научить никогда не бояться его ухищрений, как и здесь случилось с мучеником. Диавол надеялся лишить его голоса, а Бог даровал ему гораздо лучший и превосходнейший, потому что не одно и то же было — говорить с языком и — без языка: то было дело естественное и общее для всех, а это сверхъестественное и принадлежащее только ему одному. Если бы даже мученик и остался безгласным по отсечении языка, и тогда у него выполнены были бы все условия борьбы и венец был бы готов, потому что величайшим поражением диавола и ясным доказательством его было самое отсечение языка. Если ты, скверный и всескверный, не боялся языка, то для чего ты отсек его? Для чего ты не оставил орудия борьбы, но затворил ристалище? Как если бы кто, желая состязаться в борьбе, но получив тяжкие раны, и наконец, не в состоянии будучи противиться, приказал отрубить руки противнику, и таким образом стал бить его, то не нужно было бы другого доказательства для того, чтобы присудить победу тому, у кого отрублены руки, — так точно и в отношении к мученику отсечение языка было яснейшим из всех доказательством победы над диаволом. Хотя язык был смертен, но так как он наносил диаволу бессмертные раны, то поэтому диавол весь и дышал гневом против него, подвергая самого себя большему посрамлению, а мученику доставляя светлейший венец, потому что как удивительно — видеть дерево без корня и реку без источника, так и — голос без языка.

4. Где теперь те, которые не веруют в воскресение тел? Вот голос и умер и воскрес, и в одно мгновение времени произошло то и другое. Это даже гораздо больше воскресения тел, потому что там естество тел остается, а разрушается только их сочетание, а здесь самое основание голоса было истреблено, и однако он опять стал еще более светлым. Если ты отнимешь от флейты дульца, то этот инструмент будет потом бесполезным; но не такова флейта духовная, — напротив, даже лишенная языка, она не только не была безгласной, но издавала песнь еще более благозвучную и таинственную и с более изумительным искусством. Также и от цитры, если кто отнимет только кольцо, то празден становится художник, бесполезно искусство, инструмент никуда не годен; а здесь ничего такого, но все напротив. Цитрой были уста, кольцом язык, художником душа, искусством исповедание; и, хотя отнято было кольцо, т. е. язык, однако ни художник, ни искусство, ни инструмент не сделались бесполезными, но все показали свойственную им силу. Кто сделал это? Кто показал такие чудные и необычайные дела? Бог, Который один творит чудеса, о Котором говорит Давид: «Господи, Господь наш! Как чудно имя Твое по всей земле! Ибо величие Твое превознеслось выше небес. Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу» (Пс. 8:2–3). Но тогда — из уст младенец и ссущих, а теперь — из уст безъязычных; тогда природа не созревшая, а теперь уста, лишенные языка; тогда в детях был корень нежный, но плод совершенный, а здесь самый корень был истреблен, и это не препятствовало рождению плода, так как плод языка — голос. Позднейшие чудеса удивительнее прежних. Дабы мы не отказались верить этим чудесам, для этого им предшествовали те, чтобы мы не смущались последними, приучив ум наш к прежним; и для того совершились новые чудеса, чтобы тем, сокрытым и давним, мы верили при помощи явных и бывших недавно. Так некогда и жезл Аарона произрастил, как теперь произрастили уста мученика. Но почему тогда произрастил жезл Аарона? Потому, что бесчестили священника. Почему же теперь произрастили уста мученика? Потому, что хулили великого архиерея, Иисуса Христа. Посмотри, какое сродство в чуде и превосходство. Как тот жезл, не будучи соединен с корнем и не извлекая влаги из земли, лишенный доставляемого ей питания и потерявший плодородную силу, вдруг показал плод, — так точно и здесь голос, лишившись корня и не имея силы от этого орудия, вдруг произрос в устах сухих и бесплодных. В этом сродство, а в другом превосходство, потому что великое различие между тем и другим плодом. Тот был чувственный, а этот духовный, и самые небеса открывал он тому, кто издавал тогда этот голос. Будем о всем этом радоваться вместе с мучеником, будем прославлять Бога, совершившего такие чудеса, будем подражать терпению подобного нам раба, возблагодарим Владыку за Его благодать, примем в сказанном достаточное утешение в искушениях и, изумляясь могуществу создавшего нас Бога и Его попечению, будем представлять все, нужное от нас, а потребное от Него непременно последует. Хотя бы люди, хотя бы бесы, хотя бы сам диавол поражал нас, — ни в чем не успеют враждующие против нас, только бы мы оказывали собственную ревность и представляли все, что должно представлять от нас. Таким образом мы и здесь приобретем помощь Божию и в будущей жизни получим великую славу и спасение, которого да сподобимся все мы благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, честь и держава, во веки веков. Аминь.

СЛОВО ВТОРОЕ
о святом мученике Романе [32]

Подобное бурегонение на церковь; мужество св. Романа на различных мучениях; ребенок спрошенный признает истину христианства; св. Роману отрезан язык, но он и без языка продолжает говорить. — Это чудо обличает Македония, доказывает возможность дара языков. — Картина встречи св. Романом гонителя, молитва его ко Господу и речь к мучителю, не прерываемая и отсечением языка.

ГИМНАСТИЧЕСКИЕ упражнения доставляют телам крепость и знание искусства атлетов; а воспоминания о мучениках вооружают души против ухищрений бесов и научают бороться с ними. Показывая силу подвижников и непреклонную борьбу с истязаниями, они придают благочестию смелость, представляя в повествованиях о мучениях, как бы на месте подвигов, пройденное каждым мучеником поприще. Таково и воспоминание о подвижнике, увенчанном сегодня. В самом деле, кто не выступит смело на поприще против диавола, наставив свою душу подвигами мученика, которого не поколебало множество таких опасностей? Тогда по миру водила хороводы великая тирания нечестия; жизнь уподоблялась морю, колеблемому с самой глубины; огромные морския волны переливались на землю, и сильная буря нечестия со всех сторон обливала корабль благочестия, так что среди нее много кормчих умерло, и пловцов не малое число потонуло, и все было исполнено горького страха и кораблекрушений. Цари дышали сильнее бури, тираны поднимали страшные волны, престолы правителей колебались, судьи провозглашали отречение от Христа, законодатели угрожали жестокими наказаниями, мужей похищали к бесовским жертвоприношениям, жен влекли к мерзости жертвенников, и дев тащили к этому безумию, священников предавали на изгнание и убиение, верных изгоняли из священных оград. Для столь великой битвы вооружился мученик, и таким опасностям он противопоставил свою душу, смеясь над этой борьбой, как над каким–то сражением с тенью, и точно пылью на ристалище попирая судей верой, он возбудил душу тогдашнего судьи, остановив задуманный им против церкви бег. За это доблестный муж тотчас был восхищен на казнь, и хотя употреблено было множество разнообразных мучений, но мученик уподоблялся цитре, кольцом истязаний движим будучи к изданию звуков; палачи, обступившие его, сокрушали ему тело, а он, как медь какая, получая удары, издавал песнь благочестия; повесив на дереве, они терзали его, а он приветствовал это дерево, как древо жизни; они раздирали щеки праведника, как ребра, а он проповедывал, как бы получив множество уст, и посрамлял противника новым поражением. Когда он увидел, что судья призывает его к служению бесам, то просит привести дитя с торжища, чтобы сделать его судьей требований судьи, и приведенному дитяти предложил вопрос об этом предмете. Дитя, сказал он, Богу ли справедливо покланяться, или называемым ими богам? Велико превосходство мудрости мученика: судьей судьи он ставит ребенка; а он тотчас подал голос за Христа, чтобы очевидно было, что и дети умнее нечестивых судей, или лучше, чтобы мученик явился не только мучеником, но и руководителем мучеников. Однако и это не ослабило неистовства судьи, но тотчас мученик, вместе с дитятей, был схвачен в колоду, за мучением в колоде следовала темница, а за ней приговор, назначивший подвижникам различные казни: дитя он присудил к смерти, а мученика к отсечению языка. Кто слыхал о таком образе суда? Судьи бичуют подсудимых, принуждая их сознаться в том, что они знают за собой; а этот нечестивый судья отсекает язык, заставляя молчать о том, что он знает за собой. О, жестокое изобретение обмана! Я не мог, говорит, сразить мудрствующую о Христе душу; по крайней мере отсеку язык, говорящий о Христе. Отсеки язык, мучитель, чтобы тебе познать, что природа и без языка проповедует о Христе; исторгни язык из уст, чтобы тебе познать, что истинен Обещавший дары языков. Орудие языка было отсечено, а слово полилось еще сильнее, освободившись от языка, как бы от какого–нибудь препятствия. Новое и необыкновенное зрелище: телесный с телесными беседует бестелесно. Так приличествует этому мученику песнь пророка: «наполнились уста наши радостью и язык наш веселием» (Пс. 125:2); исполнились радости уста, принесши Христу новую жертву — язык, объят был великим веселием язык, явившись мучеником, предтечей мученика. О, язык, предваривший душу в сонмах мучеников! О, уста, породившие сокровенного мученика! О, язык, имевший жертвенником уста! О; уста, имевшие жертвой язык! Никто не знал, доблестный муж, что ты в устах твоих имеешь храм, храм, в котором ты заклал необычного агнца, — единокровный язык.

2. Какой же оратор достойно увенчает твои добродетели? Ты получил от природы язык, но ты воспитал из него мученика; ты получил уста, хранилище языка, но ты устроил из уст жертвенник для языка; ты получил кольцо, чтобы извлекать звуки, но ты показал его колосом отсекаемым; ты получил язык, служителя слов, но ты принес его в жертву Христу, как непорочную овцу. Каким же приличным названием я почту язык твой? Каким именем украшу язык твой? Палачи приложили к нему железо, а он, подобно связанному Исааку, не отскочил, но, лежа в устах, как на жертвеннике, с радостью принял удар, научая языки людей, что им должно не только говорить ради Христа, но и быть усекаемыми. Ты, доблестный муж, восхитил честь равную жертвоприношению патриарха, принесши единородную отрасль языка вместо единородного сына. Посему прекрасно Христос насадил тебе другой язык, потому что нашел тебя добрым возделывателем прежнего; прекрасно даровал Он тебе язык бестелесный, потому что ангельской душе не был приличен плотский; прекрасно воздал Он тебе воздаяние за язык: ты принес язык свой в жертву Владыке, а Он уплатил за него витийствующим голосом; и произошло между языком и Христом взаимное соглашение: язык отсекается за Христа, а Христос говорит вместо языка.

Где теперь у нас Македоний, сражающийся против Утешителя, подавшего дарование языков? А что я не лгу, прилагая Божеству Утешителя благодатные дары, свидетель нам блаженный Павел, который ныне взывает к вашему вниманию: «Все же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно» (1 Кор. 12:11); как Ему угодно, говорит, а не как ему повелевается. Но, чтобы, делая какие–нибудь прибавления к этим словам, не завалить нам вашей памяти множеством, запомним одно это сильное изречение об Утешителе, и таким образом выйдем отсюда, презирая тех, но снисходя пока к заблуждающимся и поклоняясь Божеству Утешителя. Итак, пророческая труба, предуказывая вселенское согласие о Христе, говорила: «ибо будут знать Меня, от малого до большого» (Иер. 31:34), и «каждый язык будет исповедоваться Богу» [33] истинному (Ис. 45:23). Пророк, как я сказал, объемлет сетью боговедения всякий язык; а мы сегодня послушаем и безъязычного оратора, защищающего благочестие, потому что он, как некоторая цитра, без кольца, прославляет Создателя. Итак, пусть скажет и блаженный Роман: «язык мой — трость скорописца» (Пс. 44:2). Какой язык? Не тот, который отняло железо, но тот, который изваяла благодать Духа, потому что, когда исторгнут был язык, то благодать Духа заняла его место. Имели и апостолы языки, но, чтобы явилась сила Действующего, брение бездействовало, а говорил огонь небесный. Имело и Моисеево писание образ того, что выше слова: у него купина и огонь. Огонь апостольский в купине прообразовал звуки проповеди и голос дается бездушному, чтобы поверили ему, когда он коснется одушевленных орудий. Если прикосновение этого огня сделало и бездушное говорящим, то не должен ли он был, наполнив души разумные, своим прикосновением извлечь из них самую стройную песнь? Этой благодати был причастником и славный Роман, который, и по отсечении языка, обличал мучителя яснейшим голосом. Этот мучитель никак не поспешил бы отсечь язык, если бы не боялся токов обличений, если бы не страшился потока проповеди, если бы не надеялся усмирить волны евангельского красноречия. Но посмотрим, что заставило мучителя пойти на такую дерзость.

3. Некогда нечестивец, принесший жертву бесам, преисполненный дыма и смрада жертв и оскверненный каплями нечестия, поспешно шел к церкви и, неся перед собой окровавленную секиру, искал бескровного жертвенника для беззаконного священнодействия. Но неистовство мучителя не утаилось от мученика: тотчас, выбежав в преддверие, он удерживает уже несущийся разлив нечестия, и как искусный кормчий, видя, что море устремляется на нос корабля, не остается в бездействии, но быстро перебегает через весь корабль и, рулем приведши в движение корму, ставит судно прямо против волн и, приподняв часть его, находившуюся в опасности, рассекает громадную волну и с некоторым искусством бороздит взволнованное море, — так сделал и блаженный Роман. Когда море идолопоклонства ревело богохульством, и неистовствовало против корабля церковного, и изрыгало на жертвенники пену крови, он один вооружается против бушующего моря и, видя, что корабль находится в крайней опасности, пробуждает находящегося на корабле Владыку, пробуждает Его, уснувшего сном долготерпения. Он видит море, возмущаемое противными ветрами, и произносит слова бедствовавших учеников: «наставниче, спаси, погибаем» (Лк. 8:24); морские разбойники окружают корабль, волки осаждают стадо, воры подкапывают чертог твой, блудные песни оглашают невесту твою, опять змий разрушает стену рая, основной камень церкви колеблется; но Ты брось с неба евангельский якорь, и укрепи потрясаемый камень: «наставниче, спаси, погибаем». Общая опасность разделяет мученика: он и к Господу взывает с дерзновением, и против мучителя устремляет поток языка своего. Останови, тиран, говорит он, этот бешеный бег; познай меру своего бессилия; чти пределы Распятого; а пределы Распятого — не стены церкви, но концы вселенной; стряхни мрак неистовства; взгляни на землю — и пойми слабость своей природы; взгляни на небо — и подумай о великости борьбы; отвергни бессильную помощь бесов; рассмотри, что бесы, пораженные крестом, выставляют тебя защитником своих жертвенников. Для чего ты гонишься за неуловимым? Для чего пускаешь стрелы в беспредельное? Разве Бог ограничивается стенами? Божество неограниченно. Разве Владыку нашего можно видеть очами? Он незрим и безвиден по существу, а изображается и бывает видимым по человечеству. Разве Он обитает в дереве и камне и продает свое промышление за быка и овцу? Разве жертвенник служит посредником в соглашениях с Ним? Это — жадное нищенство твоих бесов. Мой Владыка, или — лучше, — Владыка всех — Христос обитает на небе и управляет миром, и жертва Ему — душа, обращающая к нему взоры, и одна для Него пища — спасение верующих. Перестань поднимать оружие против церкви: стадо на земле, а пастырь на небе; ветви на земле, а виноградная лоза на небе; если отсечешь ветви, то поможешь разрастись лозе. Руки твои полны крови; меч твой обагрен бессловесными жертвами; пощади невинных животных, и обрати меч на нас, обличающих тебя; пощади бессловесных, которые молчат, и умерщвляй нас, осуждающих тебя. Я боюсь не столько меча, убивающего людей, сколько жертвенной секиры; меч, убивающий людей, рассекает тело, а жертвенная секира убивает душу; меч, убивающий людей, закалает приносимое в жертву, а жертвенная секира погубляет вместе и приносимое в жертву и приносящего жертву. Режь мою шею, но не оскверняй жертвенника; ты имеешь добровольную жертву, — для чего же связываешь пленного вола, противящегося? Если ты хочешь принести жертву, то в преддверии церкви приноси жертву словесную. Не выносит мучитель чрезмерного дерзновения мученика, но тотчас начинает жертвоприношение с его языка. Итак, он отсекает язык не потому, чтобы хотел истребить его, но потому, что враждовал на проповедь, не столько по ненависти к проповеднику, сколько по недоброжелательству к проповедуемому. Но «уловляющий мудрых в их лукавстве» (1 Кор. 3:19) возвращает с неба отсеченное орудие голоса, невидимым языком подпирает охромевший звук и дарует голос безъязычному, самым делом показывая мучителю сотворение человека. И как выкапывающие колодезь, раскапывая жилы, дают воде более широкий исток, так и мучитель, перекопав железом корень языка, был облит сильнейшими потоками обличений. Хотел я до конца веселиться речью о мученике, но наступило соответствующее время и побуждает меня замолчать; впрочем сказанного достаточно для вашей пользы, а для довершения сказанного нужны наставления нашего отца. Сокроем же сказанное в недрах памяти, а для того, что будет сказано раскроем бразды души; и за все будем поклоняться творящему чудеса Христу, потому что Ему слава со Отцем и Всесвятым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ПЕРВАЯ [34]
о святых Маккавеях и о матери их

Мощи святых устрашают демонов. — Благодать дает мужество мученикам. — Сила души матери Маккавеев. — Матери христианские должны подражать ее примеру и наставлять своих детей в добрых правилах. — Стойкость этой святой женщины не дает извинения тем старым или молодым мужчинам, у которых недостает мужества в виду испытаний гонительства.

Как блистателен и радостен у нас город! Сегодняшний день светлее всего года, не потому, чтобы солнце сегодня бросало на землю лучи светлее обыкновенных, а потому, что свет святых мучеников озарил наш город блистательнее всякой молнии. Подлинно, они светлее тысячи солнцев и блистательнее великих светил; от них земля сегодня великолепнее неба. Не говори мне о прахе, не представляй пепла и истлевших от времени костей их, но открой очи веры и посмотри на присущую им силу Божию, на облекшую их благодать Духа, на окружающую их славу небесного света. Не такие лучи падают на землю с солнечного круга, какое сияние и блеск исходит из этих тел, ослепляя даже взоры диавола. Как предводители разбойников и расхитители гробниц, увидев лежащее где–нибудь царское оружие: латы, щит и шлем, все сияющее золотом, тотчас отскакивают прочь, и не смеют ни приблизиться, ни прикоснуться к ним, имея в виду великую опасность, если осмелятся сделать что–нибудь подобное, — так точно и бесы, эти истинные предводители разбойников, где увидят лежащие тела мучеников, тотчас отскакивают прочь и обращаются в бегство. Они смотрят не на смертную их природу, но на неизреченное величие Христа, Который действовал в них. Подлинно, в эти оружия облекался не ангел, не архангел и не другая какая–либо сотворенная сила, но сам Владыка ангелов. И как Павел восклицал: «вы ищете доказательства на то, Христос ли говорит во мне» (2 Кор. 13:3), так и они могут восклицать и говорить: или вы ищете доказательства на то, что в нас подвизался Христос? Драгоценны эти тела, потому что они приняли раны за своего Господа, потому что они носят язвы за Христа. И как царский венец, украшенный со всех сторон различными камнями, производит разнообразный блеск, так точно и тела святых мучеников, усеянные язвами за Христа, как бы дорогими камнями, являются драгоценнее и великолепнее всякой царской диадемы. Мирские распорядители ратоборств, назначив борьбу, считают за величайшую славу, когда выводят на поприще и на подвиги молодых и крепких бойцов, которые бы, прежде нежели отличатся в ратоборстве, благоустройством своих членов возбуждали в зрителях удивление; но здесь не так, а совершенно напротив. Христос, открыв ратоборство, не такое, как те, но страшное и ужасное, потому что здесь не сражение людей с людьми, а борьба людей с бесами, — открыв нам такое ратоборство, вывел на подвиги не молодых и крепких борцов, но малолетних отроков и с ними старца Елеазара, и кроме того престарелую жену, мать этих отроков. Что же это значит, Владыко? Столь неспособный возраст ты выводишь на поприще для ратоборства? Кто слыхал, чтобы когда–нибудь выходила на борьбу женщина в такой старости? Никто не слыхал этого; но Я, говорит Он, самыми делами оправдаю это дивное, новое и никогда неслыханное событие; Я не такой распорядитель ратоборств, чтобы предоставлять все силе ратоборцев, но Я сам нахожусь при Моих подвижниках, помогаю им и подаю руку, и большая часть действий их происходит от Моей помощи.

Итак, когда ты увидишь, что женщина дряхлая, престарелая, нуждающаяся в посохе, выходит на борьбу, низлагает бешенство тирана, превосходит бесплотные силы, легко побеждает диавола, с великой силой сокрушает крепость его, то подивись благодати Распорядителя ратоборства, изумляйся перед силой Христовой. Не крепки телом эти ратоборцы, но крепки верой; немощна их природа, но могущественна умастившая их благодать; ослабели тела от старости, но окрепли умы любовью к благочестию. Это не чувственная борьба; посему взирай на этих подвижников не по внешности, а проникни мыслью в благоустроение души их, познай силу их веры, дабы убедиться, что сражающийся с бесами не имеет нужды ни в крепком телесном сложении, ни в цветущем возрасте, но, хотя бы он был весьма, молод, или достиг до крайней старости, а имел бы душу доблестную и твердую, — от возраста он нисколько не терпит вреда в подвигах.

2. Что и говорить о старце и юноше, когда и женщины выходили на эти подвиги и получали светлые венцы? На мирские ратоборства, требующие известного и возраста, и пола, и звания, не допускают ни рабов, ни женщин, ни стариков, ни детей; а здесь поприще со всей свободой открыто для всякого звания, для всякого возраста и для всякого пола, дабы ты познал щедродательность и неизреченную силу Учредителя этого подвига и видел на самом деле подтверждение апостольского изречения: «сила» Его «совершается в немощи» (2 Кор. 12:9), потому что, когда дети и старцы оказывают силу сверхъестественную, то совершенно ясно видна благодать действующего в них Бога.

А чтобы ты убедился, что эта внешняя (телесная) немощь подвижников делает их еще более славными венценосцами, мы теперь, оставив старца и отроков, представим слабейшую их, женщину, престарелую, мать семерых детей, потому что и болезни рождения служат не малым препятствием к таким подвигам. Что же прежде всего достойно в ней удивления? Слабость ли пола, или преклонность возраста, или удобораздражаемость (материнского) сочувствия? И это все — великие препятствия к подвигу, требующему такого терпения. Но я могу сказать и еще нечто другое, важнейшее этого, из чего мы увидим и мужество жены, и все коварство диавола. Что же это такое? Посмотри на злобу нечистого беса: он ее не прежде всех извлек на поприще, но после детей вывел на подвиги. Для чего? Для того, чтобы, мучениями семерых детей предварительно помутив ее рассудок и сокрушив крепость души, после того, как от зрелища сыновних страданий истощатся ее силы, потом легко победить ее, уже изнемогшую. Не на то смотри, что они терпели мучения, но заметь то, что она при каждом из них чувствовала тягчайшие страдания и с каждым из них подвергалась смерти. То, что говорю я, хорошо знают те женщины, которые испытали болезни деторождения и сделались матерями. Часто мать, видя свое дитя страждущим горячкой, готова бывает вытерпеть все, и даже перевести пламя болезни из его тела на саму себя: так матери считают страдания детей более несносными, нежели свои собственные бедствия. Если же это справедливо, как и действительно справедливо, то эта мать терзалась страданиями детей сильнее самих детей, и большее мученичество было у матери, нежели у детей. В самом деле, если один только слух о болезни одного дитяти раздирает утробу матери, то чего не вытерпела она, когда был умерщвляем не один сын, а такой сонм детей, и когда она не по слуху узнавала об их страданиях, но своими глазами видела случившееся? Как она не лишилась рассудка, видя, как каждого из них медленно убивали различными и страшными муками? Как не исторглась душа из ее тела? Как она при первом взгляде не бросилась на костер, чтобы избавиться от зрелища последующих мучений? Хотя она была и любомудрая жена, но — мать; хотя и боголюбивая, но — облеченная плотью; хотя преданная (вере), но — причастная женской природе; хотя пламеневшая ревностью к благочестию, но — связанная узами болезней деторождения. Если мы, мужчины, видя преступника, которого ведут по торжищу с веревкой при устах и влекут к месту казни, часто сокрушаемся от одного этого зрелища, не имея никакого основания любить его, а имея даже достаточное побуждение удерживаться от такого чувства сострадания в злодействах осужденного, — то что должна была перенести она, видя не какого–нибудь одного преступника, ведомого на казнь, но семерых сыновей своих, вместе в один день убиваемых не скорой смертью, но разнообразными пытками? Подлинно, если бы это была женщина каменная, если бы внутренность ее была составлена из адаманта, и тогда не возмутилась ли бы, не почувствовала ли бы она чего–нибудь такого, что свойственно чувствовать женщине и матери? Вспомни, как мы удивляемся праотцу Аврааму, что он, принося в жертву своего сына, связал его и положил на жертвенник, и тогда ты хорошо поймешь, каково мужество этой жены. О, горестнейшее и вместе приятнейшее зрелище: горестнейшее по свойству того, что происходило; приятнейшее по расположению той, которая была зрительницей! Она не смотрела на текущую кровь, но взирала на сплетаемые венцы правды; не смотрела на строгаемые бока, но взирала на уготовляемые вечные обители; не смотрела на около стоявших палачей, но взирала на окружавших (ее с детьми) ангелов; забыла о болезнях рождения, презрела природу, не смотрела на возраст, презрела природу, действующую столь тиранически, природу, которая обыкновенно владычествует и над зверями. Так, многие из зверей, с трудом уловимых, уловляются, когда они по привязанности к детям забывают о собственном спасении, и по небрежению о себе попадают в руки ловчих; и нет ни одного животного столь слабого, чтобы оно не защищало детей своих, или столь кроткого, чтобы оно не раздражалось, когда убивают его детей. А эта жена преодолела власть природы, простирающуюся и на разумных людей и на бессловесных животных, и не только не бросилась на голову тирана и не исцарапала ему лица, видя терзаемых детей своих, но показала такое чрезвычайное любомудрие, что даже сама приготовляла для него бесчеловечное пиршество, и тогда как первые дети еще были мучимы, укрепляла остальных к перенесению таких же страданий.

3. Пусть слушают это матери, пусть подражают мужеству этой жены и любви ее к детям, пусть они так воспитывают детей своих. Не родить только — дело матери: это зависит от природы, но воспитывать — дело матери, потому что это зависит от воли. А чтобы ты убедился, что не рождение делает матерью, но хорошее воспитание их, послушай Павла, который удостоивает венца вдову не за рождение, а за воспитание детей. Сказав: «вдовица должна быть избираема не менее, как шестидесятилетняя, известная по добрым делам», он указал потом на главное из добрых дел. Какое же именно? «Если она воспитала детей», говорит; не сказал: если она родила детей, но: «если она воспитала детей» (1 Тим. 5:9–10). Представим же, что должна была вытерпеть эта жена, — если только должно назвать ее женой, — которая видела; как пальцы (сына ее) трепетали на горячих угольях, голова спадала, железная рука ложилась на голову другого сына и сдирала с нее кожу, и между тем страдалец еще стоял и разговаривал. Как она могла раскрыть уста? Как могла двигать язык? Как душа ее не вылетела из тела? Как? — Я объясню это. Она не смотрела на землю, но готовилась только к будущему; она боялась только одного, чтобы тиран не сделал пощады и раньше не прекратил борьбы, чтобы не расторг сонма детей ее, чтобы некоторые из них не остались неувенчанными. А что она этого боялась, видно из того, что последнего сына она почти руками своими взяла и поставила на жаровню, употребив вместо рук словесное к нему увещание и наставление. Мы не можем без скорби слышать и о чужих бедствиях, а она без скорби смотрела на собственные. Будем же не просто слушать об этом, но каждый из слушателей пусть перенесет все эти печальные события на своих собственных детей; пусть представит любезные лица их и, представив перед собой своих возлюбленных, пусть припишет им эти страдания, — тогда он и поймет хорошо силу сказанного; или — лучше — и тогда не поймет вполне, потому что собственных страданий не может изобразить никакое слово, а только опыт дает о них понятие. Теперь, после увенчания семи сыновей, уместно сказать о ней следующее пророческое изречение: ты же «как зеленеющая маслина, в доме Божием» (Пс. 51:10). На олимпийских играх, где часто сходятся тысячи бойцов, венец возлагается только на одного; а здесь из семи ратоборцев стало семь венценосцев. Какую ниву можешь ты показать мне столь плодородную, какое чрево — столь плодовитое, какое деторождение подобное этому? Мать сынов Зеведеевых сделалась матерью апостолов, но — только двоих, а чтобы одно чрево произвело семь мучеников, — этого я не знаю; притом она и сама себя приложила к ним, сделав прибавку не одной только мученицы, но гораздо большего числа. Из семерых сыновей стало только семь мучеников; а тело матери, придавшей и себя к ним, хотя было одно, но заменяло собою дважды семь мучеников, как потому, что она мучилась при каждом из них, так и потому, что она же и их сделала такими, родив нам целую церковь мучеников. Семерых сыновей родила она, и ни одного для земли, но всех для неба, или — лучше — всех их родила для Царя небесного, в жизнь будущую. Итак, диавол вывел ее на ратоборство последней по той причине, о которой я выше сказал, т. е., чтобы, наперед истощившись в силах зрелищем мучений (сыновей своих), она сделалась удобопобедимой, выступив последней против врага. Если люди, видя текущую кровь, впадают часто в изнеможение, и много нужно пособий, чтобы возвратить оставляющую их жизнь и отлетающую из тела душу, то эта жена, видя такие потоки крови, истекавшие не из чужого, но из сыновнего тела, чего не вытерпела, какого смущения не испытала в душе? Итак диавол, как я выше сказал, привлек ее на подвиги после детей для того, чтобы она сделалась слабее, но произошло противное: она вышла на подвиги еще с большей бодростью. Отчего и почему? Потому, что она уже не боялась и не беспокоилась за кого–нибудь из оставшихся при ней детей, чтобы они, как–нибудь ослабев духом, не лишились венцов; но, как бы сложив всех их в безопасное хранилище, — на небо, препроводив их к горним венцам и неизменным благам, она смело вышла на борьбу с великой радостью; и сама, приложив собственное тело к сонму детей, как бы драгоценнейший камень к какому–либо венцу, отошла к возлюбленному Иисусу, оставив нам величайшее утешение и увещание, увещание делами своими — с твердой душой и возвышенным умом принимать все бедствия. В самом деле, какой муж, какая жена, какой старец, какой юноша может получить извинение или иметь оправдание, если страшится угрожающих ему за Христа опасностей, после того, как жена престарелая, мать столь многих детей, подвизавшаяся прежде благодати, когда еще заключены были врата смерти, грех еще не был истреблен и смерть не была поражена, с таким усердием и мужеством претерпела такие мучения для Бога? Помышляя о всем этом, и жены и мужи, и юноши и старцы, начертав на сердце своем, как бы на какой–нибудь доске, подвиги и ратоборство этой жены, будем сохранять в душе нашей ее терпение, как постоянное наставление к презрению бедствий, дабы мы, будучи здесь подражателями добродетелей этих святых, и там могли быть общниками венцов их. Какое они показали любомудрие в опасностях, такое и мы покажем терпение в обуздании безумных страстей — гнева, корыстолюбия, сластолюбия, тщеславия и всего прочего подобного. Если мы преодолеем пламень этих страстей, как они — огонь, то будем иметь возможность стать близ них и иметь одинаковое с ними дерзновение, которого да сподобимся все мы, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ВТОРАЯ
о святых Маккавеях

Мы не можем должным образом восхвалять мучеников. — Но мы должны стараться о том. — Похвала младшему из св. мучеников Маккавеев. — Сравнение его с Исааком. — Величие души матери Маккавеев. — Увещание христианам подражать ей.

ВСЕХ святых мучеников восхвалить одним языком невозможно, и хотя бы мы имели тысячи уст и столько же языков, нас недостало бы для этих похвал. Взирая на подвиги семи мучеников, я нахожусь в таком же состоянии, как если бы сребролюбивый человек, стоя при источнике, источающем золото и имеющем семь устьев, захотел исчерпать из него все, но после долгого и невыразимого труда, оставив в нем большую часть, принужден был бы отойти, потому что, сколько ни черпай из источника, в нем остается еще больше. Что же? Если мы не можем воздать по достоинству, то молчать ли нам? Нет, потому что принимающие эти дары суть мученики, которые в рассуждении таких приношений подражают своему Владыке. А как поступает Он? Когда кто–нибудь принесет к Нему дары, то Он соразмеряет награду не с величиной принесенного, но с усердием принесшего. Так поступил Он с известной вдовицей: эта жена положила две лепты, и была предпочтена тем, которые положили много (Лук. 21:2–4), потому что Бог взирает не на малость денег, а на драгоценность расположения; денег — две лепты, а расположение дороже тысячи талантов золота. Поэтому смело приступим к похвалам, и, что мы сделали вчера, тоже пусть будет, если угодно, и сегодня. Вчера мы, взяв одну мать, о ней вели всю речь, — сделали же это не с тем, чтобы отделить ее от сонма детей, но чтобы это богатство было у нас безопаснее; так точно поступим и теперь: взяв отдельно одного из сыновей, скажем немного об нем, потому что нужно опасаться, чтобы похвалы семи мученикам, соединившись вместе, подобно семи рекам, не затопили у нас речи. Итак, возьмем одного из юношей, не с тем, чтобы отделить и его от сонма братьев, но чтобы сделать для себя бремя легким; и когда один будет восхвален, то венец будет общим и для прочих, так как все они участвовали в одних и тех же подвигах. Впрочем и сегодня мать непременно войдет в нашу речь, хотя мы не ее касаемся, потому что самая последовательность речи непременно привлечет ее и не допустит, чтобы она оставила детей: если она не отстала от своих чад в подвигах, то не отлучится от них и в похвалах.

Кого же нам взять из семи подвижников? Первого ли, или второго, или третьего, или последнего? Лучше сказать, между ними нет никого последнего, потому что это — сонм, а в сонме не видно ни начала, ни конца; но чтобы сделать восхваляемого более известным, мы скажем о последнем по возрасту. Подвиги их — братские, и дела — сродные; а где сходство дел, там нет первого и второго. Возьмем же последнего по возрасту и равновозрастного по духу, равновозрастного не только братьям, но и самому старцу (Елеазару). Он один из братьев веден был на мучения не связанный, потому что он не дожидался рук палачей, но собственной ревностью предупредил жестокость их, и был веден не связанный. Не был зрителем его ни один из братьев, потому что все они уже скончались; но были у него зрители достопочтеннее братьев — глаза матери. Не говорил ли я вам, что и без нашего усилия мать непременно войдет (в нашу речь)? Вот и привела ее последовательность речи. Это зрелище было так достопочтенно и велико, что и самое воинство ангелов, также и братья смотрели на него, — уже не с земли, а с небес, потому что они сидели увенчанные, как судьи на олимпийских играх, не мнение произнося о борьбе, но готовые принять увенчанного победителя. Итак, он стоял несвязанный и произносил слова, исполненные любомудрия; он хотел обратить тирана к собственному благочестию, но так как не мог, то сделал наконец свое дело — предал себя на мучение. Тот жалел об его юности, а этот оплакивал его нечестие; не на одно и тоже смотрели тиран и мученик, — у них обоих были одинаковы глаза плотские, но очи веры не одинаковы: тот смотрел на настоящую жизнь, а этот взирал на будущую, к которой имел он возлететь; тиран видел сковороды, а мученик видел геенну, в которую тиран имел ввергнуть сам себя.

Если мы удивляемся Исааку, что он, будучи связан и положен отцом, не соскочил с жертвенника и не убежал, видя поднятый на него нож, — то гораздо более надобно удивляться этому мученику, что он не был связан, не имел даже и нужды в узах и не дожидался рук палачей, но сам для себя был и жертвой, и священником, и жертвенником. Посмотрев кругом и не видя ни одного из братьев, он смутился и решился поспешить и достигнуть того, чтобы не отделиться от этого прекрасного сонма. Вот почему он и не дожидался рук палачей; он боялся сострадания тирана, чтобы этот, сжалившись над ним, не отторг его от общества братьев, — поэтому он наперед избавил себя от бесчеловечного человеколюбия. А многое могло тронуть тирана: юность возраста, мучения столь многих братьев, которыми мог бы насытиться и дикий зверь (хотя он не насытился), старость матери и то, что для него не было никакой пользы от казни предшествовавших.

2. Представив все это, юноша предал себя на мучение, которого избегать не следовало, и бросился на жаровню, как бы в источник прохладных вод, считая ее божественной баней и крещением. Как люди, палимые жаром, кидаются в струи холодной воды; так он, пламенея любовью к братьям, устремился на эту казнь.

Притом и мать присовокупила увещание, не потому, чтобы он имел нужду в увещании, но чтобы ты узнал опять твердость этой жены. Она ни при одном из семи сыновей не показала материнской скорби, или лучше, при каждом из них испытала материнскую скорбь; не сказала самой себе: что это? — сонм детей похищен у меня; остался один этот; после него мне угрожает бесчадие; кто же будет питать меня в старости, если этот умрет? — не довольно ли было бы для меня отдать половину, а если не половину, то две части (сыновей)? — неужели и этого, который один остался мне на утешение в старости, неужели и его еще отдам? Ничего такого она не сказала и не подумала, но словесным увещанием, как бы руками, подняв положила сына на жаровню, прославляя Бога за то, что Он принял весь плод чрева ее, и никого не отвергнул, но собрал все плоды с дерева. Итак, я смело могу сказать, что она вытерпела больше детей, потому что у них самое изнеможение убавляло много боли, а она с несмущенным умом и светлым сознанием естественно воспринимала яснейшее ощущение происходившего. И нужно было видеть троякий огонь: один — зажженный тираном, другой — зажженный природой, третий — воспламененный Духом Святым. Не так разжег печь вавилонский тиран, как разжег печь этот тиран для матери; там пищей огня были нефть, смола, охлопье и хворост; а здесь — природа, болезни деторождения, чадолюбие, согласие детей. Не так терзались они, лежа на огне, как терзалась она от любви к детям; и однако она победила силой благочестия; природа боролась с благодатью, и победа осталась на стороне благодати; благочестие преодолело болезни деторождения, и огонь восторжествовал над огнем — духовный над естественным, разженным жестокостью тирана. Подобно тому как морская скала, принимая удары волн, сама остается неподвижной, а волны разбивает в пену и легко уничтожает, так точно и сердце этой жены, принимая удары скорбей, как скала в море — волны, само оставалось непоколебимым, а удары эти сокрушало мыслью твердой и исполненной любомудрия. Она старалась доказать тирану, что она — истинная мать их, а они — истинные дети ее, не по сродству природы, а по общению в добродетели; в огне думала она видеть не казнь, а брачный светильник. Не так радуется мать, украшая детей на брак, как радовалась она, видя их казненными; и как будто на одного надевая брачную одежду, другому сплетая венки, третьему приготовляя брачный чертог, — так она веселилась, видя одного идущим на жаровню, другого бегущим на сковороду, третьего лишаемым головы. Все было полно дыма и смрада, и всеми чувствами она ощущала детей, — глазами видя, слухом слыша любезнейшие слова, самыми ноздрями принимая дым от тел приятный и неприятный, неприятный для неверных, а для Бога и для нее всего приятнейший, тот дым, который заражал воздух, но не заразил сердца жены, потому что она стояла твердой и непоколебимой, терпеливо перенося все происходившее. Впрочем, уже время прекратить беседу, чтобы им были возданы большие похвалы от общего нашего учителя [35].

Пусть подражают этой жене отцы, пусть соревнуют матери, и жены, и мужья, и живущие в девстве, и одетые в рубища, и облеченные в золотые цепи, — потому что какой бы мы ни достигли степени строгости в жизни и любомудрия, любомудрие этой жены идет впереди нашего терпения. Поэтому никто из достигших до высокой степени мужества и терпения пусть не считает недостойным иметь своей учительницей эту престарелую жену; но все вообще, и живущие в городах, и обитающие в пустынях, и хранящие девство, и с честью пребывающие в непорочном супружестве, и презирающие все настоящее, и распявшие тело, — будем молиться, чтобы, совершив одинаковый с ней подвиг, удостоиться одинакового с ней дерзновения, и стать близ нее в тот день; молитвами этой святой и детей ее и дополняющего сонм их Елеазара, старца великого, доблестного и показавшего в бедствиях адамантовую душу. А можем удостоиться мы этого, если при их святых молитвах сделаем все, зависящее и от нас самих, прежде борьбы и бедствий во время мира преодолевая свои страсти, укрощая беспорядочные движения плоти, изнуряя и порабощая тело. Если мы так будем жить во время мира, то получим светлые венцы за предуготовительные подвиги; а если человеколюбивому Богу угодно будет вывести нас на такую же борьбу, то мы выйдем на бой готовыми, и получим небесные блага, которых да сподобимся все мы, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, честь и держава во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ
о святых Маккавеях

Похвала старцу Елеазару, семи братьям–мученикам и их матери. — Противоположность между неслыханной жертвой этой святой женщины и малодушием некоторых христиан, жалеющих иногда пожертвовать даже немного серебра.

ИМЕЯ в виду с одной стороны похвалу, подобающую мученикам за дела их, а с другой — взирая на тесную толпу собравшихся, я недоумеваю. Поэтому, если угодно, в настоящее время отложим наставление, и постараемся подражать твердости мучеников. Итак, первый пусть предстанет перед нами старец Елеазар, начало подвигов, основание мученичества, вступление в борьбу, предводитель мужества, предтеча терпения, юная старость, первомученик ветхого завета, подобие верховного из апостолов Петра. Утомился враг, употребляя ласки и мучения, но не перестал мучимый произносить свою речь; стоял старец, дрожащий от старости, и сидел тиран, дышащий угрозой и убийством; но дрожащий отошел торжествующим, а надмевающийся отошел побежденным; стояла дряхлость, подвергаемая мучениям, и производила суд юность, гордо свирепствовавшая, но победа осталась на стороне дряхлости. О, новый род победы! Все воинство метавших стрелы обратил в бегство один старец, подвергавшийся ударам. Дивные подвиги старца не попускают мне перейти к мужеству юношей; однако нам нужно обратиться и к ним, показавшим силу свою над тираном; и они одержали над ним славную победу, потому что не подобало юности оказаться менее бесстрашной, чем старости. Итак, один за другим были увенчаны семь доблестных юношей, дети одной утробы, вышедшие на одно сражение. Впрочем, если угодно, я не стану говорить о них (вам), ревностные почитатели твердых мучеников. Затем, как я сказал, были увенчаны семь доблестных юношей, дети одной утробы, вышедшие на одно сражение, украшенные братством по рождению и одинаковыми нравами, предавая себя один после другого на подвиги. Теперь мне нужно повторить перед вами, великодушные слушатели, это евангельское изречение: «блаженно чрево, носившее» вас, «и сосцы», вас «питавшие» (Лк. 11:27). Упомянув о сосцах и чреве, я перейду теперь к матери этих доблестных подвижников, которая в одном своем теле неоднократно умирала или — лучше — была неоднократно убиваема, и ни разу не предалась сетованию, — к неуязвимой и вместе много уязвленной. Не столько смущал ее первый из сыновей, влекомый на смерть, сколько страшил второй, еще не выступивший на подвиги; не столько потом огорчала ее смерть второго, сколько страшила жизнь третьего сына, которой конец был еще неизвестен; мало озабочивал ее третий и четвертый сын, предаваемый смерти, пока пятый еще не был умерщвлен; и падение шестого не победило ее любомудрия; оставался наконец последним для подвигов седьмой, дополнивший семитонную цитру мучеников. Что же? Смутилась ли она от незрелости его возраста, стала ли скорбеть при виде отнимаемого остатка ее природы? Напротив, она сама влекла дитя на смерть, если не руками, то советами. Не расторгай, сын мой, говорила она, числа венцов; будь общником братьев, как в рождении, так и в подвигах; подражай сродству природы сродством в делах; покажи себя и в борьбе братом убитых; седьмым сыном родился ты у меня по природе, седьмым мучеником будь у меня по воле; не допусти, сын мой, чтобы я называлась матерью семи сыновей, но шести мучеников. Где теперь те, которые не хотят делать приношения Богу даже из своего имущества? Ныне мать привела к Господу семерых юных сыновей — и не смутилась, жертвуя своей утробой; а у нас многие иногда жалеют принести и несколько мелких монет. Будем же приносить в жертву Богу и души, и имущества, и тела, во всем прославляя Христа, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

Еще о маккавеях [36]

Оттиски царских изображений можно находить не только блещущими на золоте, серебре и драгоценных предметах, но тот же самый образ можно видеть начертанным и на меди. И различие материалов не отнимает у изображения его достоинства: изображения, сделанные из драгоценных материалов, нисколько не теряют своей чести от того, что те же самые изображения воспроизводятся на материалах низшего качества, потому что всем им дает одинаковое достоинство царский образ, который, нисколько не унижая себя родом материалов, делает более почетным тот, который его принимает.

ПОХВАЛЬНАЯ БЕСЕДА
о святых мученицах Вернике и Просдоке девах и о матери их Домнине [37]

Дерзновение мучениц — плод смерти Христовой, упразднившей страх смерти. — Авраам, страшась смерти, называл в Египте Сарру сестрой, а не женой. — Несправедливость упрека, будто бы Авраам при этом жертвовал целомудрием жены ради спасения своей жизни. — Иаков и Илия также боялись смерти, а ныне жены презирают ее, потому что тогда смерть была грозным наказанием, ныне же она — переход к лучшей жизни, ко Христу. — По умершим ныне не плачут, а поют — символ радости. — Св. мученицы во время жестокого гонения покидают родной город, жертвуя всем ради спасения веры, и Бог охраняет их в пути; жизнь их в Едессе, усиление гонения согласно с предсказанием Христа; цель этого предсказания. — Муж и отец их является гонителем и схватывает их, но по пути они уходят ночью от воинов и бросаются в реку, принимая истинное крещение. — Тяжесть такого подвига, особенно для их матери; не пыток боялась она, но желала охранить дочерей от поруганий, а эти оказали высшую степень послушания матери.

1. Не прошло еще и двадцати дней, как мы совершали память креста, и вот уже совершаем память мучениц. Видишь ли, как скоро явился плод смерти Христовой? Ради той Овцы потерпели заклание эти юницы, ради того Агнца эти жертвы, ради той Жертвы эти приношения. Не прошло еще двадцати дней, и уже древо креста произрастило прекрасные отрасли мучеников; таковы действия Христовой смерти. Итак, смотри доказательство сказанного тогда, оправдавшееся сегодня самыми делами. Тогда я говорил: «Он сокрушил врата медные и вереи железные сломил» (Пс. 106:16); сегодня это открылось на самом деле. Если бы Он не сокрушил врат медных, то жены не дерзнули бы войти так легко, при заключенных вратах; если бы Он не сломил железной вереи, то девы не смогли бы снять ее; если бы Он не сделал темницу непригодной, то мученицы не вошли бы с таким бесстрашием. Благословен Бог, — жена смело восстает на смерть, — жена, введшая смерть в нашу жизнь, (жена) — древнее орудие диавола, это (орудие) низложило силу диавола; сосуд немощный и удобосокрушимый стал оружием непобедимым; жены смело восстают на смерть: кто не изумился бы? Да посрамятся язычники, да постыдятся иудеи, неверующие воскресению Христову. Для чего, скажи мне, ищешь ты большего знамения этого воскресения, когда видишь совершившейся такую перемену в делах? Жены смело восстают на смерть, на то, что прежде и для святых мужей было страшно и ужасно.

Узнай же прежний страх пред ней, чтобы, видя нынешнее презрение к ней, дивился ты виновнику этой перемены — Богу; узнай прежнюю ее силу, чтобы, убедившись в настоящем ее бессилии, ты благодарил Христа, Который сделал ее совершенно бессильной. Прежде, возлюбленный, не было ничего сильнее смерти и ничего слабее нас, а теперь нет ничего слабее ее и ничего сильнее нас. Видишь ли, какая превосходная произошла перемена, как Бог сделал сильное слабым, а слабое сильным, явив нам в том и другом свое могущество? Но чтобы сказанное не было только одним выражением личного мнения, я приведу и доказательство. И во–первых, если угодно, мы покажем, как прежде боялись смерти не только грешники, но и святые люди, имевшие великое дерзновение пред Богом, отличавшиеся доблестными делами и достигшие всякой добродетели. Впрочем я показываю это не для того, чтобы осуждать нам святых, но чтобы подивиться силе Божией. Итак, откуда видно, что лик смерти прежде был страшен и все ужасались ее и трепетали? Из примера первого патриарха. Авраам, патриарх, праведник, друг Божий, оставивший отечество, и дом, и родных, и друзей, и презревший все настоящее ради повеления Божия, так боялся и страшился смерти, что, намереваясь войти в Египет, сказал жене своей следующее: «я знаю, что ты женщина, прекрасная видом; и когда Египтяне увидят тебя, убьют меня, а тебя оставят» [38] Что же? «Скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя, и дабы жива была душа моя чрез тебя» (Быт. 12:11–13). Что это, святой и патриарх? Ты пренебрегаешь бесчестием жены, оскорблением брачного ложа, разрушением брака? Так боишься ты, скажи мне, смерти? И не только пренебрегаешь этим, но и сплетаешь обман вместе с женой, разыгрываешь вместе с ней постыдную драму, и чтобы царь египетский, покушаясь на прелюбодеяние, не сделал этого явно, надеваешь ей маску сестры, снимая с нее имя жены? Впрочем я боюсь, чтобы стараясь ослабить силу смерти, нам не показаться осуждающими праведника; поэтому, я постараюсь сделать то и другое, и показать бессилие смерти и исхитить его от такого осуждения. Но прежде необходимо доказать, что он боялся смерти, и тогда избавить его от нареканий. Посмотрим же, какое страшное и невыносимое дело испытал он, — потому что видеть свою жену посрамляемой и смотреть, как с ней совершают прелюбодеяние, это невыносимее и тысяч смертей. Но что я говорю: как с ней совершают прелюбодеяние? Даже, если муж имеет в душе простую мысль подозрительную касательно ее, и тогда для него вся жизнь становится не в жизнь. Страсть ревности составляет для него огонь и пламень неукротимый, которого мучительную и непреодолимую силу выражая, некто сказал: «ревность — ярость мужа, и не пощадит он в день мщения, не примет никакого выкупа и не удовольствуется, сколько бы ты ни умножал даров» (Прит. 6:34–35); и еще в другом месте: «люта, как преисподняя, ревность» (Песн. 8:6). Как невозможно, говорит он, склонить ад деньгами, так и ревнивого успокоить и примирить. Многие часто отдали бы душу свою, чтобы найти прелюбодея, и охотно стали бы пить самую кровь человека, оскорбившего жену, и решились бы сделать и потерпеть все для этого; а праведник однако перенес эту невыносимую, мучительную и непреодолимую страсть с величайшим терпением и пренебрег оскорблением жены своей по страху смерти и кончины.

2. Итак, отсюда видно, что он боялся смерти; теперь же время избавить его от нареканий и обвинения за это, сказав наперед самое обвинение. Какое же это обвинение? Ему, говорят, должно было лучше умереть, нежели пренебречь оскорблением жены; за это и обвиняют его некоторые, что он решился лучше спасти свою жизнь, нежели целомудрие жены. Что говоришь ты? Ему должно было лучше умереть, нежели пренебречь оскорблением жены? Но какая была бы польза? Если бы он умирая мог исхитить этим жену от оскорбления, то вы говорите это прекрасно; но если умерши он не приносил никакой пользы жене для спасения от оскорбления, то для чего ему тщетно и напрасно жертвовать своей жизнью? А дабы тебе убедиться, что он и умерши не мог бы исхитить ее от прелюбодеяния, послушай, что говорит он: «когда Египтяне увидят тебя, тебя оставят, а меня убьют» (Быт. 12:12). Таким образом имели произойти два преступления, прелюбодеяние и убийство; делом не малого благоразумия было из этих двух предотвратить по крайней мере одно. Если бы он (опять скажу то же), предав душу свою, спас жену от оскорбления, и египтяне, убив праведника, не коснулись бы Сарры, то ты обвиняешь справедливо; но если и по смерти его жена одинаково имела подвергнуться оскорблению, то для чего ты осуждаешь праведника за то, что когда имели случиться два преступления, прелюбодеяние и убийство, он своей мудростью предотвратил одно из них, т. е. человекоубийство? За это, напротив, должно было хвалить его, что именно он сохранил руку прелюбодея чистой от крови. Ты не можешь сказать, что она самыми словами «я сестра его» увлекала египтянина к оскорблению, потому что, если бы она и сказала «я жена его», и в таком случае он не отстал бы. Это объяснил и сам Авраам, сказав: «когда увидят тебя, меня убьют , а тебя оставят». Так, если бы она сказала, что она была женою его, то совершилось бы и прелюбодеяние и убийство; но когда она сказала, что сестра, то убийство предотвращалось. Видишь, как из двух имевших совершиться преступлений, он своей мудростью устранил одно?

Хочешь ли узнать, как он, по возможности с своей стороны, уничтожил также и вину прелюбодеяния, так что не допустил египтянина сделаться и совершенным прелюбодеем? Выслушай опять внимательно самые слова его: «скажи», говорит, «что ты мне сестра». Что говорит он? Взявший сестру его не прелюбодей, потому что прелюбодей судится по намерению. Так и Иуда, вошедший к невестке своей Фамари, не считался прелюбодеем, потому что вошел к ней не как к невестке, но как к блуднице (Быт. 38:15). Так и здесь египтянин, имевший взять ее не как жену Авраама, но как сестру, не стал бы считаться прелюбодеем. Но, скажут, как это относится к Аврааму, который знал, что отдавал жену свою, а не сестру? И в этом он не виновен. Если бы египтянин, услышав, что она жена Авраама, удержался бы от оскорбления, то ты справедливо осуждал бы праведника, а если имя жены нисколько не могло помочь Сарре в отражении оскорбления, как и сам он сказал: рекут, яко жена его есть сия, и снабдят тебе, то тем более надо хвалить праведника за то, что в таких затруднительных обстоятельствах он мог и сохранить египтянина чистым от крови и, по своей возможности, уменьшить вину оскорбления.

Обратим теперь слово и к внуку его — Иакову, и ты увидишь, что и он боялся и страшился смерти, человек с юного возраста показавший апостольское любомудрие. Как Павел дал закон ученикам, говоря: «имея пропитание и одежду, будем довольны тем» (1 Тим. 6:8), так и он просил у Бога следующего: «если даст мне» Господь «хлеб есть и одежду одеться», то довольно нам (Быт. 28:20). Однако и он, не искавший ничего более необходимого, презревший дом свой, получивший благословения, повиновавшийся матери, друг Божий, мудростью пересиливший природу (так как он, будучи вторым по природе. стал первым по благословениям), он, имевший такую силу, бывший столь любомудрым, показавший такое благочестие, — после бесчисленных трудов, после бесчисленных состязаний, после бесчисленных подвигов и многих венцов, возвращаясь в отечество и готовясь встретиться с братом, как бы ожидая увидеть дикого зверя и боясь его злопамятства, припадает к Богу и взывает:«избавь меня от руки брата моего, ибо я боюсь его, чтобы он, придя, не убил меня и матери с детьми» (Быт. 32:11). Видишь ли, как и он боялся смерти, как трепетал и взывал к Богу об этом? Хочешь ли, я покажу опять тебе и другого великого человека, испытавшего то же самое? Представь себе Илию, душу, достигавшую до небес и божественную. Тот, который заключил небо и опять отверз его, низвел огонь свыше, принес дивную жертву, ревновал по Боге, показал ангельскую жизнь в человеческом теле, не имел ничего, кроме милоти, был выше всего человеческого, — так трепетал и боялся смерти, что после всего этого, после неба и жертвоприношения, после милоти и пустыни, после такого любомудрия и дерзновения, убоялся слабой женщины и вследствие того обратился в бегство. Когда Иезавель сказала: «пусть то и то сделают мне боги, и еще больше сделают, если я завтра к этому времени не сделаю с твоею душею того, что [сделано] с душею каждого из них», то «убоялся [39] Илия», говорится в Писании, и бежал путь сорока дней [40] (3 Цар. 19:2–3).

3. Видишь, как страшна смерть? Прославим же Владыку, что страшное для пророков Он сделал презренным для жен. Илия убегал от смерти, жены прибежали на смерть; он отскочил от смерти, а они стремились к смерти. Видишь, какая вдруг совершилась перемена? Мужи, подобные Аврааму и Илие, боятся смерти, а жены попрали смерть, как грязь, своими ногами. Но не будем осуждать и тех святых; это не их вина, это была немощь природы, а не вина воли. Бог хотел, чтобы тогда смерть была страшна, дабы после открылось величие благодати; хотел, чтобы она была страшна, так как она была наказанием; потому не хотел Он, чтобы угроза наказания ослабела, дабы люди после того не сделались более безпечными. Пусть остается, говорил Он, этот приговор, устрашая и вразумляя их, будет, будет время, когда они освободятся и от этого страха, что действительно и случилось. А что Он освободил нас от этого страха, это показывают мученики, прежде же мучеников показывает Павел. Ты слышал, как в ветхом завете говорил Авраам: тебе снабдят, мене же убиют? Слышал, как говорил Иаков: «избавь меня», Господи, «от руки Исава брата моего, ибо я боюсь его»?

Видел, как Илия бежал от женской угрозы ради смерти? Послушай же, как относится к этому делу Павел, считает ли он смерть страшной, как они, печалится ли при ее наступлении и боится ли. Напротив, он считает ее даже вожделенной, и потому говорит: «разрешиться и быть со Христом несравненно лучше» (Флп. 1:23); для тех страшно, а для него лучше; для тех неприятно, а для него приятно; и весьма естественно, потому что прежде смерть низводила в ад, а теперь смерть препровождает во Христу. Поэтому Иаков говорит: «сведете вы седину мою с печалью во гроб» (Быт. 42:38); а Павел говорил: «разрешиться и быть со Христом» мне «несравненно лучше». Впрочем, он говорил это не осуждая настоящей жизни, (да не будет, остережемся, чтобы не дать места нападениям еретиков), и не избегая ее, как зла, но стремясь к будущей, как к лучшей. Он не сказал: разрешитися и со Христом быти хорошо просто, но лучше, а лучшее бывает лучше чего–либо хорошего. Как в словах: «выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше» (1 Кор. 7:38), он показывает, что брак хорош, но девство лучше, так точно и здесь: хороша, говорит, настоящая жизнь, но будущая гораздо лучше. И в другом месте, рассуждая об этом же самом, он говорил: «если я и соделываюсь жертвою за жертву и служение веры вашей, то радуюсь и сорадуюсь всем вам. О сем самом и вы радуйтесь и сорадуйтесь мне» (Флп. 2:17–18). Что говоришь ты? Ты умираешь, Павел, и призываешь людей к участию в радости? Что, скажи мне, случилось с тобою? Я не умираю, говорит он, но восхожу к лучшей жизни. Как люди, получающие власть, приглашают многих участвовать в их радости, так и Павел, идя на смерть, призывал других сочувствовать ему, потому что смерть есть отдых и избавление от трудов, воздаяние за подвиги, награда за борьбу и венец. Поэтому вначале по умершим бывали рыдания и плач, а теперь — псалмы и песнопения. Так Иакова оплакивали сорок дней, столько же дней и Моисея оплакивали, и иудеи сетовали, потому что смерть тогда была смертью, а теперь не так, но бывают песнопения, молитвы и псалмы; все это показывает, что смерть заключает в себе удовольствие — ведь псалмы символ радости: «весел ли кто из вас», говорится, «пусть поет» (Иак. 5:13). Так как мы исполнены радости, то и поем по умершим псалмы, которые убеждают нас не бояться смерти. «Возвратись, душа моя, в покой твой», говорится, «ибо Господь облагодетельствовал тебя» (Пс. 114:6). Видишь, что смерть есть благодеяние и отдых? Вошедший в этот покой почил от дел своих, как Бог — от Своих.

4. Это о смерти; теперь же обратимся к похвале мученицам, если вы не утомились слушать, потому что сказанное заимствовало для себя повод от похвалы мученицам; но необходимо обратить речь немного выше. Некогда возбуждена была против церкви тяжелая война, жесточайшая из всех войн; это была война двоякая — внутренняя и внешняя; одна с домашними, другая с врагами, одна с чужими, другая с близкими. Если бы она была и простой войной, зло было бы невыносимо, и если бы она наступала только отвне, и тогда размеры бедствий были бы велики; но теперь она была двоякой, и та, которая велась с домашними, была тяжелее внешней. Открытого врага легко можно остеречься; но тот, кто имеет маску друга, а скрывает в себе враждебные чувства, трудно уловим для подвергающихся его козням. Итак, тогда была двоякая война, одна междоусобная, другая надвигалась от внешних, или — лучше — если нужно сказать правду, та и другая война была междоусобной. И нападающие отвне, судьи и начальники и воины, были не иноплеменники какие–нибудь и варвары, или люди иного правления и царства, но управлялись одними и теми же законами, жили в одном и том же отечестве, участвовали в одной и той же общественной жизни. Итак, междоусобной была война и с судьями, но более жестокая была война с родными, необыкновенная, странная и исполненная великой свирепости. Братья предавали братьев, отцы детей, мужья жен, все права родства были попираемы, вся вселенная была в смятении, и никто тогда никого не признавал, потому что диавол владычествовал с чрезмерной силой. Итак, среди такого смятения и войны эти жены, если только можно называть их женами, — так как в женском теле они показали дух мужей, или — лучше — не только показали дух мужей, но и превзошли самую природу и состязались с бестелесными силами, — итак эти жены, оставив город и дом и родных, переселились в чужую страну. Когда Христос, говорили они, подвергается бесчестию, то не должно быть для нас ничего драгоценного и нужного; поэтому, оставив все, они ушли. Подобно тому, как в загоревшемся среди ночи доме спящие внутри, услышав смятение, тотчас вскакивают с постели и убегают из дверей дома, не взяв с собой ничего из находящегося внутри, потому что заботятся только об одном, как бы скорее унести свое тело от пламени и опередить течение огня, распространяющегося с великой скоростью, — так точно сделали и эти жены. Видя всю вселенную в пламени, они тотчас вскочили и выскочили из ворот города, заботясь только об одном, чтобы всеми мерами соблюсти спасение своей души. Подлинно, тогда был сильный пожар и господствовал глубокий мрак, мрак темнее ночного, и потому, как бы во мраке, друзья не узнавали друзей и мужья предавали жен, мимо врагов проходили, а на друзей и на домашних нападали, — было жестокое ночное сражение, и все полно было великого смятения.

Тогда они вышли, оставив отечество и подражая патриарху Аврааму, которому было сказано: «пойди из земли твоей, от родства твоего» (Быт. 12:1). Время гонения побудило и их уйти от земли и от сродников, чтобы унаследовать небо. И вот вышла из дома жена, имея при себе двух дочерей. Не пропусти этого без внимания, слыша, что вышли женщины, благородно воспитанные и никогда не испытавшие таких бедствий, но представь в уме своем, каково было это несчастье, сколько трудностей заключало в себе это дело. Если люди, предпринимающие умеренное путешествие, запасшиеся лошадьми, имеющие слуг, путешествующие с безопасностью, имеющие возможность возвратиться, когда им угодно, испытывают много трудностей, переносят много неприятностей, — то, когда отправляется женщина и девы, когда нет слуг, а есть предательство друзей, и смятение, и беспорядок, и невыносимый страх, и разнообразные для них опасности, и бегство ради души, и враги со всех сторон, какое слово может представить подвиги этих жен, мужество, великодушие, веру? Если бы вышла одна мать, то подвиг не был бы столь невыносимым; но теперь она повела и дочерей, и притом двух дев, так что опасность была двойная и забота много увеличивалась, потому что чем больше имения, тем труднее охрана. Итак она вышла, имея при себе дев, и не имея возможности скрывать их во внутренних покоях. Вы знаете, что для сохранения цвета девства употребляются и внутренние покои, и женские отделения в доме, и двери, и запоры, и стражи, и наблюдатели, и служанки, и воспитательницы, и постоянное присутствие матери, и попечение отца, и множество забот со стороны родителей, и при всем том он едва сохраняется; а она была лишена всякой подобной охраны: как же она могла сохранить их? Через соблюдение божественных законов. Она не имела вокруг себя стен жилища, но имела крепкую руку, покрывающую свыше; она не имела ни двери, ни запора, но имела истинную дверь, ограждающую от козней. И как дом Лота, хотя и был осаждаем среди Содома, но не потерпел никакого вреда, потому что внутри его находились ангелы, — так точно и эти мученицы, находясь между содомлянами и всякими врагами и осаждаемые со всех сторон, не потерпели никакого вреда, потому что в их душах обитал Владыка ангелов; и проходя пустынным путем, они нисколько не пострадали, потому что держали истинный путь, ведущий их на небо. Поэтому среди такой войны и смятения, объятые волнами, они шли с безопасностью; и удивительно, что овцы были ведены среди волков, агнцы проходили среди львов, и однако никто не смотрел на них нескромными глазами, но как содомлянам, стоявшим близ двери, Бог не попустил видеть входа (Быт. 9: 10), так и тогда Он ослепил взоры всех, чтобы не были оскорблены девственные тела.

5. Итак, они отправляются в город, называемый Едессой, в город, который был грубее многих, но и благочестивее, так как что, по мнению их, могло сравниться с этим городом, чтобы найти убежище среди такого волнения и иметь пристань среди такой бури? И город принимает странниц, странниц земли, но гражданок неба; и, приняв, сохранил этот залог. Впрочем пусть никто не обвиняет этих жен в слабости за то, что они убежали; они исполняли повеление Господа, которое говорит: «когда будут гнать вас в одном городе, бегите в другой» (Мф. 10:23). Слышав это, и они убежали, и пока сплетен был им один венец; какой же это? Венец за презрение всего настоящего: «всякий, кто оставит братьев, или сестер», или отечество, или дом, или друзей, или родных, «получит во сто крат», сказано, «и наследует жизнь вечную» (Мф. 19:29). И были они там, имея сожителем Христа, — «где двое или трое собраны», там Он «посреди них» (Мф. 18:20); а когда они были не только собраны, но и бежали ради имени Его, то не гораздо ли более привлекли себе Его помощь? Когда эти жены проживали там, вдруг везде стали рассылаться лукавые повеления, исполненные великого насилия и варварской жестокости; в них говорилось: пусть домашние предают домашних, мужья — жен, отцы — детей, дети — отцов, братья — братьев, друзья — друзей. Ты же припомни здесь слова Христовы и подивись Его предсказанию, — все это Он предсказал раньше: «предаст», сказал Он, «брат брата, и отец — сына; и восстанут дети на родителей» (Мф. 10:21). А предсказал Он это тогда для следующих трех целей: во–первых, для того, чтобы мы познали Его силу и то, что Он есть истинный Бог, провидящий издалека еще не случившееся; а что действительно ради этого Он предсказывал будущее, послушай, как Он сам говорит: «И вот, Я сказал вам [о том], прежде нежели сбылось, дабы вы поверили, когда сбудется», что это Я (Ин. 14:29). Во–вторых же, чтобы никто из врагов не говорил, что это происходит по Его неведению или немощи; ранее предвидевший мог и воспрепятствовать, но не воспрепятствовал, чтобы венцы были более блистательными, поэтому Он предсказывал это. И ради иной — третьей цели Он предсказывал. Какая же это именно? Та, чтобы сделать подвиг более легким для находящихся на арене, так как неожиданные бедствия, каковы бы они ни были, кажутся тяжелыми и невыносимыми, а ожидавшиеся и наперед обдуманные бывают легкими и удобными. Таким образом тогда враги, издавая такие повеления, и обнаруживали свою жестокость, и невольно подтверждали пророчество Христово; братья предавали братьев и отцы детей; самая природа восставала на саму себя, родство разделялось между собой, все законы извращались до основания, и все было исполнено некоторого смятения и беспорядка, и бесы наполняли тогда домы кровью родных. Отец, предавший сына, конечно и убивал его; хотя он и не вонзал меча и не совершал убийства своей рукой, но намерением совершал все, потому что кто предал убийце имеющего быть убитым, тот сам совершил убийство. Сделаем же их детоубийцами, говорили бесы, сделаем детей отцеубийцами посредством предательства: а в древности приносились им такие жертвы, и отцы закалали детей. Об этом взывал пророк, говоря: «приносили сыновей своих и дочерей своих в жертву бесам» (Пс. 105:37); и такой они жаждали крови!

Так как Христос прекратил эти нечестивые и отвратительные жертвоприношения, то они старались опять возобновить их, но не смели бесстыдно и открыто сказать: закалайте детей ваших, — потому что никто не стал бы слушаться, — а иным путем они проводят это повеление и хитро выдумывают этот закон, приказав через судей отцам предавать детей. Для нас, говорят они, нет разницы, заколет ли кто сам, или предаст на заклание сына, потому что и тот и этот — детоубийца. Итак, можно было видеть отцеубийц, детоубийц, братоубийц, и все исполненным смятения и беспорядка; но эти жены наслаждались глубоким миром, потому что их со всех сторон ограждала надежда на будущее. Находясь и в чужой стране, они не были на чужбине: они имели истинное отечество — веру, имели свой город — исповедание, и, питаясь благими надеждами, не чувствовали ничего настоящего, потому что взирали только на будущее. Когда дела были в таком положении, останавливается в том городе отец, имея при себе воинов для ловли добычи, останавливается отец и муж, отец этих дочерей и муж этой жены, если только можно назвать отцом или мужем того, кто служит таким делам. Впрочем, лучше пощадим его, сколько возможно, так как он был отцом мучениц и мужем мученицы, — не станем нашими обвинениями делать рану его более тяжкой.

6. Посмотри на благоразумие этих жен: когда должно было бежать, они убежали, а когда нужно было вступить в состязания, они остановились и, будучи схвачены, следовали любви Христовой, потому что как не должно навлекать на себя искушений, так нужно бороться с ними, когда они наступят, чтобы там показать кротость, а здесь мужество. Это именно и они тогда сделали: и возвратились, и стали подвизаться, потому что и поприще открылось и время призывало к подвигам, — а подвизались они следующим образом.

Пришли они в город, называемый Иераполем, а оттуда взошли в город, поистине священный, таким способом. Около той дороги, по которой они возвращались, протекала река, и они скрылись от воинов, когда эти обедали и пьянствовали, а некоторые говорят, что и отец содействовал им обмануть воинов, чему я и верю: может быть, он сделал это для того, чтобы через такое предательство можно было ему в день суда представить хотя малое оправдание в свою пользу, то именно, что он содействовал, помогал и сделал более легким шествие их к мученичеству. Приняв, таким образом, его в помощники и нашедши через него возможность обмануть воинов, они вошли в середину реки и опустились в ее волны. Вошла мать с двумя дочерьми, — пусть слушают и матери и девы, и пусть одни так повинуются матерям, а другие так воспитывают дочерей, так любят детей своих. Итак, вошла мать в середине, держа по обе стороны дочерей, замужняя среди незамужних; и было супружество среди девства, а посреди их Христос. Как корень дерева, имеющий по обе стороны две стоящие ветви, так и эта блаженная вошла тогда, имея по обе стороны этих дев, и опустила их в воду; и таким образом они утонули, или — лучше — не утонули, но крестились новым и необыкновенным крещением. И если ты хочешь убедиться, что это событие было несомненным крещением, послушай, как Христос называет смерть Свою крещением. Так, беседуя с сынами Зеведеевыми, Он говорит: «чашу Мою будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься» (Мф. 20:23). А каким крещением крестился Христос, после крещения Иоаннова, кроме смерти и креста? Как Иаков, не распятый, но усеченный в голову мечем, крестился крещением Христовым, так и эти, хотя и не были распяты, но скончавшись от воды, крестились крещением Христовым; а крестила их мать. Что говоришь ты? Женщина крестит? Да, таким крещением и женщины крестят как именно и она тогда крестила и была священником; она привела разумные жертвы, и произволение было для нее рукоположением; и то удивительно, что, принося жертву, она не имела нужды ни в жертвеннике, ни в дровах, ни в огне, ни в ноже, так как стала всем, и жертвенником, и дровами, и ножом, и огнем; и одно и то же было жертвоприношением и крещением, несомненным более обыкновенного крещения. Об этом говорит Павел: «соединены с Ним подобием смерти Его» (Рим. 6:5); а о крещении мучеников уже не говорит: подобию смерти Его, но: «сообразуемся смерти Его» (Флп. 3:10). Итак, мать ввела дочерей в реку, как бы не в реку намереваясь ввести их, но как бы вводя в самые чертоги священные, ввела их, держа по обе стороны и говоря: «Вот я и дети, которых дал мне Бог» (Ис. 8:18); Ты мне дал их, Тебе я вручаю их, достояние мое и саму себя. Таким образом мученичество этой жены было двоякое или лучше троякое: через саму себя однажды, и чрез двух дочерей дважды она потерпела мученичество. И как намереваясь броситься сама, она имела нужду в великом терпении, так и увлекая за собой детей, нуждалась в другом таком же терпении, или лучше, в гораздо большем, — потому что жены обыкновенно не так скорбят тогда, когда сами готовятся умереть, как, когда дочери их должны потерпеть это. И она большее потерпела мученичество через дочерей, — она сопротивлялась силе самой природы, устояла против пламени материнских мук, против невыносимого смятения сердца и против возмущения утробы. Если при виде одной умирающей дочери жизнь считают не в жизнь, то эта, не умирающими у ней вдруг видя двух дочерей, но собственной рукой увлекая их на смерть, представь, какие показала на себе мучения, на самом деле потерпев то, что для других невыносимо даже слышать. Воины, ничего не зная об этом, оставались в надежде взять их опять, а они уже были с воинами Христовыми, с небесными ангелами; но стражи не видали этого потому, что не имели очей веры. Павел говорит о матери, что она «спасется через чадородие» (1 Тим. 2:15); а здесь дочери спаслись посредством матери. Так матерям должно рождать детей. Подлинно, эти болезни рождения лучше первых; хотя в них сильнее страдания, но больше пользы. Об этих муках рождения знают те, которые были матерями; они знают, каковы муки — видеть умирающими дочерей своих; но самой собственноручно стать причиной их смерти, это невыразимо большая степень.

7. Но почему эта жена не пошла в судилище? Она хотела прежде сражения получить трофей, прежде подвигов схватить венец, прежде борьбы получить награды, боясь не мучений, а наглых взоров неверных; она не боялась того, чтобы кто–нибудь не стал терзать ее ребер, но боялась, чтобы кто–нибудь не растлил девства дочерей. А что она боялась этим страхом, а не тем, и поэтому не пошла в судилище, — видно из следующего: в реке она испытала гораздо большие мучения, потому что гораздо тяжелее и болезненнее, как я прежде сказал, потоплять своей рукой собственную утробу, т. е. дочерей, и видеть их утопающими, нежели видеть свою плоть терзаемой; и гораздо больше любомудрия нужно было ей для того, чтобы быть в состоянии держать руки детей и увлекать их с собой в речные волны, нежели для того, чтобы переносить пытки; не одинаково мучительно — видеть дочерей страждущими от других, или самой содействовать их смерти, самой стать орудием кончины, самой заменять для них палачей: последнее гораздо тяжелее и невыносимее первого. Слова мои засвидетельствуете все вы, которые были матерями, испытывали болезни рождения, имели дочерей. Как она схватила за руку детей своих? Как не оцепенела рука ее? Как не ослабли жилы? Как не изменил рассудок? Как ум мог служить тому, что делалось? Подлинно, происходившее было горше тысячи пыток, потому что у нее вместо тела была терзаема душа. Впрочем доколе мы будем усиливаться достигнуть недостижимого? Никакое слово не сможет представить величие этого страдания; но одна только испытавшая это и подвизавшаяся жена знает, каковы эти подвиги. Пусть слушают это матери, пусть слушают девы: матери для того, чтобы так воспитывать дочерей, а девы для того, чтобы так повиноваться матерям. Нужно не только хвалить мать, повелевшую это, но удивляться и дочерям, которые послушались ее в этом; ни мать не имела нужды в узах для этих жертв и приношений, ни юницы не отскочили, но с одинаковым духом и усердием влекли ярмо мученичества, и таким образом вошли в реку, оставив обувь на берегу; сделали же они это из жалости к стражам, — такова была предусмотрительность этих святых! Они постарались оставить им способ оправдаться в судилище, чтобы жестокий и суровый судья не мог обвинить их в измене и в том, что они, взяв серебро, отпустили этих женщин; поэтому они и оставили обувь, которая подтверждала сознание воинов, что не с ведома их, но без ведома, они сами бросились в реку. Может быть, велика стала у вас любовь к этим святым: будем же с этим пламенем припадать к их останкам; будем обнимать их гробницы, потому что и гробницы мучеников могут иметь великую силу, равно как и кости мучеников имеют великую силу. И не только в день этого праздника, но и в другие дни будем постоянно при них, будем призывать их, будем просить, чтобы они были нашими предстательницами; они имеют великое дерзновение не только при жизни, но и по смерти, и гораздо более по смерти, потому что ныне они носят язвы Христовы, а показывая эти язвы, они могут о всем умолить Царя. Итак, если у них такая сила и близость к Богу, то мы, поставив себя в близость к ним непрестанным посещением их и постоянным пребыванием с ними, будем снискивать себе через них человеколюбие Божие, которого да сподобимся все мы, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

СЛОВО
о четверодневном Лазаре [41]

Спаситель воскресил Лазаря перед Своими страданиями для того, чтобы удостоверить неразлучное соединение в Себе Божества с человечеством, предстоящее воскресение Свое и будущее воскресение всех людей. — Похвалы мученицам применительно к обстоятельствам их кончины.

НЕДАВНО перед вами, возлюбленные, сплетая цветистый венок весны и изображая словами, как бы на картине, это время года, мы показывали не только цветущие рощи и зеленеющие луга и способствующие оживлению ветерки, но изложили, что и наше естество проявляет в это время признаки воскресения, и желая найти предмет, соответствующий времени, привлекли ожившего Лазаря. Но, будучи не в состоянии исполнить обещание, мы окончили речь в самом начале. Исследуя прежде всего, почему о Лазаре умолчали прочие евангелисты, а написал один только Иоанн, мы сказали, что Дух Святый, пресекая заранее подозрение относительно вымысла, допустил евангелистам сходно и согласно описать чудеса Спасителя, но при этом устроил, что один из них опускал одно, другой — другое, представляя в этом очевидное доказательство того, что Евангелия написаны ими без дурного умысла, без приготовления, не по соглашению и не из угождения кому–либо, так что все выражает безыскусственную истину и тогда, когда оказывается что–нибудь недостающее. Но так как это достаточно подготовлено нами тогда, то посмотрим, какая была благовременная нужда евангелисту в чуде, совершенном над Лазарем. Спаситель, много и часто беседуя с учениками о Своем страдании, видел, что они цепенеют и ужасаются таких слов, считают предуказываемое страдание более следствием слабости, нежели домостроительства, колеблются еще человеческими суждениями и трепещут. Поэтому, когда уже приближается страдание и готов водрузиться крест, Он воскрешает умершего Лазаря, чтобы самым делом научить учащихся, что крест и смерть не следствие слабости, чтобы убедить присутствующих, что Он повелевает смертью и вызывает душу, отрешившуюся от земных уз. С некоторой целью Он сопоставляет добровольную смерть, быть может, предначертывая на Лазаре Свое трехдневное воскресение, утешая малодушных сокращенным сроком пребывания Своего под землей, в преддверии креста ослабляя надлежащим образом страх учеников и показывая, что дарованное Им другому легко будет осуществлено Им и для Себя самого, самыми делами вразумляя сомневающихся, и таким образом приноровляя слова к делам, и делами Своими возвещая приблизительно следующее: никогда не оставлял Я воспринятого человечества непричастным божественной силы; но то как человек, то как Бог, или являя естество, или удостоверяя домостроительство, и научая более низкое усвоять человечеству, а более высокое возносить к Божеству, и через такое неравное смешение дел, изъясняя неравное соединение естеств, а посредством власти над страданиями показывая добровольность Своих страданий, — Я, как Бог, обуздал естество, продолжив пост на сорок дней, и, как человек, потом взалкал, и изнурился; Я, как Бог, усмирил бушующее море; Я, как человек, был искушаем от диавола и, как Бог, повелением изгонял бесов; Я, как человек, имею страдать за людей; но, чтобы вы не приписали этого слабости, Я перед приходом смерти вызываю одержимого смертью, и явив сперва силу Божества, потом уплачиваю древний долг человечества; разрешив узы, потом сам принимаю узы, и самыми этими делами (показываю), что «Имею власть отдать жизнь Мою и власть имею опять принять ее» (Ин. 10:17–18). Таково учение Спасителя, преподаваемое делами. Если бы не так это было, и если бы Он не с целью некоторой откладывал чудотворение над Лазарем, то, несомненно, когда на пути возвестили Ему о болезни Лазаря, — «послали», говорит евангелист, «сестры» его к Господу, «сказать Ему: Вот, кого Ты любишь, болен» (Ин. 11:3), — Он, услышав нечто такое, не отложил бы надолго, но, как сделал с сотником и сиро–финикиянкой и спас сына первого отсутствующего и дочь последней отсутствующую, так сделал бы и с Марфой, извещавшей о брате, что он болит. Теперь же Он нарочито ожидает его смерти, и долго медлит, и с намерением откладывает свое прибытие, чтобы показать победу над смертью прежде своей борьбы со смертью; Он откладывает на три дня, для подтверждения действительности смерти; в присутствии иудеев открывает гроб, чтобы сделать вестниками чуда тех, которые гнали Его; молитвою и призыванием Отца пробуждает Лазаря, чтобы не показалось, будто Он восстает против законов Создателя. Посмотри и на эту особенность: Он не сказал: Лазарь оживи; но что? «Лазарь! иди вон» (Ин. 11:43), чтобы научить присутствующих, что Он — Тот, Который «называет несуществующее, как существующее» (Рим. 4:17), чтобы показать присутствующим, что Он — Бог живых, а не мертвых, чтобы благовременно показать, что нет препятствий для божественного повеления, и напомнить предстоящим о Том, Который сказал: «да будет твердь, да соберется вода в одно место, да произрастит земля зелень, да произведет вода пресмыкающихся, душу живую» (Быт. 1:6, 9, 11, 20). «Лазаре! иди вон»; это — для умножения и укрепления веры собравшихся, чтобы одежда и повязки свидетельствовали о смерти, а немедленное послушание и беспрепятственный страх возвестили о власти Господа. Лазаре, гряди вон, и разложившийся встал, сгнивший стал чувствовать, мертвец повиновался, связанный побежал, и оплакиваемый запрыгал. Но для чего Спаситель употребил в настоящем случае громкое воззвание? Евангелист говорит: «сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон» (Ин. 11:43). Этим воззванием Он, может быть, предызобразил будущее воскресение; «ибо вострубит», сказано, «и мертвые воскреснут» (1 Кор. 15:52). Много и еще я мог бы сказать об этом, но меня отвлекает другой предмет, и от гроба я принужден перейти ко гробу.

Подлинно, благовременно сравнить гроб Лазаря с гробами, и не неблаговременно, кажется, смерть жен празднуется на самом его гробе. Там гроб, и здесь гроб; но гроб Лазаря отверзаемый открывает силу Христову, а гроб этих жен заключенный к действующий проповедует благодать Спасителя; там мертвый сверхъестественно выходящий из гроба, здесь жены неестественно прибегают к гробам; там знамение божественной силы, здесь доказательство доблестной воли; там Лазарь… смерти… смело вступает [42]; там оживление после смерти, здесь жизнь; там смерть насильственно ограблена, здесь смерть явно попирается; того (Лазаря) смерть, ссудивши жизнью, скоро опять взяла назад, или — лучше — как сказано: «жены получали умерших своих воскресшими» (Евр. 11:35), по повелению Божию, а эти от временной жизни перескочили в жизнь бесконечную, мать и дочери, собравшие нас сегодня, — благочестивая мать, претерпевшая болезни рождения, и дочери, неиспытавшие этих болезней, мать, разрешившая девство для рождения дев, мать, родившая чистоту, мать, родившая дев по закону естественному. Мучитель, повсюду ратовавший против благочестивых, обращавший меч варварских убийств против единокровных, мучитель, гнавший незримого Христа, мучитель, думавший посредством стада поразить Пастыря, мучитель, пытавшийся метать стрелы в небо, мучитель, завидовавший распространению царства Христова, этот мучитель был муж преследующий и несочетавшийся, неприступные же девы — сочетавшиеся в борьбе. Имущество было разграблено, отечество отнято, нечестивые воины влекли любительниц целомудрия и скромности, как разбойники, принуждая поклониться изображению мысленного Навуходоносора. Но и эта вавилонская печь сделала для трех мучениц то же, что и та, разрешив узы и тела и души, отпустила души свободно лететь на небо. А древний змий, который преследовал Еву в раю, который уловляет простые и невинные души, видя реку, сделавшуюся кровавой купелью, и поток, исполнившийся божественного Духа, и преследуя блаженных до самой реки, был отражен водами, растворенными огнем духовным, и скрыв в самом себе гордость свою, оплакивал неуспешность своей древней хитрости, видел, как те жены, которые прежде легко были обольщаемы и приводимы в ужас, самоуверенно выступают против смерти, и смотрел, как та пята, которую он стерег уязвить, взлетает от земли на небо. Впрочем, достаточно восхвалив победоносных жен, присоединив везде к предмету речи полезные замечания, украсив древний гроб новым гробом, соединив необыкновенное оживление с терпеливой смертью, предложив мужам и женам примеры добродетели и благочестия, и показав восхваляемую смерть и вожделенное воскресение, возблагодарим Христа, имеющего власть жизни и смерти, Которому слава и держава, с Отцем и Святым и Животворящим Духом, во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
о мучениках и о сокрушении и милостыне,

— сказана в городе, когда епископ отбыл на село для празднования дня мучеников [43].

Превосходство церковных праздников перед мирскими зрелищами. — Души святых — колесница Божия и храм. — Равенство города и села в деле религии. — Изобилие мучеников в селе возмещает недостаток учителей; мученики и молча учат и убедительнее проповедников они. — Их тела оставлены Богом на земле, чтобы люди люди приходя к ним облегчали душу от житейских треволнений. — Недостойно причащающиеся распинают Христа. — Самоосуждение строгое и плач о грехах избавляют от будущего суда. — Поучение церковное — светильник для души; и по выходе из церкви, куда диавол не имеет доступа, надо сохранять этот свет и проводить учение в жизнь, не увлекаясь, в особенности, богатством и роскошью.

ВЧЕРА день мучеников, и сегодня день мучеников; о, если бы и всегда нам совершать день мучеников! Если помешавшиеся на зрелищах и глазеющие на конские ристалища, никогда не насыщаются этими непристойными зрелищами, то гораздо более нам должно иметь ненасытимое расположение к праздникам святых. Там диавольское торжество, а здесь христианский праздник; там скачут бесы, а здесь ликуют ангелы; там погибель душ, а здесь спасение всех собирающихся. Однако и там есть некоторое удовольствие? Но не такое, какое здесь. Что за удовольствие — смотреть на коней, бегающих тщетно и напрасно? А здесь ты видишь не запряжки бессловесных, но бесчисленные колесницы мучеников и Бога, стоящего на этих колесницах и устремляющего путь к небу. А что души святых суть колесница Божия, послушай пророка, который говорит: «колесниц Божиих тьмы тем, тысячи ликующих» [44] (Пс. 67:18). Чем одарил Он вышние силы, то даровал и нашему естеству. Он сидит на херувимах, как и псалом говорит: «воссел на Херувимов и полетел» (Пс. 17:11); и еще: «восседающий на Херувимах» и «видящий бездны» (Дан. 3:54). Это Он дал также и нам; на них Он сидит, в нас обитает: «вселюсь и буду ходить» в вас (2 Кор. 6:16; Лев. 26:12). Они стали колесницей, мы храмом. Видишь ли сродство чести? Видишь ли, как Он умиротворил горнее и дольнее? Поэтому мы нисколько не отстали от ангелов, если захотим. Но, как я сказал вначале, вчера день мучеников, и сегодня день мучеников, не тех, которые у нас, но тех, которые в селе, или — лучше — и те у нас. Город и село в делах житейских различаются между собой, но в отношении к благочестию обобщаются и имеют единение. Не смотри на варварский язык тамошних жителей, но — на любомудрую их душу. Какая польза от согласия в речи, когда мысли не согласны? И какой вред от различия в речи, когда есть единение в вере? В этом отношении и село ничем не хуже города, потому что в главном из благ они равночестны. Поэтому и Господь наш Иисус Христос не в городах только пребывал, а села оставлял пустыми и праздными, но «ходил по всем городам и селениям, проповедуя Евангелие, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь» (Мф. 9:35). Ему подражая, и общий наш пастырь и учитель оставил нас и пошел к тем, или — лучше — не оставил нас, уйдя к ним, потому что ушел к нашим братьям. И как, когда совершался праздник Маккавеев, все село стеклось в город, так теперь, когда отправляется праздник тамошних мучеников, всему городу следовало бы переселиться к ним. Для того Бог и насадил мучеников не только в городах, но и в самом селе, чтобы по случаю праздников мы имели необходимый повод к взаимному общению, — и больше (мучеников) в селе, нежели в городе. Недостаточному Бог дал более обильную честь; это — немощнейший член, потому он и получил большее врачевание, так как живущие в городах постоянно пользуются учением, а живущие в деревне не участвуют в этом изобилии.

Итак Бог, утешая в недостатке учителей обилием мучеников, устроил, что у тех больше погребено мучеников. Они не слышат непрестанно голоса учителей; за то слышат голос мучеников, который вещает к ним из гроба и имеет большую силу. А чтобы убедиться, что мученики и молча имеют более силы, нежели мы говорящие, (вспомните, что) многие, часто беседуя со многими о добродетели. не имели никакого успеха, другие же молча совершили величайшие дела своей светлой жизнью; тем больше совершили это мученики, издавая не голос из уст, но гораздо высший изустного — голос самых дел, которым они беседуют со всем человеческим естеством, говоря такие слова: посмотрите на нас, какие мы потерпели бедствия. А что мы потерпели, будучи осуждены на смерть и найдя вечную жизнь? Мы удостоились положить тела свои за Христа; но если бы мы теперь не предали их за Христа, то, спустя немного, должны были бы и невольно разлучить их с временной жизнью; если бы мученичество не пришло и не взяло их, то общая природная смерть пришла бы и разрушила бы их. Потому мы непрестанно благодарим Бога, что Он удостоил нас смертью, неизбежно необходимой, воспользоваться ко спасению наших душ, и то, что составляет необходимый долг, принял от нас, как дар, и притом с величайшей честью. Однако мучения тяжки и несносны? Но они продолжаются краткий момент времени, а блаженство от них — бесконечные веки; или — лучше — даже и на краткое мгновение времени эти мучения не тяжки для тех, которые взирают на будущее и стремятся к Распорядителю подвигов. Так и блаженный Стефан очами веры созерцал Христа, и поэтому не видел дождя камней, но вместо них исчислял награды и венцы (Деян. 7:55). Так и ты перенеси взор свой от настоящего к будущему, и не получишь даже кратковременного ощущения бедствий.

2. Это и больше того говорят мученики, и убеждают гораздо больше, нежели мы. В самом деле, когда я говорю, что мучение не заключает в себе ничего тяжкого, то слова мои не кажутся достоверными, так как рассуждать о подобном на словах нисколько не трудно; а мученик, говорящий делами, не встречает ни в ком противоречия. И как бывает в банях, когда ванна наполнена горячей водой, и никто не осмеливается спуститься в нее, — пока сидящие на краях побуждают к этому друг друга словами, то никого не убеждают; а когда один кто–нибудь из них или опустит руку или, разув ногу, смело бросится всем телом, то и молча, лучше говорящих много, убедит сидящих вверху спуститься в ванну, — так и у мучеников: здесь, вместо ванны с водой, предстоит костер. Таким образом снаружи, стоящие кругом, хотя бы увещевали бесчисленными речами, не очень убеждают; а когда один кто–нибудь из мучеников не ногу только или руку спустит вниз, но ввергнет все тело, предлагая сильнейший всякого увещания и совета опыт на самом деле, то изгоняет страх из окружающих.

Видите ли, сколько сильнее голос и безмолвствующих мучеников. Поэтому Бог и оставил нам тела их; поэтому они, давно победив, доселе еще не воскресли, но, хотя уже за столько времени претерпели подвиги, еще не получили воскресения, не получили ради тебя и ради твоей пользы, чтобы и ты, помышляя о таком подвижнике, возбуждался к подобному подвигу. Им самим нет никакого вреда от этого замедления; а для тебя происходит величайшая польза от этого обстоятельства. Они впоследствии получат то, чего не получают ныне; а если бы Бог теперь же взял их отсюда, то лишил бы нас великого назидания и утешения, так как поистине величайшее назидание и утешение бывает всем людям от гробов этих святых. Свидетели сказанного — вы сами. Часто мы угрожали, ласкали. устрашали, увещевали вас, но вы не оказывали такого усердия к молитве и не возбуждались; а пришедши во храм мучеников, не слыша ни от кого совета, увидев только гроб святых, вы стали проливать обильные источники слез и стали горячи в молитвах. Мученик лежит безгласен. в совершенном молчании: что же такое трогает совесть и заставляет ручьи слез литься, как из источника? Самое представление о мученике и воспоминание о всем совершенном им. Как бедные, когда увидят других богатыми, достигшими высоких званий, окруженными телохранителями, пользующимися у царя великой честью, из благосостояния других яснее познавая собственную бедность, проливают слезы, — так точно и мы, когда вспомним о дерзновении мучеников, какое имеют они перед Царем всех — Богом, о светлости и славе их, вспомним также о собственных грехах, то из богатства их яснее увидев собственную бедность, сетуем и скорбим, познавая, как далеко мы отстоим от них; это и производит слезы. Для того Бог и оставил нам здесь тела их, чтобы, когда куча занятий и множество житейских забот наведет густой мрак на нашу душу от частных или общественных дел (а их так много), тогда, оставив дом, вышедши из города, простившись с этим шумом, мы удалились бы в храм мучеников, насладились тамошним духовным веянием, забыли о множестве дел, утешились спокойствием, побыли вместе со святыми, помолились Распорядителю их подвигов о нашем спасении, пролили многие моления, и, через все это сложив бремя с своей совести, возвратились опять домой с великой душевной радостью.

Гробницы мучеников суть ничто иное, как безопасные гавани, источники духовных вод, сокровища богатства неистощимые и никогда неисчерпаемые. Как гавани, принимая корабли, заливаемые множеством волн, поставляют их в безопасность, так точно и гробницы мучеников, приняв наши души, заливаемые житейскими делами, поставляют их в великую тишину и безопасность. И как источники холодных вод оживляют тела, изнуренные трудом и жаром, так точно и эти гробницы прохлаждают души, опаленные неуместными страстями, и погашают при одном на них взгляде, и неуместную похоть, и иссушающую зависть, и пламенный гнев, и все другое, что ни тревожило бы нас. И сокровищ они гораздо лучше, потому что денежные сокровища подвергают многим опасностям тех, кто находит их, и, будучи разделены на многие части, от этого разделения уменьшаются; а здесь нет ничего такого, но в противоположность чувственным сокровищам и приобретение безопасно, и разделение не производит уменьшения. Те, как я сейчас сказал, будучи раздроблены на части, делаются меньше; а эти, когда будут разделены между многими, тогда еще более показывают свое богатство. Таково естество предметов духовных: они от раздробления увеличиваются, от разделения умножаются. Не так приятны луга, представляющие зрителям розы и фиалки, как — гробы мучеников, доставляющие душам зрителей некоторое неувядающее и ненарушимое удовольствие.

3. Итак, с верой прикоснемся к этим гробницам, воспламенимся душой, подымем плач. Много грехов совершено нами, — и великих грехов; поэтому мы имеем нужду в великом врачевании, в крепком исповедании. Святые мученики пролили кровь свою — твои глаза пусть прольют слезы; и слезы могут погасить костер грехов. Им были раздираемы ребра, они видели вокруг себя палачей, — так и ты сделай со своей совестью: посади судящий ум на престол неподкупного суждения, выведи на средину все грехи твои, приставь к проступкам грозные мысли, укроти непристойные пожелания, от которых произошли грехи, пусть будут они раздираемы великой силой. Если мы таким образом позаботимся судить сами себя, то избежим и того страшного судилища. А что судящий ныне сам себя и требующий от себя строгого отчета во грехах, не подвергнется осуждению в будущем, об этом послушай Павла, который говорит: «ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы» от Господа (1 Кор. 11:31). Укоряя тех, которые недостойно приобщались таин, он так говорил: «кто ест и пьет недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней» (ст. 27, 29). А этим говорит он следующее: как распявшие Иисуса, говорит, так и недостойно приобщающиеся таин понесут наказание. Пусть никто не осудит это слово за преувеличение. Тело Господне есть царская одежда; а разорвавший царскую багряницу и замаравший ее нечистыми руками одинаково оскорбляют, — посему одинаково и наказываются; так бывает и в отношении к телу Христову. Иудеи растерзали его гвоздями на кресте, а ты, живя во грехах, — нечистым языком и мыслью. Поэтому и одинаковым наказанием пригрозил тебе Павел, и дальше говорит: «от того многие из вас немощны и больны и немало умирает» (ст. 30). Затем, показывая, что требующие от самих себя здесь отчета во грехах, осуждающие проступки свои, и потом уже не впадающие в те же грехи, смогут исхитить себя от будущего, страшного и неумолимого приговора, он прибавляет: «ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы. Будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с миром» (ст. 31–32). Итак, будем терзать свою душу, сильно наказывая невоздержные помыслы; будем смывать нечистоты свои слезами; велик плод этих рыданий, велико назидание и утешение. Как велико наказание за смех и распущенность, так напротив постоянные рыдания производят утешение: «блаженны плачущие», говорится, «ибо они утешатся» (Мф. 5:4); «горе смеющимся ныне, ибо они восплачут» (Лк. 6:25). Поэтому и Павел, хотя не сознавал за собой никакого греха, проводил все время в слезах и рыданиях. Кто говорит об этом? Сам этот блаженный: «три года», говорит он, «день и ночь непрестанно со слезами учил каждого из вас» (Деян. 20:31). Он — три года, а мы — хотя бы один месяц; он — ночи и дни, он — за чужие грехи, а мы — хотя бы за собственные проступки, он — ничего не сознавая за собой, а мы — хотя бы ради обремененной нашей совести. Почему же он плачет? Для чего не только учит и увещевает, но прибавляет и слезы? Как чадолюбивый отец, у которого единственный сын впал в болезнь и не принимает лекарств от врачей, но отвергает их, севши при нем, ласкает его, целует, обнимает, и этой чрезмерной заботливостью желает привлечь его и убедить принять помощь врачевания, — так и Павел, любя верующих всей вселенной, как единственного сына, и видя, что многие впали в худое состояние и в неисцельные болезни душевные и однако не принимают охотно обличение и исправление укоризной, но удаляются от него, удерживал их слезами, чтобы они, видя его плачущим и рыдающим, и тронувшись этим видом, приняли врачевание и, избавившись от болезни, пришли в прежнее здоровье; поэтому он, поучая, всегда плакал.

Если же Павел прилагал такую заботливость к чужим грехам, то какую нам должно прилагать ревность к исправлению собственных? Велика — в смысле пользы — сила печали по Боге; о ней говоря, Исаия, или — лучше — Бог чрез Исаию возвестил так: «за грех слегка [45] опечалил его» (Ис. 57:17). Я не наложил, говорит, наказания, соразмерного преступлению. В добрых делах Бог превышает меру воздаяниями, а за грехи, по Своему человеколюбию многократно обличая, налагает на преступивших малое наказание. Намекая на это и здесь, Он сказал: «за грех слегка опечалил его, и видел», как «опечалился, и пошел смущенным [46], и исцелил пути его» (Ис. 57:17–18).

4. Видишь ли, как и быстра очень и велика польза покаяния? Немного наказав его за грехи, и увидев, что он стал прискорбен и печален, Я оставил, говорит Бог, и это малое наказание. Так Бог готов к примирению с нами и только ищет малого повода к этому! Доставим же Ему случаи — показать любовь к нам, постараемся соблюдать себя чистыми от грехов; если же когда–нибудь преткнемся, скоро восстанем, оплакивая проступки с полной искренностью, чтобы нам получить радость по Боге. Если грешник примирил с собой Бога тем, что «опечалился, и пошел смущенным», то чего не сделает тот, кто и слезы прибавит к этому и будет призывать Его с великим напряжением? Знаю, что душа ваша теперь разгорелась; но, чтобы нам, вышедши отсюда, не охладить этого жара, но удержать его в себе, сделаем это. Нива души вашей плодоносна, принимает семена и тотчас дает колосья, не нуждается ни в промедлении, ни во времени; но я боюсь вашего врага.

Вне церкви стоит диавол; он не смеет войти в эту священную ограду, потому что где стадо Христово, там волк не показывается, но, боясь Пастыря, стоит вне. Когда мы выйдем отсюда, не станем тотчас отдаваться непристойным собраниям, или праздным речам и бесполезным занятиям, но, пока еще держим в памяти сказанное, поспешим домой, и каждый, севши с женой и детьми, пусть внимательно размыслит о сказанном. А если не хотите пойти домой, то, собрав дружески тех, которые слушали вместе с вами, сядьте наедине, и, предлагая от себя каждый то, что мог сохранить, вторично составьте полное поучение, чтобы вам собираться сюда не напрасно. Повеления и Божии суть светильник: «потому что заповедь закона — светильник и свет, и обличение и научение и путь жизни» (Прит. 6:23); а кто зажигает светильник, тот не останавливается на торжище, но спешит домой, дабы не погас огонь от дуновения ветра, дабы не истощился пламень от долгого промедления; так точно поступим и мы. Дух Святый зажег нам Свое учение, поэтому. вышедши отсюда и будучи исполнены того, что слышали, с другом ли, с родственником ли, с домашним ли, или с кем другим мы встретимся, пройдем мимо, чтобы, когда мы будем разговаривать с ним о лишнем и бесполезном, не погас между тем огонь учения, но чтобы он пламенел в душе, как в доме, и, горя в возвышенных помыслах, как бы на каком светильнике, освещал все внутреннее. Подлинно. странно было бы — видеть душу, оставленную без учения. тогда как мы никогда не терпим видеть вечером дом без светильника и света. Оттого у нас и происходит много грехов, что мы не скоро зажигаем светильник в душе; оттого мы и падаем каждый день, оттого многое и лежит у нас в душе без пользы и как случится, что мы, выслушав божественные изречения, еще прежде, нежели пройдем преддверие церковное, тотчас бросаем их, и, погасив свет, ходим в большом мраке.

Но, если это было прежде, пусть после того уже не будет; постараемся иметь постоянно горящий светильник в душе, и, прежде чем дом, будем украшать душу. Тот ведь остается здесь, а эту мы возьмем, и отходя отсюда; посему и должно удостоивать ее большего попечения. А теперь есть такие жалкие люди, которые украшают здешние домы свои и золотыми потолками, и разноцветными камнями, и живописными картинами, и блестящими столбами, и всем прочим; а душу небрежно оставляют в состоянии хуже всякой опустелой гостиницы, исполненной грязи, дыма, великого зловония, в невыразимом запустении. А причиной всего этого то, что в нас не горит постоянно светильник учения; поэтому необходимое оставлено в пренебрежении, а ничего не стоющее пользуется великим вниманием. Это сказано мной не к богатым только, но и к бедным. И эти часто, украшая по силе дом свой, душу оставляют в небрежении. Посему я делаю общее тем и другим наставление, увещевая и советуя — о делах настоящей жизни заботиться не много, а все старание тратить на попечение о предметах духовных и необходимых. Бедный пусть взирает на вдовицу, положившую две лепты [47] (Лк. 21:2), и не считает бедности препятствием к делам милости и человеколюбия. Богатый пусть помышляет об Иове, и как тот употреблял все свое имущество не на себя, а на бедных, так и он. Потому Иов и перенес доблестно отнятие имущества, что еще прежде искушения диавольского приучился отчуждать его. Так и ты презирай имеющееся богатство, чтобы, если некогда оно и отойдет, тебе не предаваться скорби. Трать его на нужное, когда имеешь его, чтобы, когда лишишься, тебе иметь двоякую пользу, — уготованную тебе награду за прекрасную трату, и происходящее от презрения любомудрие, которое бывает полезно во время лишения богатства. Для того оно и называется имуществом (χρηματα), чтобы мы употребляли (χρησωμεθα) его на нужное, а не зарывали бы; для того оно называется стяжанием (κτηματα), чтобы мы владели (κτησωμεθα) им, а не были его владением. Ты — господин большого богатства? Не будь же рабом того, чего владыкой сделал тебя Бог, а не бываешь рабом тогда, когда тратишь его на должное, а не зарываешь. Нет ничего непостояннее богатства, нет ничего изменчивее благосостояния. Итак, поелику обладание ими непрочно и часто они улетают от нас быстрее всякой птицы и убегают неблагодарнее всякого беглого раба, то, пока мы владыки над ними, будем пользоваться ими на должное, чтобы нам, приобретши на непрочное богатство прочные блага, наследовать уготованное на небесах сокровище, которого да сподобимся все мы благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
о том, что говорить к народу с угодливостью опасно

как для тех, кто говорит, так и для тех, кто их слушает, и что речь против собственных прегрешений — полезна и является величайшей справедливостью.

Оправдание строгости проповедника в обличении недостойно причащающихся. — Цель проповедника — не удалить от чаши Господней, а привлекать к ней для достойного причащения. — Проповедник не должен скрывать недостатков слушателей, иначе не будет пользы от проповеди. — Не нужно забывать даже грехов уже прощенных. — Памятование о них полезно. — Нужно постоянно каяться в них с сокрушением сердечным.

ДОСТАТОЧНО, я думаю, мы недавно нападали на вас, и причинили вам очень глубокую рану. Следовательно, сегодня необходимо предложить врачевание и доставить более приятные лекарства. Это — наилучший способ врачевания: не только резать, но и перевязывать раны; это — достойный удивления закон наставления: не только порицать, но и увещевать и утешать. Так повелел и Павел: «обличай, запрещай, увещевай» (2 Тим. 4:2). И если кто всегда утешает, то этим делает слушателей более беспечными; и если только порицает, то делает их более ожесточенными, потому что, не имея возможности перенести бремя непрерывных обличений, они тотчас поспешно убегают. Поэтому должно, чтоб был какой–нибудь разнообразный способ наставления. Итак, поелику в предшествующий день речь очень силъно огорчила ум каждого, сегодня нам необходимо более ласковое наставление, и на огорчения, происшедшие от обличений, необходимо накапать, как бы елей, ласковость речей, сначала напомнив вам о самых обличениях.

Недавно мы прочитали вам постановление Павла относительно общения в таинствах, предназначенное для всех, посвященных в таинства. Закон же был таков, — ведь ничто не препятствует и теперь снова прочитать его: «да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба и пьет из чаши» (1 Кор. 11:28). Посвященные в таинства знают, что говорим, и какой это — хлеб, какая — чаша. «Кто ест и пьет», говорит (Писание), «недостойно» Господа, «виновен будет против Тела и Крови Господней» (–29, 27). Мы прочитали вам этот закон; изъяснили и смысл изречения. Мы сказали, что значит: повинен будет телу и крови Господни, — что он понесет то же наказание, какое потерпят распявшие Христа. Как те, говорит, убийцы сделались повинными в крови, так и эти, недостойно причащающиеся таинств; это именно и значит: повинен будет телу и крови Господни. Казалось, что сказанное страдает большим преувеличением, и угроза эта нестерпима; мы присоединили и размышление, с помощью примера, имеющее большое соответствие. Подобно тому, говорил я, как если кто разрывает царскую багряницу, и пятнает грязью, то он почти что оскорбляет царя, облеченного в нее, — так, конечно, и здесь: и те, которые убили Тело Господне, и те, которые принимают Его с нечистой мыслью, равно оскорбляют царское одеяние. Иудеи разорвали Его на кресте, оскверняет и тот, кто принимает Его с нечистой душой, так что, хотя и различны грехи, но одинаково оскорбление. Это многих потревожило, это многих смутило; уязвило совесть слушателей, лучше же сказать: не только слушателей, но прежде, чем вас, и меня — говорящего; обще наставление, общи раны; поэтому прилагаю и общие врачества. Это было дело Божия человеколюбия, чтобы и говорящий, и слушающие подлежали одним и тем же законам, были причастны одному и тому же естеству, чтобы каждый был одинаково ответствен в том, что преступает закон. Для чего? Для того, чтобы он предлагал упрек в соразмерной степени, чтобы сделался снисходительным к согрешающим, чтобы, вспоминая о своей собственной немощи, не причинял несносного обличения. Поэтому Бог не свел с небес ангелов и не приставил их учителями к человеческому естеству, чтобы по причине превосходства своей природы и по причине неведения человеческой немощи они не делали упреков против нас очень беспощадно; но Он дал смертных людей учителями и священниками, людей, облеченных немощью, чтобы одно и то же, виновность в том же самом и говорящего, и слушающих сделалась уздой для языка говорящего чедовека, не позволяющего делать обвинений свыше меры. И что это — истинно, сам Павел, положивший этот закон, разъяснил нам и причину, сказавши так: «ибо всякий первосвященник, из человеков избираемый, для человеков поставляется, могущий снисходить невежествующим и заблуждающим» (Евр. 5:1–2). По какому случаю и почему? «потому что и сам обложен немощью». Видишь, что немощь делается основанием к состраданию и сродство естества не позволяет упрекающему когда–либо впасть в безмерность, хотя бы он был одержим и большим соревнованием? Но зачем я сказал это? Чтобы вы не говорили: ты, — будучи чист от грехов, будучи свободен от скорби, происходящей по причине упрека, — с великой силой наносишь нам очень глубокую рану. Я прежде чувствую боль, так как и сам я подвержен прегрешениям. Потому «что все мы находимся под эпитимиями» (Сир. 8:6); и: никто не «похвалится, что имеет чистое сердце» (Прит. 20:9). Итак, я сделал те обличения не потому, что любомудрствовал в области чуждых мне бедствий и не вследствие какого–либо безчеловечия, но движимый великой заботливостью. При врачевании тел, тот, кто наносит удар, не получает никакого ощущения удара, а тот, кого режут, один только он разрывается от болей; но при врачевания душ бывает не так, — если только я сколько–нибудь не ошибаюсь, о делах прочих людей судя по моим собственным, — но говорящий сам прежде мучится от боли, всякий раз как упрекает других. Мы не так скорбим, обличаемые со стороны других, как обличая других за грехи, в которых мы виновны, потому что тотчас совесть начинает порицать говорящего, и то обстоятельство, что облеченный достоинством учительства впадает в одни и те же с учениками прегрешения и имеет нужду в тех же самых обличениях, причиняет говорящему более горькую печаль.

2. И не без причины оплакиваю теперь это, но, так как многие, не вынесши тяжести сказанного, по возвращении назад, выражали недовольство, негодовали, говоря: ты отводишь нас от священной трапезы и прогоняешь от приобщения, — то по этой причине я и был вынужден сказать, чтобы вы поняли, что я не отвожу, но скорее — собираю вместе; не прогоняю и не удаляю, но путем обличений более привлекаю к себе. Страх перед возвещенным наказанием, падая на совесть грешников так, как огонь на воск, уничтожает и расплавляет наши прегрешения, постоянно будучи в действии, а делая ум чистым и блистающим, влагает в нас большее дерзновение; от дерзновения же и вследствие веселого настроения дух может сделаться более склонным к непрерывному общению в неизреченных и страшных таинствах. И подобно тому, как дающий горькие лекарства людям, лишенным аппетита, и очищающий дурные соки пробуждает в них потерянный аппетит, и производит то, что они с большей готовностью касаются обычной пищи, — точно так и говорящий горькие слова и очищающий ими ум от дурных помыслов и устраняющий тяжелое бремя прегрешений дает совести возможность перевести дыхание и производит то, что она с большим удовольствием вкушает Господня Тела. Поэтому не негодовать должно за то, что сказано, а прославлять и хвалить.

Если же некоторые — очень немощны и не переносят этой нашей защиты, то я мог бы сказать им, что изъясняю вам не свои собственные законы, а читаю письмена, сшедшие с небес; и необходимо, чтобы, когда мне вверено это служение, я или сказал все с дерзновением, что содержится в них, всюду ища пользы для слушателей, а не удовольствия, или чтобы, боясь ненависти слушателей, путем этой неблаговременной угодливости, пожертвовал и своим, и их спасением. А что и для говорящего, и для слушателей весьма опасно умалчивать о чем–либо из божественных законов, и что учителя судятся как виновники в убийствах, когда не изъясняют всех законов Божиих без страха, — я опять представлю вам в свидетели Павла. Прибегаю же во всех делах непрерывно к этой святой душе по той причине, что изречения Павла суть некоторые полезные и божественные законы, так как не Павел говорит, но Христос, движущий его душу, через него говорит все, что тот сказал. Итак, что говорит Павел? Призвав жителей Ефеса и сказав им последнюю речь, так как уже намерен был удалиться от них, — уча начальников их тому, что как проливающие кровь учеников, так и не говорящие им полезного подлежат взысканиям и наказаниям, — так почти говорит: «чист я от крови всех». Почему? «Не упускал возвещать вам всю волю Божию» (Деян. 20:26–27); если бы он убоялся возвестить, то не был бы чист от крови, но был бы судим, как человекоубийца, и вполне естественно, потому что человекоубийца умерщвляет одно только тело, а говорящий льстиво и делающий слушателей более беспечными губит душу; тот предает нынешней смерти, а этот губит душу и отсылает на бессмертные мучения и наказания. Итак, разве один только Павел говорит это? Никоим образом, но и прежде Павла Бог, в Свою очередь, устами пророка загадочно предвещает то же самое, так говоря: «Я поставил тебя стражем дому Израилеву» (Иез. 3:17). Что значит: стражем? Стражем называется тот, кто, в то время как войска находятся внизу, занимает высокую и холмистую местность и оттуда наблюдает за нападающими неприятелями, и находящимся внизу объявляет о нападении, и возбуждает к приготовлению на сражение, так чтобы не напали на них не охраняемых и не умертвили их с большой легкостью. Итак, поелику многих ужасов из числа угрожающих нам мы не видим, проводя жизнь на земле, — то благодать Божия устроила, чтобы стоящие как бы на высоком месте пророчества, святые пророки заранее предуказывали, что нам угрожает грядущий гнев Божий, чтобы мы придя в себя через покаяние и исправив нашу падшую душу, задолго раньше отвели от себя Богом посланный удар. Поэтому Он говорит: стража дах тя дому Израилеву, чтобы ты предвозвестил, что угрожает грядущее несчастье, — подобно тому как тот возвещает о наступлении врагов. И не малое наказание Он налагает на непредваряющего о Божием гневе. Какое именно? Души погибающих, говорит Он, «от руки твоей взыщу» (ст. 20). Кто же в такой степени жесток и бесчеловечен, и нечувствителен, чтобы стал обвинять говорящего и непрестанно беседующего о Божием гневе, имеющего подвергнуться столь великому наказанию, если бы он промолчал? Итак, что не полезно нам — говорящим умалчивать об этом, достаточно научили нас и пророк и апостол; а что и вам — слушающим не полезно это, будет ясно из следующего. Если бы я, умолчав, скрывал молчанием грехи, то по праву стал бы негодовать каждый, справедливо стал бы сердиться, если бы я и не молчал; если же, сколько бы ни молчали мы теперь, во всяком случае там грехи по необходимости обнаружатся, то — какая польза могла бы быть от молчания? Пользы — никакой, а вред — крайний. Всякий раз, как я скажу теперь, — веду к покаянию и сокрушению душевному; если же буду молчать, то здесь и не вспомним о тех грехах, какие допущены нами, и не раскаемся; там же увидим их перед глазами своими обнаженными и открытыми, и будем плакать без пользы и тщетно.

3. Итак, если во всяком случае необходимо, чтобы или там, или здесь мы сокрушались о своих прегрешениях, то лучше — здесь, а не там. Откуда это ясно? Из пророческих слов, из евангельских. Пророк говорит: «в аду кто исповедается Тебе?» [48] (Пс. 6:6). Не потому, что не исповедуемся, но потому, что делаем это напрасно. Христос же научил этому самому и через притчу. Был некий бедняк — Лазарь, говорит Он; всюду был он покрыт струпьями (Лк. 16:20), имея неизлечимую болезнь; некоторый же другой человек — богач не уделял бедняку даже крошек. Впрочем зачем нужно излагать всю притчу? Вы знаете всю эту историю, о бесчеловечии богача, как он не уделял бедняку от трапезы, — о бедности последнего и голоде, с которым он непрерывно боролся. Но так в здешней жизни; а после того, как каждый умер, богач видит того бедняка на лоне Авраамовом. И что говорит: «отче Аврааме, пошли» его (Лазаря), «чтобы омочил концом перста своего язык мой», чтобы отдохнуть от боли (ст. 24). Видел ты воздаяние? Он не уделял крошек, — не получает за то и капли воды. «Какою мерою», говорится, «мерите, такою отмерено будет вам» (Мк. 4:24). Что же Авраам? «Чадо, ты получил уже доброе твое, а Лазарь — злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь» (Лк. 16:25). Но, — что и исследуется, — хотя люди сокрушаются из–за грехов и переменяются и, благодаря геенне, делаются лучшими, однако это нисколько не приносит им пользы в отношении к облегчению мук пламени, так как «отче, пошли его в дом отца моего», — говорит тот, — чтобы он возвестил моим сродникам, «чтобы и они не пришли в это место мучения» (ст. 27–28). Сам не получив благодеяния, пытается доставить после спасение другим. Ты видел, как он до этого времени был бесчеловечен, как после этого стал человеколюбив? Пока был жив, он проходил мимо лежавшего перед его глазами Лазаря, теперь же заботится и об отсутствующих родственниках; тогда, находясь среди изобилия, не склонялся к милосердому созерцанию бедняка, теперь же, будучи среди мучений и неотвратимых пыток, заботится о своих родственниках и просит, чтоб был послан имеющий возвестить им об этом. Видишь, как человеколюбив стал он, и кроток, и сострадателен?

Что же? Извлек ли он для себя какую–либо пользу из покаяния? Получилась ли какая–либо для него выгода от сокрушения? Никоим образом, так как это покаяние неблаговременно. Зрелище окончилось, бои прекратились, уже не осталось удобного времени для состязаний; поэтому увещеваю и прошу, и умоляю: здесь должно горевать и плакать из–за грехов. Пусть здесь опечаливают нас слова, и пусть там не устрашают дела; пусть здесь уязвляет нас слово, и пусть не уязвляет нас там ядовитый червь; пусть здесь жжет нас порицание, и пусть не жжет там геенна огненная. И последовательно, чтобы печалящиеся здесь были утешены там; совершенно необходимо, чтоб здесь роскошествующие и смеющиеся и беспечально относящиеся к своим прегрешениям опечалились там и скорбели и скрежетали зубами. Не мое это слово, но самого Того, Кто тогда будет судить нас. «Блаженны», говорит Он, «плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5:4). «Горе вам, смеющимся ныне, ибо восплачете» (Лк. 6:25). Итак, что лучше — променять продолжающееся лишь определенное время сокрушение и сетование на вечные блага и на наслаждение, не имеющее конца, — или, проведя здесь в веселии эту краткую и преходящую жизнь, отойти из нее с тем, чтобы там подвергнуться вечным наказаниям? Быть может ты стыдишься и краснеешь перед мыслью высказать прегрешения? Но если бы даже надлежало говорить об этом или обнаруживать при людях, то и при таких условиях не должно было бы стыдиться: впадать в грех — стыд, а не признаться в допущенном грехе; теперь же и нет надобности исповедоваться в присутствии свидетелей. Перед размышлениями совести пусть происходит исследование содеянных грехов; судилище пусть будет без свидетелей; Бог один только да видит тебя — исповедующегося, — Бог, не порицающий грехи, но разрешающий их из–за исповедания. Но даже и при таких условиях ты медлишь и отговариваешься? Знаю и я, что совесть не выносит воспоминания о собственных прегрешениях, так что, если только придем к воспоминанию о допущенных нами прегрешениях, то ум прыгает, как бы какой неукротимый, молодой и непокорный конь. Но удержи его, обуздай, погладь рукой, сделай его кротким, убеди, что, если теперь он не исповедуется, то будет исповедоваться там, где — большее наказание, где — большее бесчестие. Здесь судилище без свидетелей, и ты — согрешивший — ведешь суд с собой самим; там же все грехи будут приведены в средину зрелища вселенной, если наперед не изгладим их здесь. Ты стыдишься сознаться в прегрешениях? Стыдись делать грехи. Мы же, всякий раз как делаем их, отваживаемся безрассудно и бесстыдно; а когда нужно бывает сознаться, тогда стыдимся и медлим, между тем как должно было бы делать это с готовностью. Порицать за грехи не стыд, но — справедливость и добродетель; если бы не было справедливостью и добродетелью, то Бог не назначил бы за это награды. А что исповедание имеет награды, послушай, что говорит (Писание): «говори ты беззакония твои прежде [49], чтоб оправдаться» (Ис. 43:26). Кто стыдится дела, благодаря которому становится праведным? Кто стыдится исповедать прегрешения, чтобы уничтожить последние? Ужели Господь для того повелевает сознаться, чтобы наказать? Не для того, чтобы наказать, но — чтобы даровать прощение.

4. Во внешних судилищах за сознанием следует наказание. Посему и псалом, предусматривая это самое, чтобы кто–либо, боясь наказания после исповедания, не стал отрицать своих грехов, говорит: «исповедайтесь Господу, ибо Он благ, ибо в век милость Его» [50] (Пс. 105:1). Ужели Он не знает твоих прегрешений, если ты не сознаешься? Итак, какого ты достигаешь успеха через то, что не исповедуешься? Ужели ты можешь остаться скрытым? Хотя бы ты не сказал, Он знает; если же ты скажешь, Он забывает, потому что вот Я — Бог, «изглаживающий преступления твои, и не помяну» (Ис. 43:25). Видишь ли? Я не помяну, говорит, так как это свойственно человеколюбию; ты же вспомни, чтобы получить случай к исправлению. Услышав это, Павел сам непрерывно вспоминал о тех грехах, о которых Бог не помнил, — вспоминал, так именно говоря: «я недостоин называться Апостолом, потому что гнал церковь» (1 Кор. 15:9); и: «Христос пришел в мир спасти грешников, из которых я первый» (1 Тим. 1:15). Не сказал: был [первым], но: есть. Возымело место прощение грехов от Бога, — а воспоминание о прощенных грехах не помрачалось у Павла; что Господь изгладил, это он сам обнаруживал. Вы слышали пророка, говорящего: и «не помяну»; ты же помни. Бог называет его сосудом избранным (Деян. 9:15), а он называет себя первым из грешников. Если же он не забывал о прощенных прегрешениях, то поразмысли, как он помнил о Божиих благодеяниях. И зачем я говорю о том, что память о грехах не посрамляет? Не столь славными делает нас память о добрых поступках, как воспоминание о грехах; лучше же сказать: воспоминание о добрых поступках не только не делает славными, но даже исполняет стыда и осуждения; память же о грехах преисполняет нас дерзновением и великой праведностью. Кто говорит это? Фарисей и мытарь. Один, объявив прегрешения, возвратился оправданным; другой же, объявив добрые поступки, возвратился, став ниже мытаря. Видишь, какой вред — вспоминать о добрых поступках, — какая польза не предать забвению прегрешения? И весьма естественно, потому что кто помнит о добрых поступках, тот увлекается высокомерием, презирает остальных людей, что именно и случилось с фарисеем, который не дошел бы до столь великого тщеславия, не сказал бы: «я не таков, как прочие люди» (Лк. 18:11), если бы не помнил о своем посте и десятине; память же о грехах укрощает ум, убеждает быть смиренномудрым и через смиренномудрие привлекает Божие благоволение. Послушай, прошу, как и Христос повелевает нам предавать забвению свои добрые поступки. «Когда исполните все» это, «говорите: мы рабы ничего не стоящие» (Лк. 17:10). Ты говори о себе, что — непотребный раб, — не я делаю тебя непотребным; если ты сознаешься в своей ничтожности, я делаю тебя славным и увенчиваю.

Видишь, сколькими доказательствами нам засвидетельствовано, что память о грехах доставляет пользу и что память о добрых поступках приносит вред, — и, в свою очередь, наоборот, что за забвение грехов навлекается наказание нам, а за забвение добрых поступков бывает нам польза? Желаешь понять и с другой стороны, что величайшая добродетель — помнить о грехах? Послушай Иова. Как он в других случаях гордился, так и при исповедании прегрешений, так именно говоря: «Если я согрешал невольно [51], не стыдился пред множеством народа поведать грех мой» [52] (Иов. 31:33–34). А что он говорит, имеет такой смысл: никогда собрание со-рабов не привело меня в стыд. Какая польза от того, что о мне не знают люди, когда Судия знает все; какой вред от того, что они знают о допущенных мной прегрешениях, когда Тот желает освободить от наказания? И хотя бы все осуждали, я нисколько не забочусь о мнении их, если оправдает Судия; и хотя бы все восхвалили и изумились мне, опять для меня нет никакой пользы от их приговора, если Тот меня осуждает. Всюду должно смотреть на Того, и делать в отношении к прегрешениям то же самое, что именно делаем в отношении к трате денег. Тотчас после того, как встали с постели, прежде чем пойдем на рынок или займемся каким–либо частным или общественным делом, призвав слугу, требуем отчет в истраченном, чтобы знать, что истрачено дурно, а что на должное, и как много осталось; и если мы узнаем, что оставшегося — немного, то всячески придумываем средства к доходам, чтобы не быть незаметно истребленными голодом. Итак, станем делать это и в отношении к нашим делам. Призвав нашу совесть, дадим ей отчет в словах, делах, в помышлениях; исследуем, что истрачено на должное, а что — к нашему вреду; какое слово истрачено дурно, на поношения, на сквернословие, на оскорбления; какая мысль побудила глаз к распутству; какой помысл, ко вреду нашему, перешел в дело, осуществленный или с помощью рук, или — языка, или — самых глаз; и постараемся отстать от неуместной траты, а вместо того, что однажды истрачено дурно, постараемся сберечь другие доходы; вместо слов, произнесенных безрассудно, будем произносить молитвы, вместо взоров, ставших нецеломудренными, прибегнем к милостыням, постам. Если мы намерены тратить неразумно, ничего не сберегая, не собирая себе добра, то, впав в крайнюю бедность, незаметно стяжем себе наказание вечным огнем. Итак, мы имеем обыкновение давать отчет в деньгах около рассвета, а в делах, в том, что совершено нами после того, как настал день, и во всем сказанном потребуем от себя отчетов после ужина и после наступления самого вечера, лежа на постели, когда никто не беспокоит, когда никто не тревожит; и если увидим, что в чем–либо согрешили, то накажем совесть, сделаем выговор уму, уязвим рассудок так сильно, чтобы более мы уже не дерзнули, встав, привести себя к той же самой бездне греха, помня о вечерней ране.

5. Что это время более удобно для такового требования отчетов, послушай, что говорит пророк: «о чем говорите в сердцах ваших, о том сокрушайтесь на ложах ваших» [53] (Пс. 4:5). Многое по наступлении дня делаем не так, как желаем; и друзья раздражают, и слуги приводят в неистовство, и жена огорчает, и дитя опечаливает, и множество житейских и общественных дел окружает нас; и не можем тогда понимать даже и того, каким образом обманываем себя. Но, освободившись от всего этого и вечером оставшись наедине с самими собой, и наслаждаясь большим спокойствием, устроим на ложе судилище, чтобы с помощью такового суда умилостивлять Бога. Если же ежедневно будем грешить и ранить нашу душу, никогда не вникая в это, то подобно тому, как получающие непрерывные раны, а потом нерадеющие о них, приобретают себе лихорадки и навлекают невыносимую смерть, — так, конечно, и мы вследствие этого непрерывного бесчувствия навлекаем на себя неминуемое наказание. Я знаю, что сказанное — тягостно, но оно приносит большую выгоду. У нас — милостивый Господь; Он желает только найти предлог, и тотчас обнаруживает всякое человеколюбие. Если бы, согрешая и оставаясь ненаказанными, мы не делались худшими, то Он и удалял бы от нас наказание; но Он ясно знает, что безнаказанность согрешающих вредит им не меньше самых грехов. Поэтому налагает наказание, не за прошедшее взыскуя вину, но исправляя будущее. И чтобы ты понял, что это — истинно, послушай что Он говорит Моисею: «оставь Меня, да воспламенится гнев Мой на них, и истреблю их» (Исх. 32:10). Оставь Меня, говорил Он, не потому, что Моисей удерживал Его, так как тот ничего не сказал Ему, но предстоял в молчании, — а желая дать ему случай к мольбе за них. Так как те допустили грех, достойный наказания и наказания неизбежного, и, однако, Он не хотел наказать их, а проявить к ним человеколюбие, но так как это делало их более беспечными, то Он устраивает одно и другое, так чтобы и наказания не было нанесено, и чтобы те вследствие безнаказанности не сделались более беспечными, поняв, что они избежали гнева Господня не в виду их собственного достоинства, а по предстательству Моисея. Это и мы часто делаем, и, не желая ни подвергать наказанию слуг, допустивших проступки, достойные наказания, ни освобождать от страха перед ожидающим наказанием, просим друзей исхитить их из наших рук, так чтобы и страх в них оставался в полной силе, и чтобы они избежали с нашей стороны ударов. То же сделал и Бог; а что это — истинно, ясно из самых слов: «оставь Меня, говорит, да воспламенится гнев Мой…» И мы, когда желаем наказывать, а нам не позволяют этого, приходим в состояние гнева. Он же говорит: остави Мя, и возъярився гневом, — чтобы ты понял, что гнев не страсть в Боге, но что называется этим именем назначаемое нам наказание. Итак, когда услышишь, что Моисей говорит: «прости им грех их» (Исх. 32:32), то прежде, чем перед рабом, приди в изумление перед Господом по той причине, что Он сам доставил ему случаи к этому человеколюбию. Но не здесь только сделал Он это, но то же самое говорит и к Иеремии, и к Иезекиилю: «походите и посмотрите по улицам Иерусалима; если есть кто творящий суд и правду, милостив буду к ним» [54] (Иер. 5:1) [55]. Ты увидел человеколюбие? Добродетелью одного пользуются многие даже и порочные люди, но из–за порочности множества, даже если среди многочисленного народа и один окажется поступающим добродетельно, (последний) не разделяет их участи; напротив, один человек, право живущий, будет в состоянии исхитить от гнева Божия целый народ, а целое государство развращенное не будет в состоянии привлечь к собственному наказанию и мучению и погубить человека справедливо живущего. Это ясно и из истории Ноя: когда все, действительно, погибали, один только он был сохраняем; ясно и из жизни Моисея: один только он, действительно, оказался в состоянии явиться с ходатайством за таковой народ. Я же могу представить и другое, большее доказательство Божия человеколюбия. Когда Он не найдет живых людей, имеющих дерзновение и могущих явиться с ходатайством за согрешивших, то прибегает к умершим и говорит, что ради их отпускает грехи, как действительно и сказал Езекии: «защищу город сей ради Себя и ради Давида, раба Моего» (4 Цар. 20:6), уже умершего. Итак, зная, что Бог все движет и делает, чтобы освободить нас от наказания и мучения, будем доставлять Ему многочисленные случаи к этому, исповедуясь, раскаиваясь, плача, молясь, прекращая гнев на ближних, улучшая бедность близких, бодрствуя в молитвах, обнаруживая смиренномудрие, непрестанно помня о грехах.

Не достаточно сказать, что я — грешник, но должно вспомнить и о самых грехах о каждом в отдельности. Подобно тому как огонь, попавший в терновник, легко уничтожает его, так помышление, постоянно направленное на допущенные грехи, легко уничтожает их и потопляет. Бог же, оставляющий без внимания беззакония, удаляющий неправды, да избавит нас ог грехов и да удостоит небесного царства, по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, через Которого и с Которым Отцу слава со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
о мучениках [56]

Праздновать в честь мучеников надо подражанием их, чистотой совести. — Хорошее дело — посещать гробницы мучеников, но надо и после богослужения сохранять благоговение к мученикам. — Пьяница не наследует царства Божия и здесь не испытывает настоящего удовольствия. — У гробов мучеников можно иметь свое, духовное наслаждение и должно учиться мужеству, борьбе со страстями, а не предаваться чувственным удовольствиям.

ПРАЗДНИКИ мучеников признаются не только по круговороту дней, но и по расположению празднующих. Например: ты стал подражать мученику, поревновал его добродетели, пошел по следам его любомудрия? Вот ты, и без наступления дня мученика, отпраздновал праздник мученика, потому что честь мученику — подражание мученику. Как те, которые совершают худые дела, бывают и в праздники без праздников, так и те, которые следуют добродетели, и без торжества совершают праздник, потому что праздник отмечается чистотой совести. Это выражал и Павел, когда говорил: «посему станем праздновать не со старою закваскою, порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины» (1 Кор. 5:8). Таким образом есть опресноки [57] у иудеев, есть и у нас; но у них опресноки из муки, а у нас — чистота жизни, жизнь свободная от всякого порока, так что, кто соблюдает жизнь свою чистой от нечистоты и пятен, тот каждодневно празднует и всегда торжествует, хотя бы и не в день мучеников, и не в их храмах, но и сидя дома. Можно и у себя праздновать праздник мучеников. Говорю это не для того, чтобы нам не приходить к гробам мучеников, но чтобы, пришедши, мы встречали праздник с надлежащим усердием и не только в дни их, но и без этих дней, оказывали одинаковое благоговение. Кто не порадуется сегодня нашему собранию, этому светлому зрелищу, кипучей любви, горячему расположению, неудержимой страсти? Почти весь город переселился сюда, и ни раба не удержал страх перед господином, ни бедного — нужда бедности, ни старца — слабость возраста, ни жену — нежность пола, ни богатого — гордость от изобилия, ни начальника — надменность власти; но любовь к мученикам, устранив всякое подобное неравенство, и слабость природы, и нужду бедности, одной целью привлекла сюда такое множество и окрылила любовью к мученикам, как будто теперь вы устраиваетесь жить на небе: поправ всякую похоть невоздержания и непотребства, вы пламенеете любовью к мученикам. Как при восхождении солнца, дикие звери разбегаются и скрываются в свои пещеры, так и когда свет мучеников озаряет наши души, все болезни ее погребаются, и возгорается светлый пламень любомудрия. А чтобы нам не только теперь, но и постоянно, и по окончании настоящего духовного зрелища, сохранять этот пламень, возвратимся и домой с тем же самым благоговением, не пускаясь в места пьянства и блудодеяния, в опьянение и пиршества. Вы обратили ночь в день, посредством священных всенощных бдений; не обращайте же опять дня в ночь посредством пьянства и невоздержания и блудных песней. Ты почтил мучеников своим прибытием, слушанием, усердием; почти же их и пристойным возвращением домой, чтобы кто–нибудь, увидев тебя бесчинствующим в месте пьянства, не сказал, что ты приходил не ради мучеников, а чтобы усилить свою страсть, чтобы удовлетворить порочной похоти. Говорю это, не препятствуя веселиться, но препятствуя грешить, не препятствуя пить, а препятствуя пьянствовать. Не вино худо, но неумеренность порочна; вино есть дар Божий, а неумеренность — изобретение диавола. Итак, «служите Господу со страхом и радуйтесь Ему с трепетом» (Пс. 2:11).

Ты хочешь насладиться веселием? Наслаждайся дома, где, если и произойдет опьянение, много прикрывающих, — а не в месте пьянства, чтобы тебе не быть общим зрелищем для присутствующих и соблазном для других. Говорю это, не приказывая дома пьянствовать, но не проводить время в местах пьянства. Представь, как смешно, — после такого собрания, после всенощных бдений, после слушания священного Писания, после приобщения божественных таин и после духовного ликования, мужу или жене являться в месте пьянства и проводить там целые дни. Разве вы не знаете, какое положено наказание пьянствующим? Они извергнутся из царства Божия, лишатся неизреченных благ и будут посланы в вечный огонь. Кто говорит это? Блаженный Павел: «ни лихоимцы», говорит он, «ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют» (1 Кор. 6:10). Что может быть несчастнее пьяницы, когда он за малое удовольствие лишится наслаждения таким царством? Лучше сказать: даже и удовольствием не может воспользоваться пьяница, потому что удовольствие — в умеренности, а в неумеренности — бесчувственность. Кто не чувствует, где он сидит или лежит, тот как может чувствовать удовольствие от питья? Кто самого солнца не может видеть от густого облака опьянения, тот как может наслаждаться радостью? Мрак его таков, что и лучи солнечные не в состоянии разогнать у него эту тьму. Всегда, возлюбленные, пьянство зло, но особенно в день мучеников. Здесь вместе с грехом есть и величайшее оскорбление, и глупость, и унижение божественных вещаний, — поэтому может быть и двойное наказание. Итак, если ты, пришедши к мученикам, намереваешься, по выходе отсюда, пьянствовать, то лучше бы тебе оставаться дома, и не бесчинствовать, не оскорблять праздника мучеников, не соблазнять ближнего, не вредить душе, не прибавлять грехов. Ты пришел посмотреть на людей, терпевших скобления, облитых кровью, украшенных множеством ран, отказавшихся от настоящей жизни, стремившихся к будущей: будь же достоин этих подвижников. Они презирали жизнь, ты презирай удовольствия; они отказались от настоящей жизни, ты откажись от страсти к пьянству.

Но ты хочешь получить удовольствие? Оставайся при гробе мученика, проливай там источники слез, сокрушайся душой, получай благословение от этого гроба; приобретши ходатайство его в молитвах, проводи всегда время в слушании повествований об его подвигах, обнимай его гробницу, пригвозди себя к его раке, потому что не только кости мучеников, но и гробы их и раки источают великое благословение. Прими святый елей и помажь все свое тело, язык, уста, шею, глаза, и никогда не впадешь в кораблекрушение пьянства, так как елей своим благоуханием напоминает тебе о подвигах мучеников, обуздывает всякое невоздержание, удерживает в великом терпении и побеждает душевные болезни. Но ты хочешь проводить время в рощах, лугах и садах? Только не теперь, когда столько народу, но в другой день; сегодня время подвигов, сегодня зрелище борьбы, а не удовольствия и не отдохновения. Ты пришел сюда не для того, чтобы предаться лености, но чтобы научиться бороться, сражаться всеми способами и, будучи человеком, сокрушать силу невидимых бесов. А никто, пришедши на место борьбы, не предается удовольствиям, и, прибывши во время подвигов, не занимается украшением себя, и во время сражения не заботится о трапезах. Поэтому и ты, пришедши посмотреть на мужество души и крепость ума, на трофей новый и необычайный, на некоторую особенную борьбу, на раны и сражения, на всевозможное состязание человеческое, не вводи действий бесовских, предаваясь пьянству и удовольствиям после этого необыкновенного и страшного зрелища, но приобретши душевную пользу, отправляйся с ней домой, самым видом своим показывая всем, что ты возвратился, видев мучеников. Как возвращающиеся со зрелищ заметны для всех потому, что бывают смущены, расстроены, расслаблены, и носят в себе образы всего там происходившего, — так и возвращающемуся от созерцания мучеников надлежит быть заметным для всех по взору, по осанке, по походке, по сокрушению, по сосредоточенности душевной, дышать пламенем, быть скромным, сокрушенным, трезвенным, бодрым, в самых движениях тела выражающим внутреннее любомудрие. Так будем мы возвращаться в город, с надлежащей благопристойностью, с благоприличной походкой, с благоразумием и целомудрием, с кротким и мирным взором: «одежда и осклабление зубов и походка человека показывают свойство его» (Сир. 19:27). Так всегда будем возвращаться от мучеников, от духовных ароматов, небесных лугов, новых и дивных зрелищ, чтобы и нам самим получить великое облегчение, и для других стать защитниками свободы, и сподобиться будущих благ, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, держава, честь, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛА
святому мученику Юлиану [58]

Слава мучеников на земле и несомненность большей еще славы на небе. — Награда за земные подвиги отложена Богом для того, чтобы она была вечной и чтобы ожидание ее облегчало и самые подвиги. — История св. Юлиана: его происхождение, продолжительность исповедничества и добрые последствия от этого для самого мученика и для других христиан; последние мучения и смерть, уподобившая Юлиана Даниилу во рве львином и Ною в ковчеге. — Тела святых оставлены на земле в научение нам. — Увещание слушателям воздержаться от участия на другой день в разгульном празднестве в Дафне; превосходство настоящего праздника перед завтрашним и по роду удовольствий, и по результатам. — Увещание тем, кто сам не пойдет завтра в Дафну, позаботиться, не боясь ложного стыда, остановить и идущих туда на дороге еще и привести их в храм мученика.

Если на земле таковы почести мученикам, то по отшествии отсюда какие венцы сплетаются на небесах святым их главам? Если прежде воскресения такова слава их, то каково будет сияние их после воскресения? Если от подобных себе рабов они получают такое почитание, то какого благоволения сподобятся от Господа? Если мы, лукавые, умеем так почитать подвижников из подобных нам рабов и благоговеть перед ними, потому что они подвизались за Христа, то насколько более Отец наш небесный даст бесчисленные блага потрудившимся для Него (Мф. 7:11)? Подлинно, щедр и человеколюбив Он; но не поэтому только ожидают их великие почести, а и потому, что Он — должник их. Не за нас были закалаемы мученики, и однако мы стекаемся в честь их. Если же мы, за которых они не были закалаемы, стекаемся, то чего не сделает Христос, за Которого они положили свои головы? Если тем, кому Он ничего не был должен, дал Он столь великие блага, то каких даров не воздаст Он тем, перед кем Он — должник? Ничего Он не был прежде должен вселенной: «потому что все», говорит Павел, «согрешили и лишены славы Божией» (Рим. 3:23); или — лучше — за Ним в долгу были казнь и мучения, и однако, будучи должен воздать нам казни и мучения, Он даровал жизнь вечную. Итак, если тем, кому Он должен был казнями, дал Он царство, то чего не даст тем, кому должен жизнью вечной? Какими почестями не почтит Он их? Если за ненавидевших Его Он распялся и пролил кровь, то чего не сделает для тех, которые пролили кровь свою за Его исповедание? Если отвращающихся и удаляющихся Он возлюбил так, что даже умер за них, то возлюбивших Его в высочайшей степени (ибо «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13)), — с каким примет Он благоволением и почитанием? Подвижники внешних состязаний на одном и том же ристалище и ратоборствуют, и побеждают, и провозглашаются победителями, и увенчиваются; но с подвижниками благочестия бывает не так: ратоборствовали они в настоящем веке, а увенчиваются в будущем; борятся с диаволом и побеждают здесь, а провозглашаются победителями там. И дабы вам убедиться, что это справедливо, что не здесь даются им венцы, но там ожидают их все дары, послушайте Павла, который говорит: «подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды»; где и когда? «который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный» (2 Тим. 4:7–8). Здесь он состязался, а там увенчивается; здесь победил, а там провозглашается. Послушайте, что и сегодня он взывает и говорит: «все сии умерли в вере, не получив обетований, а только издали видели оные, и радовались» (Евр. 11:13). Для чего же у подвижников внешних вместе и победы и венцы, а у подвижников благочестия победы и венцы не вместе, но на таком расстоянии времени? Они подвизались, трудились здесь, потерпели бесчисленное множество ран, и Господь не тотчас увенчивает их? Не тотчас, говорит (апостол), — потому что настоящая жизнь по природе своей не вмещает величия той чести; настоящий век скоропреходящ и краток, а тот беспределен, бессмертен и бесконечен.

Посему Господь и уделил труды веку краткому и временному, а венцы сохранил для нестареющегося и бесконечного, чтобы и тяжесть трудов облегчалась, ограничиваясь краткостью времени, и наслаждение венцами было постоянно и нескончаемо, простираясь на вечность тех беспредельных веков. Таким образом Он отложил дар, желая больше почтить их; и не только для этого, но и для того, чтобы они имели удовольствие уже чистое. Как тот, кто прежде наслаждается и пользуется удовольствиями, а после того страдает, не чувствует настоящего наслаждения по причине ожидания будущих бедствий; так тот, кто прежде борется, подвизается, терпит бесчисленные бедствия, а после того увенчивается, не чувствует настоящих зол, ободряемый надеждой будущих благ. И не только надеждой в будущем Он облегчил им настоящий труд, но и тем, что устроил быть скорби по порядку прежде наслаждения, чтобы они, взирая на него, не очень были угнетаемы настоящими бедствиями. Так и бойцы охотно принимают раны, взирая не на боль, а на венец; так и мореплаватели, перенося бесчисленные опасности, бури и тяжкую какую–то войну, будучи готовы к бою и с дикими зверями и с морскими разбойниками, не думают ни о чем подобном, а смотрят на пристани и обогащение торговлей. Так и мученики, претерпевая бесчисленные страдания и испытывая терзание тела различными мучениями, не смотрели ни на что подобное, но устремляли взор к небу и к тамошним благам. А дабы вам убедиться, что тяжкое по природе и невыносимое становится легким и весьма удобным от надежды на будущее, послушайте первостоятеля таких благ: «Ибо», говорит он, «кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу», — каким, скажи мне, образом? — «когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое» (2 Кор. 4:17–18).

2. Все это сказано мной не попросту, но для вас, чтобы вы, когда увидите кого–нибудь наслаждающимся и пользующимся удовольствиями в этой жизни, а там имеющего подвергнуться наказанию, не ублажали его за настоящие наслаждения, а пожалели по причине будущего наказания. И с другой стороны, когда кого–нибудь из имеющих там наслаждаться великой честью увидите в скорби, в тесноте и среди бесчисленных бедствий в этой временной жизни, то не оплакивайте его за настоящие бедствия, но ублажайте и считайте достойным ревнования ради назначенных ему венцов в тех беспредельных веках. Празднуемого ныне святого произвел киликийский народ, который произвел и Павла; он был согражданин апостола, и оба служителя церкви оттуда предложены нам.

Когда открылось поприще благочестия, и время призывало его к подвигам, то он попадает к жестокому зверю, бывшему тогда судье. И посмотрите, какова хитрость! Видя твердое убеждение святого и невозможность сокрушить силу его решимости жестокостью казни, судья употребляет против него медленность и отсрочки, постоянно то вызывая мученика, то отсылая назад. Он не в один день, выслушав, отсек ему голову, чтобы скорость казни не сделала для него подвиг более легким, но ежедневно вызывал его и отсылал назад, делал допросы, угрожал бесчисленными пытками, соблазнял льстивыми речами, пуская в ход все хитрости, стараясь поколебать это непоколебимое основание, — и водил его целый год по всей Киликии, желал посрамить его, а лучше сказать, чего не предполагал он, делая его более славным; сам же мученик восклицал и воспевал с Павлом: «благодарение Богу, Который всегда дает нам торжествовать во Христе Иисусе, и благоухание познания о Себе распространяет нами во всяком месте» (2 Кор. 2:14). Как миро, пока лежит в одном месте, в нем только наполняет воздух благоуханием, а когда будет пронесено по многим местам, то все их наполняет своей добротой, — так точно случилось тогда и с этим мучеником. Его водили, намеревались посрамить, но вышло противное: через такие проводы подвижник становился славнейшим и всех жителей страны киликийской делал соревнователями своей добродетели. Его водили везде, чтобы не только по слуху знали о его подвигах, но и собственными глазами видели бы зрители самого венценосца; и чем дальнейшие расстояния (мучитель) устроял ему, тем славнее становились все его шествия, чем большие полагал ему препятствия, тем более удивительными являлись подвиги, чем долговременнее растягивал ему скорбь, тем виднее делал его терпение. Золото, чем более времени подвергается действию огня, тем становится чище; так и душа этого святого, мучимая тогда, от времени более просиявала, и мучитель водил в мученике не что иное, как трофей победы над самим собой и диаволом, обличение жестокости язычников, доказательство благочестия христиан, величайшее знамение силы Христовой, назидание и внушение верным, чтобы и они охотно выдерживали такие же подвиги, проповедника славы Божией, учителя в искусстве таких подвигов. Подлинно, он призывал всех последовать его ревности, не голосом только советуя, но и самыми делами своими издавая звук громче трубы. Как «небеса проповедуют славу Божию» (Пс. 18:1), не голос издавая, но великолепием вида своего приводя зрителя в удивление перед Создателем, так точно поведал славу Божию и этот мученик, будучи и сам небом, и притом гораздо блистательнейшим этого видимого, потому что не столько хоры звезд придают блеска небу, сколько струи ран умножали блеск тела мученика. А дабы вам убедиться, что раны мученика блистательнее утвержденных на небе звезд, посмотрите. На то небо и на звезды смотрят и люди, и бесы, а на раны мученика люди верные смотрят, но бесы не смеют прямо смотреть; если же и пытаются взглянуть, то тотчас ослепляются взоры их, не имея силы вынести исходящего оттуда блеска. Я докажу это не только давними случаями, но бывающими еще и ныне. Взяв кого–нибудь, одержимого бесом и беснующегося, приведи к этому святому гробу, где останки мученика, и ты увидишь, что он непременно отскочит и убежит. Как будто ему предстоит идти по горячим угольям, так он выскакивает тотчас из самого преддверия, не осмеливаясь взглянуть даже на самую раку. Если же теперь, спустя столь долгое время, когда мученик стал прахом и пеплом, бесы не смеют взглянуть на памятник и на обнаженные кости святого, то явно, что и тогда, когда они видели его обагренным кровью со всех сторон, блиставшим ранами более, нежели солнце лучами, они были поражаемы и с пораженными взорами убегали.

3. Видишь, как раны мучеников блистательнее и удивительнее звезд небесных и большую имеют силу? Таким образом святый выведен был на средину, и горькие муки окружали его отвсюду, — страх будущего, тяжесть настоящего, боль от наступившего, томление от ожидаемого. Палачи, окружавшие тело его, подобно диким зверям, терзали ребра его, скоблили плоть, обнажали кости, доходили до самых внутренностей; но, хотя переискали все, не смогли однако похитить сокровище веры. В царских сокровищницах, где хранится золото и другое неоцененное богатство, как только разломаешь стены, или отворишь двери тотчас увидишь лежащее сокровище; а здесь, с этим святым и христоносным храмом, произошло противное: палачи разломали стены, расторгли грудь, однакож лежавшего в ней богатства не видали и не могли взять; но что испытали жители Содома, которые стояли у самой двери Лотова жилища, и не нашли входа (Быт. 19:11), тоже и они, — переискали везде тело мученика, но овладеть сокровищем и опустошить богатство веры не могли. Таковы душевные доблести святых: неотъемлемые и непреодолимыя, они заключены в непоколебимости души их, как бы в каком–нибудь недоступном убежище, и ни взоры мучителей не увидят их, ни руки палачей не в состоянии отнять их, но, хотя бы они растерзали самое сердце, которому преимущественно вверено душевное мужество, хотя бы рассекли его на мелкие части, — и таким образом не опустошили бы они этого богатства, а еще более увеличили бы его; причиной же то, что в таких душах обитает Бог, а воюющему с Богом никогда не возможно одержать победы, но неизбежно должно удалиться посрамленным и потерпевшим постыдное поражение. Поэтому и в то время произошло прямо противное обычному. Везде дела одерживают верх над словами; а тогда слова одержали верх над делами. Каким образом? Мучители употребляли в действие огонь, железо, пытки; употребляли истязания, мучения, бичевания; совершенно истерзали ребра его; но страдалец остался неодолим: он только говорил, издавал один только голос — и слово одержало верх над делами. Из уст мученика исходил святой голос — и вместе с ним изливался свет блистательнее луча солнечного. Свет этого луча таков, каково расстояние от неба до земли, или лучше, даже и этого всего расстояния он не может пройти, когда посреди встретится или кровля, или стена, или облако, или какое–нибудь другое тело, но отражается и дальнейшее движение его преграждается этими препятствиями; а голос мученика, исшедши из святых уст его, вознесся на самое небо. Он прошел небо небес; увидели его ангелы, и отступили, — архангелы, и посторонились; херувимы и прочие силы повели его вверх, и не прежде остановились, как когда привели его к самому престолу царскому.

После этого голоса, когда тогдашний судья увидел, что все средства употреблены тщетно и напрасно, что он идет против рожна и разбивает адамант, что он делает? Он приступает наконец к явному своему поражению, и лишает мученика настоящей жизни, — так как смерть мучеников есть явное поражение убивающих и блистательная победа убиваемых. Но посмотри, какой ужасный и жестокий придумал он род смерти, достаточно показывающий жестокость мучителя и мужество мученика. Какой же именно род казни? Принесши мешок и наполнив его песком, он сажает туда скорпионов, змей, ехидн и драконов, сажает вместе с ними и святого, и бросает в море. И вот был мученик вместе с зверями, и заключен опять праведный человек вместе с зверями; я сказал: опять, чтобы вы вспомнили древнее повествование о Данииле. Того заключили в ров, а этого посадили в мешок; тогда привалили камень, а здесь зашили мешок, сделав для праведника еще теснейшую темницу. Но звери везде уважают тела святых, в посрамление и осуждение тех, которые почтены даром слова и удостоены быть людьми, но чрезмерной лютостью своей затмевают свирепость диких зверей, — каков, конечно, был и этот мучитель. И можно было видеть дивное чудо, не меньшее чуда с Даниилом. Как тогда удивились вавилоняне, увидев его через много дней вышедшим из рва львиного, так удивились ангелы, видя душу Юлиана из мешка и волн восходящей на небо. Даниил поразил и победил двух львов, впрочем телесных; этот поразил и победил одного льва, но мысленного, врага нашего диавола, который, говорится, «ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 Пет. 5:8); но и он был побежден мужеством мученика, который сложил с себя яд греха, а потому его он и не поглотил, потому и не боялся ни льва, ни ярости зверей.

4. Хотите, я расскажу еще другое древнее повествование, где праведник и звери? Вспомните о потопе при Ное и о ковчеге. И тогда праведник и звери вместе; но Ной вошел человеком, и вышел человеком, а Юлиан вошел человеком, и вышел ангелом; тот вошел с земли, и вышел опять на землю, а этот вошел в мешок с земли, и из мешка отошел на небо. Море взяло его не для того, чтобы умертвить, но чтобы увенчать, и, увенчав, возвратило нам тело мученика, этот святой ковчег; его мы храним до настоящего дня, как сокровищницу бесчисленных благ. Бог разделил с нами мучеников: Сам взяв душу их, тела Он как бы дал нам, чтобы святые кости их были у нас постоянным напоминанием об их добродетели. В самом деле, если тот, кто смотрит на окровавленное оружие бойца, на его щит, копье и латы, тотчас, хотя бы это был ленивейший из всех, вскакивает, горячится и стремится к войне, видом этого оружия побуждаясь к совершению таких же подвигов, — то мы, взирая не на оружие, а на самое тело святого, удостоившееся быть окровавленным за исповедание Христово, хотя бы мы были боязливее всех, можем ли не возыметь великой ревности, когда это зрелище, как бы какой огонь, проникает в нашу душу и призывает нас на такой же подвиг? Для того Бог и оставил нам тела святых до времени воскресения, чтобы мы имели в них урок величайшего любомудрия. Впрочем, немощью нашего языка да не уменьшаются похвалы мученика, но да ожидают распорядителя подвигов — Бога. Кто дает им венцы, тот и восхвалит их; похвала им не от людей, но от Бога; и то, что мы сказали, сказали не для того, чтобы показать мученика более светлым, но чтобы вас сделать более ревностными. Оставив же похвалы ему, обратим всю речь к вам, — а лучше сказать, похвалы мученикам невозможно прекратить, когда кто беседует в церкви о предметах полезных. Будьте же внимательны; я хочу сегодня истребить дурной старинный обычай, чтобы нам не только приходить к мученикам, но и подражать мученикам, так как чествование мучеников не только в том. чтобы приходить к ним, но еще прежде этого в том, чтобы соревновать их мужеству. Поэтому прежде всего надобно указать дурной обычай. потому что, не зная болезни, неудобно применять и врачевство; и я раскрою прежде рану, а потом приложу лекарство. Какой же это дурной обычай? Некоторые из собравшихся здесь сегодня (я не стану обвинять в этой вине всю церковь), по беспечности и простоте, оставив нас, завтра устремятся в Дафну — расточать завтра то, что мы собрали сегодня, и разрушать то, что мы создали. Итак, чтобы присутствие здесь не осталось для них бесплодным, скажем немного об этом, и окончим речь. Зачем, скажи мне, спешишь ты в это предместие города? Вот здесь — предместие горнего Иерусалима; вот здесь — духовная Дафна! Там источники вод, здесь источники мучеников; там кипарисы, бесплодные деревья, здесь останки святых, корни насаждения на земле, и простирающиеся до неба ветви. Хочешь видеть и плод этих ветвей? Открой очи веры, и я тотчас покажу тебе естество этих дивных плодов. Плод этих ветвей не яблоки, не орехи, и не другое что–нибудь тленное и погибающее, но исцеление увечных тел, отпущение грехов, истребление порока, уврачевание душевных болезней, непрестанная молитва, дерзновение перед Богом, все — духовное и преисполненное небесных благ. Эти плоды, постоянно срываемые, всегда остаются в изобилии, и никогда не бывает в них недостатка у тех, кто их возделывает. Притом деревья, растущие на земле, приносят плоды однажды в год, и если не сорвешь их, то с наступлением зимнего времени и деревья теряют свое благолепие, когда плоды портятся и опадают; а эти не знают ни зимы, ни лета, не подлежат влиянию времен года, и никогда нельзя видеть их обнаженными от их плодов, но всегда они стоят в одинаковом благолепии; не касается их ни тление, ни перемена времен. Так, сколь многие с тех пор, как это тело насаждено на земле, собирали бесчисленные исцеления от этой святой гробницы, и однако плодов не убавилось, — жатвы пожинали, а колосья не оскудели, черпали из источника, а потоки не опустели. напротив происходит некоторый постоянный прилив, никогда не иссякающий, но в замен почерпаемого всегда производящий еще обильнейшее чудо. Впрочем не только совершаются чудеса. но и преподаются уроки любомудрия. Если ты богат, и гордишься, и имеешь надменную душу, то, пришедши сюда, увидев мученика и обдумав разность между твоим богатством и его изобилием, ты тотчас смиришь гордость и, отложив надменность, уйдешь отсюда с полным здоровьем в душе; если же ты беден, и считаешь себя презираемым, то, пришедши, увидев богатство мученика и посмеявшись над внешним богатством, выйдешь отсюда, исполнившись великого любомудрия, и хотя бы нанесены были тебе оскорбления, или убытки, или раны, увидев, что ты еще не столько пострадал, сколько этот святой мученик, ты также получишь отсюда достаточное утешение. Видишь, каковы плоды этих корней, как они неиссякаемы, как духовны, как они касаются самой души? Я не запрещаю ходить в предместие, но запрещаю — идти завтра. Для чего? Для того, чтобы наслаждение было безукоризненным, чтобы удовольствие было чистым, чтобы не привходило осуждение. В иной день можно и насладиться удовольствием, и избежать греха. Если же ты хочешь и ныне наслаждаться удовольствием, то что приятнее этого собрания, что прелестнее этого духовного зрелища, собрания сочленов твоих, твоих братьев? Но ты хочешь участвовать и в телесной трапезе? Можно, по окончании собрания, здесь подле храма мучеников, расположившись под смоковницей, или под виноградником, и телу дать отдых, и совесть избавить от осуждения. Мученик, видимый вблизи, находящийся подле и предстоящий самой трапезе, не допустит удовольствию разлиться в грех; но, как бы какой наставник, или превосходный отец, созерцаемый очами веры, он сдерживает смех, отсекает непристойные удовольствия, уничтожает все порывы плоти, которых там невозможно избежать. Почему? Потому, что завтра захватят предместие хороводы людей; а вид таких людей часто и желающего быть благоразумным невольно приведет к подражанию подобному бесстыдству, и особенно, когда среди их присутствует и диавол, — а он бывает там вызываемый блудными песнями, срамными речами, бесовским ликованием. Но ты отрекся от всего этого ликования и определил себя на служение Христу в тот день, в который удостоился священных таин. Помни же те слова и тот обет, и избегай их нарушения.

5. Я хочу побеседовать и с теми, которые присутствуют здесь и не пойдут туда, и поручить им спасение прочих. Так и врач, пришедши к больному, не много говорит с лежащим, но, призвав приближенных к нему, им дает все наставления касательно лекарств, кушанья и остального ухода. Почему? Потому, что больной не сейчас принимает совет, а здоровый с полной готовностью выслушивает, что говорится. Поэтому и я, после них, хочу побеседовать и с вами. Заранее захватим завтра ворота, займем дороги, снимем с повозок мужчины мужчин, а женщины женщин, приведем их сюда, не будем стыдиться. Где спасение брата, там нет стыда. Если они не стыдятся, отправляясь на беззаконное ликование, то гораздо более нам не должно стыдиться, намереваясь возвратить их к этому священному торжеству Когда предстоит спасение брата, не будем отказываться ни от чего. Если Христос умер за нас, то нам должно терпеть все за них; хотя бы они стали наносить удары, хотя бы стали браниться, ты держи и не прежде отставай, пока приведешь их к святому мученику; хотя бы пришлось устроить суд из прохожих, желающие пусть слушают: я хочу, скажи, спасти брата, вижу погибающую душу и не могу пренебречь родством. Кто хочет, пусть осуждает; кто хочет, пусть обвиняет; но, вернее, никто не осудит, напротив, все похвалят, все одобрят. Не за деньги, не в отмщение за личную обиду, и не за иное что–нибудь житейское я спорю и сражаюсь, а за спасение брата: кто не одобрит этого, кто не подивится? Нас, ничем не связанных друг с другом по родству плотскому, родство духовное связало любовью сильнее родителей. Если хотите, возьмем с собою и мученика, — он не постыдится пойти и спасти братий. Представим его очам их, пусть устрашатся его присутствия, пусть постыдятся его увещания и просьбы, — а он не постыдится и просить. Если Владыка его умоляет естество наше: «мы — посланники от имени Христова», говорит Павел, «как бы Сам Бог увещевает через нас: примиритесь с Богом» (2 Кор. 5:20), — то тем более сделает это раб Его. Одно только печалит его — погибель наша, одно радует — спасение наше, и потому он не откажется сделать ничего для этого. Не будем же и мы стыдиться и не будем считать этого излишним. Если охотники ходят по стремнинам, горам, пропастям и по всякому непроходимому месту, желая поймать зайца, или серну, или что–нибудь другое подобное, или часто даже каких–нибудь диких птиц, — то как ты, имея в виду отвесть от погибели не ничтожное бессловесное, но духовного брата, за которого умер Христос, отказываешься и стыдишься не горы и леса проходить, а только выйти к воротам? Какое, скажи мне, будешь ты иметь оправдание? Разве ты не слышишь, как один мудрый увещевает и говорит: «есть стыд, ведущий ко греху» (Сир. 4:25)? Но ты боишься, чтобы кто–нибудь не осудил тебя? Сложи вину на меня, сказавшего это; скажи, что так велел учитель; я готов судиться с осуждающими и представить оправдание. Но, лучше сказать, ни вас, ни нас не осудит никто, хотя бы был и очень бесстыден; напротив, одобрят все, не только жители нашего отечественного города, но и соседних городов, и подивятся нам за попечительность, за то, что такова у нас сила любви, такова ревность взаимной привязанности. Но что я говорю о людях? Сам Владыка ангелов одобрит нас. Итак, зная награду, не презрим этой охоты, возвратимся завтра сюда не одни, но пусть каждый придет, ведя с собой добычу. Если только ты придешь в тот час, когда выходящий из дома отправляется в дорогу, и отвлечешь его на путешествие сюда, то потом не будет никакого затруднения; напротив, по прошествии некоторого времени, и он принесет тебе великую благодарность, и все прочие похвалят вас и подивятся; а что всего важнее, небесный Владыка даст вам за это великие награды, умножит и эту прибыль и эту хвалу. Таким образом представляя себе прибыль, какая произойдет для нас отсюда, рассеемся все перед городом, схватим наших братьев и приведем сюда, чтобы и завтра у нас было полное зрелище и всецелое торжество, чтобы святый мученик, за здешнее усердие, принял нас в вечные обители с великим дерзновением, которого да сподобимся все мы благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу слава, со Святым и Животворящим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛА
святому мученику Варлааму [59]

Похвала истинная мученикам — подражание им. — Можно и без гонения подражать им — бороться с огнем страстей. — Диавол медленностью мучений и необычностью их пытается победить мучеников. — На руку св. Варлаама кладут горячие уголья и ладан над жертвенником идола. — Уронить ладан на жертвенник при этом не было бы отречением от Христа, но мученик, при помощи Божией, не уронил. — Увещание всем всегда сохранять в памяти образ мучеников, как оружие в житейской борьбе с увлечениями чем–либо видимым, и таким образом подражать мученикам.

К ЭТОМУ священному празднику и торжеству созвал нас блаженный Варлаам, не для того, чтобы мы прославляли его, но чтобы подражали ему, не для того, чтобы нам быть слушателями похвал, но чтобы быть подражателями его подвигов. В делах житейских люди, достигающие высокой власти, никогда не захотят видеть других участниками одной с ними чести, потому что там зависть и ненависть нарушают любовь; а в делах духовных не так, но совершенно напротив: мученики тогда особенно и чувствуют свою честь, когда видят подобных себе рабов достигшими участия в их благах, так что кто хочет хвалить мучеников, пусть подражает мученикам, кто хочет превозносить похвалами подвижников благочестия, пусть подражает трудам их, — это принесет мученикам удовольствие не меньше собственных их доблестей. А чтобы убедиться тебе, что действительно они тогда особенно чувствуют собственные блага, когда видят нас в безопасности, и считают это величайшей для себя честью, послушай Павла, который говорит: «теперь мы живы, когда вы стоите в Господе» (1 Фес. 3:8). И Моисей прежде него говорил Богу: «прости им грех их, а если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал» (Исх. 32:32); я не чувствую, говорит, вышней почести по причине их несчастья. Общество верных есть связное тело: какая же польза голове быть увенчанной, когда ноги подвергаются мучению? А как можно, скажешь, подражать теперь мученикам? Теперь не время гонения. Знаю это и я; не время гонения, но время мученичества; не время таких подвигов, но время венцов; не преследуют люди, но преследуют бесы; не гонит мучитель, но гонит диавол, который тяжелее всех мучителей; ты не видишь перед собой угольев, но видишь разженный пламень похоти. Они попирали уголья, а ты попирай огонь естества; они боролись с зверями, а ты обуздывай гнев, этого дикого и неукротимого зверя; они устояли против невыносимых мук, а ты преодолевай непристойные и порочные помыслы, изобилующие в твоем сердце, — так подражай мученикам. Ныне бо «наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы» (Еф. 6:12). Похоть естества есть огонь, огонь неугасимый и постоянный, есть пес бешеный и неистовый; хотя бы тысячи раз ты отгонял его, он тысячи раз нападает и не отстает; жесток пламень угольев, но этот пламень похоти еще хуже; мы никогда не имеем перемирия в этой войне, никогда не имеем отдыха в настоящей жизни, но борьба постоянная, чтобы и венец был светел. Поэтому Павел всегда и вооружает нас, так как всегда время войны, так как враг всегда бодрствует. Хочешь знать, что похоть жжет не меньше огня? Послушай Соломона, который говорит: «может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих? То же бывает и с тем, кто входит к жене ближнего своего: кто прикоснется к ней, не останется без вины» (Прит. 6:28–29). Видишь, что похоть по естеству своему соперничает с естеством огня? Как невозможно прикасающемуся к огню не получить обжога, так взгляд на красивые лица быстрее огня охватывает невоздержную на взгляды душу; и чем служит для огня горючее какое–нибудь вещество, тем красота телесная для глаз людей похотливых. Посему не должно давать огню похоти пищи — внешнего созерцания, но всячески прикрывать его и погашать благочестивыми мыслями, обуздывая дальнейшее распространение пламени и не позволяя ему сокрушать твердость нашего духа. И всякое удовольствие, во время преобладания страстей, обыкновенно сильнее огня сожигает душу, если кто не будет мужественно, с терпением и верой, противодействовать каждой страсти, подобно тому, как блаженный и доблестный подвижник Христов Варлаам поступил с своей рукой. Он держал в правой руке целый костер, и не поддался боли, но оставался бесстрастнее статуй; или — лучше — хотя и испытывал боль и страдал, — так как у него было тело, а не железо, — но, испытывая боль и страдая, показал в смертном теле любомудрие бесплотных сил.

2. Но чтобы эта история была более ясна, я дальше начну рассказ об его мученичестве, а ты посмотри на коварство диавола. Одних святых он ставил на сковороды, других бросал в котлы, кипящие сильнее огня, одним скоблил бока, других погружал в море, иных предавал зверям, других ввергал в печь, одним раздроблял члены, с других еще с живых сдирал кожу, иным под окровавленные тела подлагал уголья, и искры, попадавшие в раны, терзали их резче всякого зверя, для иных выдумывал иные более тяжелые мучения. Но видя, что все это осталось осмеянным, и что страдальцы преодолевали это с великой твердостью и приходившим после них на те же подвиги служили величайшим побуждением к мужеству, — что он делает? Он придумывает новый род козней, чтобы неожиданностью и необычностью мучения низвергнуть душу мученика, так как то, что знаем и о чем слыхали, будь оно и невыносимо, бывает пренебрегаемо, как известное уже и ожидаемое, а неожиданное, хотя и легкое, бывает несноснее всего. Итак, пусть будет новая борьба, и пусть будет необыкновенная хитрость, чтобы новость и неожиданность, смутив подвижника, легко уронили его. Что же он делает? Он выводит святого из темницы связанным. И то было делом его коварства, чтобы не вдруг с самого начала употреблять тяжелые орудия и причинять страшные мучения, но начинать борьбу с меньшего. Для чего? Для того, чтобы, если подвижники будут поражены, поражение их было позорным, потому что они не устояли и против малого; если же они преодолеют и победят, то чтобы, изнурив силы свои на меньшем, были при большем легко одолимыми. Поэтому он наперед употреблял меньшие, чтобы, преодолеет ли он или не преодолеет, не обмануться: если я преодолею, говорил он, то посмеюсь; а если не преодолею, то сделаю более слабыми для будущего. Итак, он выводит его из темницы, а он вышел, как доблестный подвижник, долгое время упражнявшийся в палестре; и в самом деле темница для мученика была школой борьбы, и там, наедине беседуя с Богом, он научился от Него всякой борьбе, потому что где такие узы, там и Христос.

Итак, он вышел, сделавшись более крепким от более долгого пребывания в темнице; когда же по выходе его диавол через служителей своего беззакония вывел его на средину, то не привязал его к дереву и не окружил палачами, так как видел, что он желает этого и наперед освоился с мыслью об этом наказании; но употребляет против этой башни некоторое необыкновенное, новое и неожиданное орудие, которое могло бы произвести ее падение: ведь он во всех случаях старается больше обманом свалить святых, нежели мучить болью. Какое же это орудие? Приказав ему протянуть перевернутую навзничь руку над жертвенником, они положили на ней горячие уголья и ладан, чтобы, если он почувствует боль и перевернет руку, то они вменят это ему в жертвоприношение и отречение (от веры). Видишь ли, как коварен диавол? Но посмотри, как «уловляющий мудрых в лукавстве их» (1 Кор. 3:19) сделал тщетными козни его, и самую напряженность разнообразных хитростей обратил к возвышению и умножению большей славы мученику. Когда враг, употребив бесчисленные злоухищрения, отходит затем побежденным, тогда подвижник благочестия является еще более славным, как случилось и здесь. Блаженный Варлаам простоял, не наклонив и не перевернув руку, как будто она была составлена из железа, между тем как, если бы и перевернулась рука, и тогда это не было бы виной мученика.

3. Здесь внимательно слушайте меня все, чтобы убедиться, что, если бы его правая рука и перевернулась, это не было бы поражением. Почему? Потому, что как мы судим о тех, которым терзают ребра, или мучат как–либо иначе, так должно судить и здесь. Если они не выдержат и принесут жертву, это вина их слабости, что, не перенесши страданий, они принесли жертву; если же они, претерпевая мучения, заболеют от страданий, но не изменят благочестию, то никто не обвиняет их за эти болезни, но мы еще больше хвалим их и удивляемся за то, что они, и изнемогая от страданий, вытерпели и не отреклись. Так и здесь: если бы блаженный Варлаам, не вынося сожигания, обещался принести жертву, то был бы побежден; а если бы рука его перевернулась, тогда как он не уступал, то это не вина воли мученика: это произошло бы по немощи не воли, но естества жил, соответственно их силе, рука склонилась бы от огня против воли святого. Как мы не осуждаем тех, которым терзают ребра, за то, что разрывается их плоть, или лучше, — приведу более близкий пример, — как никто не станет порицать страждущих горячкой и судорогами за то, что изгибаются их руки, потому что это происходит не от их изнеженности, но от болезненного жара, который истощает влагу и неестественно стягивает связь нервов, так никто не стал бы порицать и этого святого, если бы перевернулась рука его. Если горячка, и без воли страждущего ей, обыкновенно стягивает и извращает члены, то тем более могли сделать это положенные на правую руку уголья, хотя бы мученик и не поддавался. Однако они не сделали этого, чтобы ты с избытком убедился, что благодать Божия была присуща и укрепляла подвижника и исправляла недостаток природы; поэтому и самая рука его не испытала свойственного ей, но как будто составленная из адаманта оставалась не перевернувшейся. Кто тогда, взирая на это, не удивился бы? Кто не вострепетал бы? Смотрели свыше ангелы, взирали архангелы; зрелище было блистательное и поистине превышающее природу человеческую. Подлинно, кто не пожелал бы видеть человека, который подвизался и не испытывал свойственного людям, который сам был и жертвенником, и жертвой, и жрецом? Посему двоякое восходило курение, одно от сожигаемого фимиама, а другое от растопляемой плоти; и последнее курение было приятнее первого, последнее благоухание лучше первого. Здесь случилось то же, что и с купиной: как та купина горела и не сгорала, так и здесь рука горела, но душа не сгорала; тело истреблялось, но вера не истощалась; плоть изнемогала, но ревность не изнемогала; горячие уголья, прожигая средину руки, падали вниз, но мужество души не упадало; рука была повреждена и исчезла, — потому что была из плоти, а не из адаманта, — но душа требовала еще другой руки, чтобы и на ней показать свое терпение. Как храбрый воин, вошедший в среду неприятелей и разбивший строй сражающихся с ним, сломав свой меч от множества непрестанных ударов, ищет обернувшись другого меча, потому что еще не насытился избиением врагов, — так точно и душа блаженного Варлаама, потеряв одну руку, при поражении бесовских ополчений, требовала еще другой руки, чтобы и на ней показать свою ревность. Не говори мне, что он отдал только одну руку; но прежде этого представь себе, что предавший руку отдал бы и голову, предал бы и ребра, противостал и огню, и зверям, и морю, и пропасти, и кресту, и колесу, и всем, когда–либо слыханным мучениям, и все потерпел, если не самым опытом, то намерением. Мученики идут не на определенные мучения, но готовят себя на неизвестные казни; они не господа над волей мучителей и не назначают им пределов и меры мучений, но каким бы бедам ни пожелала подвергнуть их бесчеловечная и зверская воля мучителей, на те они и выходят с решимостью — разве только тело, изнемогши среди мучений, оставит неисполненным желание мучителей. Итак, плоть его истреблялась, а воля делалась более ревностной, превосходя самые уголья своим блеском и сияя больше их, потому что внутри его горел духовный огонь, гораздо более этого огня яркий. Потому он и не чувствовал внешнего пламени, что внутри его горел светлый и пламенный огонь любви Христовой.

4. Станем же, возлюбленные, не только слушать это, но и подражать. Как вначале я говорил, так и теперь говорю: каждый пусть не только в настоящий час удивляется мученику, но, и отходя домой, пусть ведет с собой этого святого, пусть введет его в свой дом, или — лучше — в свое сердце посредством воспоминания о сказанном. Прими его, как выше сказано, и в сердце своем поставь его с простертой рукой, прими увенчанного победителя и никогда не попускай ему выйти из ума твоего. Для того мы и привели вас к гробницам святых мучеников, чтобы и от взгляда на них вы получили некоторое побуждение е добродетели и подготовлялись к той же ревности. Так воина возбуждает и молва о герое, а гораздо более вид его и взгляд на него, особенно когда воин, вошедши в самый шатер героя, увидит окровавленный меч, лежащую голову неприятеля, висящую вверху добычу, свежую кровь, капающую с рук того, кто поставил трофей, везде лежащие копья и щиты, стрелы и всякое другое оружие. Посему и мы собрались здесь. Гроб мучеников есть воинский шатер; и если ты откроешь очи веры, то увидишь здесь лежащую броню правды, щит веры, шлем спасения, обувь благовествования, меч духовный, самую главу диавола, поверженную на землю (Еф. 6:14–17). Когда у гроба мученика ты видишь бесноватого, лежащего навзничь, и часто терзающего себя самого, то видишь не что иное, как отсеченную голову лукавого. Эти оружия и теперь еще лежат при воинах Христовых; и как цари погребают героев вместе с оружием, так сделал и Христос, и погреб их с оружием, чтобы и прежде воскресения показать всю славу и силу святых. Познай же духовное их всеоружие, и ты отойдешь отсюда, получив величайшую пользу. Великая и у тебя, возлюбленный, война с диаволом, великая, сильная и постоянная.

Итак, изучай способы борьбы, чтобы подражать и победам; презирай богатство, деньги и всякое иное житейское великолепие; не считай блаженными богатеющих, но ублажай мучеников, не тех, что в роскоши, но тех, что на сковородах, не за роскошной трапезой, но в кипящем котле, не в банях ежедневно бывающих, но в жестоких печах, не благовониями пахнущих, но испускающих дым и смрад от сожигаемой плоти. Это благоухание лучше и полезнее того; то ведет к мучению употребляющих его, а это к наградам и вышним венцам. А чтобы тебе убедиться, что роскошь есть зло, равно как и намащение благовонными мастями, и пьянство, и неумеренное употребление вина, и роскошная трапеза, послушай, что говорит пророк: горе вам, «которые лежите на ложах из слоновой кости и нежитесь на постелях ваших, едите лучших козлят [60] из стада и тельцов с тучного пастбища, пьете процеженое [61] вино, мажетесь наилучшими мастями» (Амос. 6:4–6). Если же это запрещалось в ветхом завете, то тем более при благодати, где больше любомудрия. Это сказано мной как к мужам, так и к женам; поприще общее, — нет различия пола в стане Христовом, но одно собрание. И жены могут надевать броню, ограждать себя щитом и бросать стрелу, как во время мученичества, так и в другое, когда требуется великое дерзновение. Как превосходный стрелок, искусно бросив с тетивы стрелу, приводит в смятение весь строй неприятелей, — так и святые мученики и все поборники истины, противясь козням диавола, с языка своего, как бы с тетивы, искусно пускают слова, и они, подобно стрелам, летящим по воздуху, попадая в невидимые полчища бесов, приводят в смятение все их воинство. То же самое произошло и с блаженным этим Варлаамом: простыми словами, как бы летучими стрелами, он приводил в смятение диавольский стан. Будем и мы подражать этому искусству. Не видите ли, в каком изнеможении бывают возвращающиеся с зрелищ? А причиной то, что они тщательно внимают происходящему там, и оттуда они приходят, сохраняя в душах своих и извращения глаз, и движения рук, и кружения ног, и образы всех показанных видов извращения мучимого тела. Как же не нелепо, что они на погибель души своей оказывают такую заботливость и постоянно удерживают в памяти происходящее там, а мы, имея сравняться с ангелами через подражание здешнему, не оказываем равного с ними усердия к соблюдению сказанного? Нет, прошу и умоляю, не будем так нерадивы о своем спасении, но станем все сохранять мучеников в душах своих, с их сковородами, с котлами, с прочими мучениями, и, как живописцы часто очищают картину, потемневшую от дыма, от сажи и от продолжительности времени, так и ты, возлюбленный, пользуйся воспоминанием о святых мучениках: когда привходящие житейские заботы помрачат душу твою, ты очисти ее воспоминанием о мучениках. Если ты будешь иметь это воспоминание в душе своей, то ни богатству не будешь удивляться, ни бедности не станешь оплакивать, ни славы и власти не будешь восхвалять, и совершенно ничего из дел человеческих — из блистательных не станешь считать чем–нибудь великим, а из прискорбных — невыносимым, но, став выше всего этого, будешь иметь в постоянном созерцании этого образа урок добродетели. Кто видит каждый день воинов, мужественно действующих в войнах и битвах, тот никогда не пожелает роскоши и не изнеженной и рассеянной жизнью будет восхищаться, но строгой, твердой и готовой на подвиги. Да и что общего между пьянством и сражением, между чревоугодием и мужеством, между благовонными мастями и оружием, между войной и пиршествами? Ты — воин Христов, возлюбленный: вооружайся же, а не заботься об украшениях; ты — доблестный подвижник: будь же мужествен, а не заботься о нарядах. Так будем подражать этим святым; так почтим этих героев, увенчанных победителей, друзей Божиих, и, прошедши одинаковый с ними путь, мы удостоимся одинаковых с ними венцов, которых да сподобимся все мы, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛА
святой великомученице Дросиде, и о памятовании смерти [62]

Посещение пригородного храма — прогулка за город. — Вид гробниц напоминает о смерти, непрочности всего земного, необходимости готовиться здесь к вечности. — Воспоминание о мучениках смиряет высокое мнение о себе, предохраняет и от отчаяния. — Смерть мучеников — доказательство воскресения Христова, обличение бессилия бесов, осуждение их неблагодарности к Творцу. — Воспоминание о подвигах мучеников побуждает людей к добродетели. — Противопоставление смерти мучениц падению Евы. — Обстоятельства кончины св. Дросиды и прославление ее. — Увещание не заботиться о месте погребения своего. — Иосиф, своим завещанием о перенесении костей, предупреждал обоготворение его египтянами и утверждал в евреях веру в обетования Божии. — Увещание не заботиться о роскошном погребении. — Богатые похороны грешника, загробная судьба его и дурная слава о нем на земле. — Смерть бедняка праведного, его погребение ангелами, прославление Богом и память благодарная о нем на земле.

ТРУДОЛЮБИВЫЕ из пастырей, увидев во время долгой зимы светлый луч и день потеплее, выводят овец из хлева и отводят их на обычные пастбища; подражая им и наш добрый пастырь вывел это священное стадо и духовную паству Христову на эти духовные пастбища святых. Хотя овцы насыщаются и стоя при яслях, но когда они выходят за ограды, тогда получают от полей большую пользу, с великим наслаждением склоняясь и обрывая зубами траву, дыша чистым воздухом, взирая на ясные и блестящие солнечные лучи, прыгая около озер, источников и рек; и самая земля, везде украшенная цветами, приносит им некоторое удовольствие. И не для них только, но и для нас в этом есть великая польза, так как хотя и внутри предлагалась нам трапеза, полная духовных яств, но выход к этим святым имеет и некоторое душевное удовольствие и пользу не меньше удовольствия, не потому, что мы дышим чистым воздухом, но потому, что взираем на высокие дела этих доблестных лиц, восторгаясь не при водных реках, но при реках благодатных дарований, не склоняясь и обрывая траву зубами, но рассказывая о добродетелях мучеников, не землю видя украшенную цветами, но взирая на тела, преисполненные дарованиями духовными. И хотя каждый из мученических храмов доставляет собирающимся не малую пользу, но больше всех этот: как только кто–нибудь войдет в преддверие, тотчас множество гробов со всех сторон попадает на глаза и, куда он ни посмотрит, везде видит гробницы и памятники и раки отшедших. А это созерцание гробов немало содействует нам в деле любомудрия. От этого созерцания душа, если она беспечна, скоро сосредоточивается, а если ревностна и бодрственна, делается более ревностной; и тот, кто оплакивает свою бедность, от этого зрелища тотчас получает утешение, и тот, кто превозносится богатством, смиряется и сокрушается. Взгляд на гробницы заставляет каждого из взирающих и невольно любомудрствовать о собственной кончине, и убеждает не считать надежным ничего настоящего — ни скорбного, ни приятного; а кто убежден в этом, тот не легко уловляется сетью греха. Посему один премудрый и предлагает увещание: «во всех словах [63] твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь» (Сир. 7:39): и другой согласно с ним высказывает такой совет: «приготовь к окончанию дела твои», и приготовься к пути [64] (Прит. 24:27), говоря не о чувственном пути, но об отшествии отсюда. Если мы постоянно и каждый день будем взирать на неизвестность кончины, то не скоро впадем в грехи: ни радости житейские не в состоянии будут надмевать нас, ни скорби низлагать и смущать, так как конец тех и других неизвестен. Часто сегодня живущий не доживает и до вечера. Так, проводящим время внутри города не очень удобно думать об этом и любомудрствовать; а те, которые вышли за стены его, пришли к этим гробницам и увидели множество отшедших, по необходимости, волей и неволей, получают такие мысли от этого зрелища, а получив делаются возвышеннее, и освобождаются от пристрастия к предметам житейским. И не только будем мы получать такие мысли, но будем иметь и достаточное побуждение спешить и готовиться к вечному нашему отечеству и устроять все, зависящее от нас для отшествия туда, познав, что если мы оставим что–либо здесь из нашего, оставленное принесет нам вред. Как путешественник, совершающий продолжительный путь и поспешающий в свое отечество, непременно тратит и теряет все, что он оставит в гостинице, — так точно и мы теряем все, что оставим здесь из нашего, уходя отсюда. Поэтому нужно отправлять туда одно вместе с собой, а другое прежде себя. Настоящая жизнь есть путь, и нет в ней ничего постоянного, но мы проходим мимо и скорбей ее и радостей. Потому именно я и люблю эту местность больше всех других, что не только при собрании, но и без собрания часто приходя сюда, я постоянно вспоминал эти слова, между тем как глаза мои тихо, в великом безмолвии, взирают на гробницы и переносят душу к отшедшим и тамошнему их состоянию.

2. Потому я и удивляюсь этому доблестному отцу [65], что он, воспользовавшись тихим днем, вывел нас сюда, под предводительством и руководством блаженной Дросиды, которой память мы совершаем. Подлинно, кроме вышесказанного еще и другую большую пользу можно получать от этого места. Когда мы, прошедши мимо прочих гробниц, приходим к ракам мучеников, то наш ум делается возвышеннее, душа деятельнее, усердие сильнее, вера жарче.

Так, когда мы обдумаем труды, подвиги, награды, воздаяния и венцы этих святых, то находим еще другое большее побуждение к смиренномудрию. И хотя бы кто совершил великие дела, он станет считать себя несделавшим ничего великого, сравнивая свою добродетель с их подвигами; и тот, кто не сделал ничего великого и доброго, не будет отчаиваться в своем спасении, получив от их мужества побуждение заниматься приобретением добродетели и подумав в себе самом, что может быть случится и ему когда–нибудь, если удостоит Божие человеколюбие, сделать такие же прыжки, вдруг взойти на небо и сподобиться того величайшего дерзновения; и размышляя об этом и другом, гораздо более этого важном, они могут уходить отсюда. Смерть мучеников есть поощрение верных, дерзновение церкви, утверждение христианства, разрушение смерти, доказательство воскресения, осмеяние бесов, осуждение диавола, учение любомудрия, внушение презрения к благам настоящим и путь стремления к будущим, утешение в постигающих нас бедствиях, побуждение к терпению, руководство к мужеству, корень и источник и мать всех благ; и если вы хотите, мы докажем каждое из этих выражений и скажем, как она бывает поощрением верных, дерзновением церквей, доказательством воскресения, и всем прочим, что я сказал теперь. Итак, когда пойдут у нас в ход споры с язычниками и битвы о догматах и станут они клеветать на нашу веру, то вместе с прочим представим им и это, т. е. смерть мучеников, и скажем: кто убедил их презирать настоящую жизнь? Если Христос умер и не воскрес, то кто совершил эти сверхъестественные дела? Относительно того, что не может человеческая сила в течение столь долгого времени убеждать столь много тысяч не только мужей, но и жен и безбрачных дев и малых детей, чтобы они презирали настоящую жизнь, смело шли на диких зверей, смеялись над огнем, попирали всякого рода наказания и мучения, и стремились к будущей жизни, (противники наши) даже не будут иметь нужды в наших доводах, но спросят самих себя и получат достаточное доказательство сказанного. С того времени, как пришел Христос, были неверные цари, были и верные, но из неверных большая часть ввергали верующих в пропасти, в костры, в бездны, в моря, предавали бешенству диких зверей и разнообразным наказаниям и мучениям, всеми способами исторгая веру из души их, однако ничего не достигли, но отошли посрамленными, и хотя верующие были терзаемы всеми способами, но вера возрастала еще более. А благочестивый царь ни один никогда не решался наказывать и мучить кого–либо из неверующих, принуждая его отстать от заблуждения, — и однако заблуждение и так само собой проходит и исчезает, чтобы ты убедился и в силе истины и в слабости лжи, когда последняя сама собой и без всякого притеснения исчезает, а первая через самые препятствия возрастает и поднимается до неизреченной высоты: причина же та, что в душах мучеников и живет и действует Христос. Итак, когда скажут, что Он не воскрес, то мы спросим их: кто же совершил эти дела? Мертвый, скажи мне? Но столько было мертвых, и ни один не сделал этого. Он был волшебник и заклинатель? Но было много и волшебников, и заклинателей, и обманщиков, и все они умолкли, и остатков их нет нигде, но вместе с их жизнью угасли и дела волшебства их; а дела Христовы возрастают каждый день, и вполне естественно, — потому что эти дела совершались не волшебством, но божественной силой, почему они и не разрушаются. Но лучше я представлю в доказательство силы не то только, что они возрастают, но и то, что (возрастают) ко благу и к спасению нашей жизни. После Его пришествия жители земли сделались из зверей людьми, или — лучше — из людей стали ангелами все, истинно внимающие Ему. Но, скажут, мученики были обмануты и обольщены, и потому презирали настоящую жизнь. Затем первые не разубедили вторых, вторые — третьих, но чем долее продолжались гонения, тем более возрастал и этот подвиг, и никто в течение столь долгого времени не сознал заблуждения. Но где смысл в этом?

Если они были обольщены, то почему бесы боятся праха их? Почему убегают и от гробниц? Конечно, бесы не потому поступают так, будто они боятся мертвых. Вот, тысячи мертвых по всей земле, и однако бесы бывают близ них, и многих бесноватых можно видеть живущими в пустынях и гробницах; а где погребены кости мучеников, оттуда они бегут, как от какого–нибудь огня и невыносимого мучения, возвещая громким голосом бичующую их внутреннюю силу.

3. Этим доказывается, что смерть мучеников есть обличение бессилия бесов; а что она служит обвинением и бесчувственности их, видно из следующего. Когда они, то есть мученики, будучи подчинены телу и естественным нуждам, окруженные великим множеством скорбей и страданий, провождая тленную жизнь и обитая на земле, оказываются так презирающими настоящую жизнь по любви к создавшему их Богу; а те, будучи свободны от плоти и всей этой скорби и страдания, оказываются так высокомерны и неблагодарны к Благодетелю, — то какое они будут иметь оправдание, какое прощение? Никакого никогда, потому что добродетель мучеников с великой силой осуждает злобу их. Осуждают не только люди людей, более ревностные более беспечных, но ревность их и самих бесов осуждает. Это выразил и Павел, когда сказал: «разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более [дела] житейские?», разумея ангелов диавола, отступников (1 Кор. 6:3). Но как, скажешь, мы будем судить их? Не сидя — конечно — и требуя от них отчета, но нашей ревностью осуждая их беспечность. И это самое он выразил, сказав: «если же вами будет судим мир» (ст. 2); не сказал: перед вами, но: через вас. Равным образом, когда (Христос) говорит: «Ниневитяне восстанут осудят род сей» (Лк. 11:32), то не в том смысле, что ниневитяне потребуют отчета от неверовавших тогда из иудеев, но что вера тех осудит неверие этих. От мучеников можно весьма многим воспользоваться и для добродетели и для презрения настоящих благ. Когда ты увидишь, что они презирали всю жизнь, то, хотя бы ты был бесчувственнее и нерадивее всех, ты получишь самые возвышенные помыслы, будешь смеяться над роскошью, презирать деньги, и пожелаешь тамошней жизни; будешь ли в болезнях, ты получишь величайшее побуждение к терпению в страданиях мучеников; будешь ли угнетаем бедностью, или каким–нибудь другим тягчайшим злом, ты, взирая на величие причиненных им мучений, получишь достаточное утешение во всех постигших тебя бедствиях. Поэтому я особенно люблю дни памяти мучеников, люблю и приветствую все, но особенно, когда встречаются подвижницами женщины. Чем слабее сосуд, тем больше благодать, тем блистательнее трофей, тем славнее победа, не по немощи естества подвижников, но и потому, что враг, чем одержал победу, тем же ныне сам уловлен. Через деву диавол умертвил некогда Адама; через Деву впоследствии Христос поборол диавола, и тот меч, который был изощрен у него против нас, отсек голову дракона, подобно тому, как случилось и при Давиде. Как тогда этот праведник, подбежавши, отсек голову Голиафа собственным мечем этого иноплеменника, так точно и теперь: женою диавол победил, женою и побежден. Она была для него оружием прежде, она же теперь сделалась орудием его убиения, сосудом непобедимым. Первая жена согрешила и умерла, эта умерла, чтобы не грешить; та, возгордившись тогда надеждой от пустого обещания, попрала законы Божии, эта презрела и настоящую жизнь, чтобы не отречься от веры в Благодетеля. Какое же после того может быть оправдание изнеженным мужам, какое прощение, когда жены поступают так мужественно, когда они так смело выступают на подвиги благочестия? Подлинно, ни пол, ни возраст, и ничто другое не может воспрепятствовать, когда есть усердие, ревность и пламенная вера; этим всем будем и мы приобретать себе благодать Божию, как было и с этой блаженной (Дросидой). У ней было слабо тело, беззащитен пол, несовершен возраст, но нисшедшая благодать покрыла немощь всего этого, потому что нашла ревность мужественную, веру нелицемерную, и душу, готовую на опасности.

4. Нет, нет ничего сильнее того, кто с великой ревностью держит вкорененным в себе страх Божий; но, хотя бы угрожал ему огонь, или железо, или звери, или что бы то ни было другое, он презирает все с великой легкостью, как и эта блаженная Дросида. Когда тиран зажег костер, — не ввергнул же он ее в пропасть и не отсек ей голову, чтобы краткость мучения не сделала ей подвиг более легким, но желая поразить ее ум и одолеть не порабощенную душу ея видом костра, бросил ее в средину его, — итак, когда он зажег костер, и печь разгорелась и пламя поднималось весьма высоко, тогда блаженная мученица, взирая на это, и сама воспламенялась ревностью и кипела огнем любви Христовой, вспомнив трех отроков и помыслив сама в себе, что она участвует в их подвигах и возлагает на себя одинаковые с ними венцы. Как пришедшие в исступление не видят ничего из видимого, как оно есть, но, хотя бы видели изощренный меч, прямо головой бросаются на него, и хотя бы видели костер, или пропасть, или бездну, или море, или что бы то ни было другое, бесстрашно бросаются на все, — так точно и она, будучи объята исступлением не таким, — да не будет, — но другим, почтенным более всякого благоразумия, и погрузившись в любовь Христову, не видела ничего из видимого, но, переселившись на небо и туда переместивши душу, смеялась над всеми бедствиями и считала огонь не огнем, а росой. Поэтому я называю этот костер и чистейшим источником воды, и некоторой дивной красильней, и горнилом. Подлинно, как золото в горниле, так душа этой блаженной через этот костер делалась чистейшей. Плоть ее истаевала, кости иссушались, жилы сожигались, и телесный сок тек со всех сторон; но вера души делалась более твердой и светлой. Враги, взирая на это, считали ее погибшей, а она больше очищалась; и как несведущий человек, стоя и видя золото растаявшим, текущим и смешивающимся с пеплом, считает его погибшим и испорченным, но художник и вполне опытный в этом знает, что таким образом оно делается более чистым, и после раскаливания извлекает и собирает его совершенно светлым, — так точно и в отношении к ней, неверные, видя плоть ее истаевающей и растекающейся, думали, что она делается пеплом и прахом, а верные очень хорошо знали, что истаевая она отлагает всякую нечистоту и восходит светлейшей, получив бессмертие. Даже на самом костре, прежде воскресения, она одержала не малую победу над противными силами, так как плоть ее, разрушаемая огнем и издававшая треск, обращала их в бегство с великим превосходством. И как мужественный воин, облекшись медным оружием, самым шумом оружия поражает более боязливых из противников, — так точно и тогда блаженная Дросида треском своей кожи обращала в бегство те силы, и не только одним этим способом, но и другим, не меньшим этого. Лишь только она вошла на костер, как дым, поднявшись на высоту и распространившись в воздухе, задушил всех бесов, летающих в воздухе, прогнал диавола, очистил естество самого воздуха. После того как воздух был оскверняем дымом идолов, поднялся другой дым, который очистил приставшую к нему от них нечистоту. И сравнение с источником может быть приложено к этому костру. Как бы сняв одежду при источнике и омывая в нем тело, так она в этом пламени сложив свою плоть легче всякой одежды и осветив душу, поспешила к Жениху в сопровождении свещеносцев. Если уж ангелы отвели того покрытого язвами Лазаря в лоно Авраама, то тем больше ее сопровождали они, как телохранители, взяв ее из пламени, как бы из какого–нибудь священного убежища и брачного чертога и возводя к вышнему Жениху. А почему я назвал этот костер также красильней? Потому, что она, как бы в какой–нибудь дивной красильне, сделавшись царской багряницей, отправилась к вышнему Царю и с великим дерзновением вошла на своды небесные, между тем как сам Христос невидимой рукой поддерживал святую голову мученицы и крестил ее огнем, как бы водою. О, чудный костер! Какое сокровище содержал он, — этот прах и пепел, дорогой более всякого золота, благовоннейший всяких ароматов, драгоценнейший всяких камней! И в самом деле, чего не может сделать богатство и золото, то могут — останки мучеников. Золото никогда ни болезни не исцеляло, ни смерти не прогоняло, а кости мучеников совершали и то и другое, одно при наших предках, другое и при нас. Это не только мы, но и жившие прежде пришествия Христова праведники умели понимать вполне точно; так, когда все выходили из Египта, и одни уносили золото, другие серебро, тогда Моисей вместо всякого богатства взял и нес кости Иосифа, относя в них с собой домой сокровище величайшее и исполненное бесчисленных благ.

5. Но, может быть, кто–нибудь скажет: для чего же он перенес их из Египта в Палестину? В день памяти мучеников особенно нужно исследовать это. Многие, весьма заботясь о своем погребении, завещали родственникам, чтобы, если им случится скончаться и в другом месте, они перенесли их для погребения домой; потом, укоряемые за это от нас в малодушии, прикрывались от нас этой историей, и когда мы говорили, что нет никакого различия, дома ли кто, или в чужой земле получит погребение, они говорили: если нет никакого различия, то для чего же Моисей, взяв кости Иосифа, перенес их из Египта в Палестину? А я скажу еще больше, что не только Моисей взял их, но что и Иосиф, умирая, завещал. А это, действительно, более важно. «Посещением», сказал он, «Бог посетит вас, и вынесите кости мои» (Быт. 50:24–25). Для чего же и этот завещал, и тот послушался? Сказанное достойно исследования. Что говоришь ты? Патриарх, презиравший настоящую жизнь и пренебрегавший всем, которого не достоин был мир, странник и пришлец, помышлявший ежедневно о небесном, взиравший на вышний Иерусалим, этот, доколе жил, по страху Божию потерял и отечество и свободу, жил в темнице и не был увлечен в тамошние козни; а когда готовился умереть, то становится так мелочен, что так много заботится о перенесении костей своих и за столько времени повелевает вынести останки его? Кто может сказать это? Какая была прибыль, или какая польза умершему от перенесения костей его? Почему же он завещал это? Не о костях своих вовсе заботясь, но можно сказать, что боясь и нечестия египтян. Так как он сделал много великих благодеяний, был и питателем их и покровителем, нашел величайшее облегчение от голода, и то, что никому не было известно, он первый и один открыл и всем объявил, и, истолковав сновидения, не только предсказал голод, но и предложил достаточное врачевство против него, так наполнив житницы египетские, что никто не чувствовал наступления голода, — то, чтобы за величие благодеяния не быть признанным по смерти за бога, — ведь те варвары легко делают из людей богов, — он, отнимая всякий повод к нечестию, и повелел перенести кости домой. Это — одна причина; можно сказать и о другой, несомненной, потому что ее можно доказать Писаниями. О какой же именно? Он знал, слышал от отца, а тот от деда узнал нисшедшее к нему слово, что египтяне будут много лет порабощать и притеснять евреев. «Потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет», сказал Бог Аврааму (Быт. 15:13). Поэтому, чтобы они, изнемогая от продолжительности времени и не перенося бедствия, не отчаялись в своем возвращении и не пали духом, он, давая им величайший залог надежды, предсказал о возвращении костей своих, дабы они, помышляя в самих себе, что, если бы праведник не был крепко и вполне убежден, что все мы возвратимся, то не завещал бы о костях своих, — имели несомненное доказательство и твердую надежду на возвращение в отечество. А что это истинно и что поэтому он предсказал о костях своих, не о погребении заботясь, а принимая меры против их неверия, послушай, что говорит Павел: «верою Иосиф, при кончине, напоминал об исходе сынов Израилевых и завещал о костях своих» (Евр. 11:22). Что значит: верой? Как бы следующее: он предвидел, что должно было случиться спустя долгое время, и то, что потомки его непременно вновь займут родину. И вот, чтобы указать на это, он предсказал то и другое; и чудно и дивно было видеть, как при исходе были несены его кости. Тот самый Иосиф, который свел евреев в Египет, опять предшествовал им и при возвращении, укрепляя в них терпение и надежду на будущее. Видя перед глазами своими эти останки, затем вспоминая всю эту историю и размышляя сами в себе, как он подвергся козням от братьев, был ввержен в ров, подвергался крайней опасности, жил в темнице, и о всем прочем, случившемся с ним, потом представляя, как он после всего этого сделался царем и первым в Египте, и попечителем и покровителем столь многих, они имели достаточные надежды на избавление от бедствий, постоянно постигавших их, научаясь от костей праведника, что никто из веровавших в Бога и ожидавших от Него помощи никогда не был Им оставлен.

И подлинно, хотя бы что–нибудь прискорбное и неожиданное и случилось между обещаниями и их исполнением, оно никогда не может лишить надеющихся желанного конца, но непременно случится то, что предсказано вышним приговором, и сделает славнейшими ожидающих с терпением всего предсказанного Богом. Поэтому Иосиф и заповедал о костях своих.

6. Итак, не будем так много заботиться о погребении дома, и станем трепетать не перед смертью, а перед грехом. Не смерть родила грех, но грех произвел нам смерть, смерть же стала врачевством греха. А что нужно бояться не смерти, но греха, послушай, что говорит пророк: «честна пред Господом смерть преподобных Его» (Пс. 115:6); и в другом месте: «смерть грешников люта» (Пс. 33:22). Видишь ли, что внимательные к самим себе могут получить от смерти даже величайшую пользу, а беспечные и нерадивые принимают ее в виде наказания? Не попросту я веду речь и об этом предмете; но так как многие, слышу я, часто говорят о родах смерти, и одних из них, которые на самом деле не позорны, стыдятся, а других, достойных величайшего осуждения, не порицают, то ради этого я хочу сегодня исследовать и этот предмет. В день мучеников благовременно и этого рода любомудрие. Я слыхал много говорящих: хуже собаки умер такой–то в чужой стране, никто из родственников не был при нем и не предавал его земле, но едва немногие из соседей созвали друг друга, как то в складчину одели его, и таким образом он предан был погребению. Посему чтобы это не огорчало нас, необходимо исправить и это мнение. Не это, о, человек, значит умереть хуже собаки; умереть хуже собаки значит умереть во грехе, а не окончить жизнь в чужой стране. Не говори ты мне о том, кого несут на позолоченном ложе, в сопровождении всего города, кого славословит народ, на кого набросаны в великом изобилии шелковые и золотые одежды: это значит не что иное, как только предлагать обильнейшую трапезу червям. Не указывай же мне на него, но покажи этого самого человека, сопровождаемого с такой почестью, в тот день, когда Христос сядет на высоком престоле, когда его введут, призовут, потребуют отчета в том, что он говорил, что делал, что думал. Тогда никто из этого множества народа не защитит его, не избавит его от наказания и мучения, не помогут ему эти возгласы и славословия, но с поникшей головой, с боязнью, со стыдом от обвинений за дела свои, он будет отведен, влекомый злыми силами в бесконечные мучения с жесточайшим скрежетом зубов, бесполезно наконец рыдая и терзаясь от невыносимых страданий.

Таково тамошнее, но и здешнее, право, также невыносимо. После славословий, произносимых при всех за деньги, или по какому–нибудь страху, все, услышишь, будут порицать его и на улицах, и на торжище, и дома, и в гостиницах, и в мастерских, и на пути, и в селениях, и везде каждый из проходящих с великим страхом будет рассказывать ближнему и говорить, какие он получит мучения, какие встретят его наказания, какие теперь ждут его страдания. Какая была ему польза от настоящей жизни? Какое приобретение сделал он от любостяжания? Он отошел, оставив богатство другим, а сам погребен, взявши с собой грехи, и много со всех сторон обвинителей его, сострадающих обиженным, хотя и не испытавших ничего худого. Как при благодеяниях и те, которые ничего не получили, сорадуются получившим и восхваляют благодетеля, так и при обидах даже и те, которые не потерпели никакого зла, сострадают потерпевшим и порицают причинившего обиды. Посему и говорит пророк: смерть грешников люта, как по причине здешних порицаний, так и по причине тамошних наказаний. Итак, этот вот умирает хуже собаки, а с праведником не бывает так, но хотя бы он оканчивал жизнь в пустыне, хотя бы никто не одевал его, хотя бы никто не присутствовал, он отходит, получая достаточное погребальное платье — дерзновение перед Богом, имеет дивный вынос от ангелов, которые присутствуют и руководят душу его, как я прежде показал это на Лазаре, и оставляет бесчисленных хвалителей его жизни; и, хотя бы оставил он детей, все жители города будут покровителями их и попечителями, воздавая им по благорасположению к отцу. А тот, кто умер во грехах и корыстолюбии, если отойдет, оставив детей, то оставляет их наследниками вражды к нему и покидает среди неприятелей; если же окончит жизнь бездетным, то в зданиях и в прочих владениях, которые он приобрел хищением и любостяжанием, оставляет бессмертное себе осуждение. Совсем не то — праведник; но и по отшествии он приобретает величайшие блага, принося пользу всем живым через воспоминание об его добродетели и делая их лучшими, между тем как порочный и в этом отношении наказывается, потому что те, которые везде оставляют следы своего любостяжания, не только при жизни, но и по смерти вредят многим. Итак, зная это, будем считать несчастными не умирающих в чужой стране, а умирающих во грехах, и ублажать не тех, которые отходят дома н на постели, а тех, которые отходят с добродетелью; и сами будем заботиться о добродетели и избегать порока, потому что первая приносит пользу и живым и отшедшим, а последний вредит с обеих сторон, подвергая их позору и уводя к вечным наказаниям. Бог же, удостоивший и эту блаженную, собравшую нас сегодня, предпринять и совершить подвиг, победить и быть увенчанной, да удостоит и нас всех вообще возможности, совершив настоящую жизнь согласно с Его повелениями и заповедями, войти в тот день в обители этой святой и насладиться бессмертными благами, которых да сподобимся все мы, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу слава, со Святым Духом, во веки. Аминь.

ПОХВАЛА
египетским мученикам [66]

В богоборном Египте — изобилие мучеников, так что и другие страны он наделяет ими. — Мощи святых лучше оружия ограждают город от видимых врагов и Самого Бога разгневавшегося могут преклонить на милость. — Тяжесть мучений. — Мучители, при всем неистовстве, не только не похитили душевных сокровищ мучеников, но даже умножили их. — Диавол умножал мучения, чтобы одолеть подвижников, а Бог попускал это, чтобы более прославить их. — Страдания мучеников в рудниках, самые тяжкие по существу дела, легки для них по их душевному настроению. — Увещание — взирая на мучеников, не искать в этой жизни наслаждений, но трудами и скорбями снискивать блага вечные.

БЛАГОСЛОВЕН Бог: и из Египта — мученики, из богоборного и безумнейшего Египта, откуда — безбожные уста, откуда — богохульные языки, из Египта — мученики, и не в Египте только, и не в ближайшей и соседней стране, но и повсюду во вселенной! Как при урожае земных произведений жители городов, видя, что плодородие превышает потребности обитателей, отсылают и в иностранные города, чтобы показать и собственное дружелюбие и вместе при избытке в этом легче приобрести себе от них то, в чем сами имеют нужду, — так поступили и египтяне с подвижниками благочестия. Видя, что у них, по благодати Божией, великое изобилие, они не заключили в своем городе этого великого дара Божия, но распространили по всей земле свои благие сокровища, показывая свое братолюбие, прославляя общего всех Владыку, возвышая свой город перед всеми и представляя его митрополией всей вселенной. В самом деле, если пустые и маловажные случаи и услуги, полезные нам только для настоящей жизни, могли доставить многим городам такую честь, то не более ли всего справедливо, чтобы достиг этого преимущества перед всеми тот город, который наделил других не чем–либо из этого временного и тленного, но мужами, доставляющими и по смерти великую безопасность ставшим их уделом городам? Подлинно, тела этих святых ограждают у нас город тверже всякой адамантовой и несокрушимой стены, и, подобно высоким скалам, расположенным со всех сторон, не только отражают нападения этих чувственных и видимых врагов, но и козни невидимых бесов, и все коварство диавола ниспровергают и разрушают с такой легкостью, с какой сильный муж ниспровергает и бросает вниз игрушки детей. Остальные употребляемые людьми средства, как то: стены, рвы, оружие, войска, и все, что придумывается для безопасности жителей, врагам возможно отбить при помощи других, больших и сильнейших средств, находящихся у них; но когда город ограждается телами святых, тогда враги, хотя бы истощили бесчисленные богатства, не в состоянии будут противопоставить имеющим эти тела городам никакого подобного орудия. И не только против козней людей и против коварства бесов полезно нам это сокровище, возлюбленный, но если бы прогневался на нас и общий наш Владыка за множество грехов, то, предложив в защиту себя эти тела, мы скоро сможем преклонить Его на милость к городу. Если совершившие великие подвиги при праотцах наших, предлагая в защиту имена святых мужей и прибегая к наименованию Авраама, Исаака и Иакова, получали некоторое утешение, а от воспоминания этих имен получали великую пользу, то много более мы, предлагая в защиту не имена только, но и самые тела подвизавшиеся, в состоянии будем преклонить Бога на милость, снисхождение и благоволение. А что слова наши не хвастовство, знают многие и из здешних жителей и из пришельцев с других мест; (они знают) какова сила этих святых и подтвердят сказанное, изведав на собственном опыте дерзновение их перед Богом; и весьма справедливо, — потому что они не как случилось боролись за истину, но так мужественно и сильно противостояли стремительному и невыносимому насилию диавола, как будто боролись в каменных и железных, а не в тленных и смертных телах, как будто уже преставлены были к бесстрастному и бессмертному естеству, не подверженному горьким и прискорбным бедствиям телесным. Палачи, подобно каким–то диким, лютым и свирепым зверям, окружив со всех сторон тела мучеников, прокапывали ребра, терзали плоть, открывали и обнажали кости, и ничто не останавливает их в жестокости и бесчеловечии; но и коснувшись хребта и внутренностей, и проникнув до самых внутреннейших частей, они не доискались до того, чтобы отнять скрытое в них сокровище веры, и испытали то же, как если бы какие–нибудь враги, осадив царственный город, наполненный великим богатством и содержащий достаточно сокровищ, разрушив его стены и подступив к самым казнохранилищам, выломали двери, уничтожили запоры, раскопали пол и, переискав все, не смогли ограбить и унести богатства его. Таковы сокровища души: они не предаются при страданиях телесных, когда душа твердо хранит их, но хотя бы кто растерзал самую грудь и, схватив сердце, разрывал понемногу, и тогда она не выдаст сокровища, однажды вверенного ей верой. Это — дело всеустрояющей благодати Божией, которая может и в слабых телах совершать дивное. Но вот что еще удивительнее: столь много неистовствовавшие не только не похитили ничего из скрывавшихся у мучеников сокровищ, но и побудили мучеников хранить их с большей твердостью и сделали самих их более славными и богатыми. Не душа уже только, но и самое тело их стало причастным большей благодати, и не только не потеряло, после частых терзаний и рассечений, той крепости, которую имело, но и приобрело большую и высшую. Что может быть удивительнее этой победы, когда (враги) не смогли победить тех, которых держали и имели в своих руках, и связавши терзали по своей воле, а напротив сами жалким и несчастным образом были побеждены ими? Они воевали не против них, но против обитающего в них Бога; а всякому известно, что воюющему с Богом вполне необходимо потерпеть крайнее поражение, неся наказание за одно лишь начинание.

2. Таковы победы святых. Если же столь удивительны и необычайны их состязания и подвиги, то что сказать о наградах и венцах, уготованных им за их терпение? Они стояли не до этих только мучений и не здесь прекращали свое течение, но поприще их простиралось еще далее: лукавый бес ожидал, что он свалит подвижников увеличением мучений, а человеколюбивый Бог попускал и не препятствовал, чтобы и неистовство неверующих показать всем более очевидно, и для подвижников сплести светлейшие и многочисленнейшие венцы. И как было с Иовом, что лукавый бес просил у Бога больших мучений против него, надеясь увеличением бедствий преодолеть доблестного подвижника благочестия, а Бог попускал и соизволял на эти лукавые просьбы, делая подвижника своего еще более славным, — так точно было и здесь. После того как (бес) свирепее всякого зверя растерзал тело их со всех сторон и обагрил язык и уста свои, если не кровью святых, то бесчеловечными и жестокими своими приговорами, он отошел, побежденный их терпением, достаточно насытившись и пресытившись этим бесчеловечным пиршеством. Смотри, каково было терпение святых, которое своими страданиями насытило такую ярость. Но он опять напал, с неистовством возобновив борьбу и стараясь иной жестокостью превзойти всех зверей. Звери по природному влечению устремляются на такое пиршество, а насытившись удаляются, и потом хотя бы увидели тысячи тел, ни к одному из них не прикасаются; а этот и устремлялся на такую пищу по лукавству воли, и насытившись плотью их, сплетает другие против них козни, предав святых продолжительнейшей и тягчайшей смерти: он приказал им постоянно работать в рудниках. О, безумие! Получив столь ясное доказательство их мужества и терпения, он этим способом надеялся преодолеть их. Итак, поселились со зверями святые, сожители ангелов, граждане небесные, уже вписанные в вышний Иерусалим, и пустыня наконец сделалась священнее всякого города. В городах каждый день дерзко исполнялись эти беззаконные и жестокие повеления, а пустыня была свободна от этой бесчеловечной повинности; судилища были исполнены нечестивых действий и преступных распоряжений, а пустыни имели гражданами праведнейших из всех людей, сделавшихся из людей ангелами, и пустыня состязалась с небом в добродетели обитавпшх в ней граждан. Мучение по свойству своему было самое жестокое, но по душевному расположению подвижников оно сделалось не трудным, легким и удобным. Им тогда казалось, что они видят во много раз больший свет, о котором сказано у пророка, что «свет луны будет, как свет солнца, а свет солнца будет светлее всемеро» (Ис. 30:26); этим светом, казалось им, они уже пользуются, так как нет, нет ничего светлее души, которая удостоилась потерпеть за Христа что–либо кажущееся для нас страшным и невыносимым. Они думали, что уже переселились на небо и ликуют с ангелами. И нужно ли больше было им небо и ангелы, когда Владыка ангелов — Иисус был с ними в пустыне? Если «где двое или трое собраны во имя» Его, «там» Он «посреди них» (Мф. 18:20), то много более Он был посреди них, как не только собранных тогда во имя, но и непрестанно мучимых за имя. Вы знаете, хорошо знаете, что нет другого наказания, жестокого более этого, и что осуждаемые на это наказание предпочли бы перенести тысячи других смертей, нежели терпеть тамошнее мучение. Осуждены были в рудники, где должны были выкапывать медь те, которые были сами часто драгоценнее золота и состояли из невещественного золота, выкапываемого не руками осужденных, но найденного ревностью верных мужей; работали в рудниках те, которые были исполнены несметных сокровищ. Они видели нечто и прискорбнее такой жизни и исполнение на самих себе тех повествований о великих мужах, которые Павел излагает, говоря о святых: «скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления; те, которых весь мир не был достоин, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли» (Евр. 11:37–38). То же было и при нашем поколении.

Итак, возлюбленные, зная, что и ныне и в древности, от начала рода человеческого, все друзья Божии наследовали жизнь печальную, трудную и исполненную бесчисленных бедствий, не будем и мы стремиться к жизни изнеженной, рассеянной и исполненной наслаждений, но к жизни прискорбной, трудной и исполненной скорбей и несчастий. Как борец не может посредством сна, лености и наслаждений достигнуть венцов, ни воин — трофеев, ни кормчий — пристани, ни земледелец — полного гумна, — так и верующий не может получить обетованных благ, проводя свою жизнь в беспечности. И не безрассудно ли было бы — во всех житейских делах полагать труды прежде удовольствия и опасности прежде безопасности, и притом когда от этих трудов ожидается небольшое и маловажное, а когда предстоит небо, почести ангельские, жизнь бесконечная, пребывание с ангелами и блага, которых невозможно ни представить умом, ни выразить словами, надеяться на получение их посредством беспечности, праздности и рассеянности душевной, не удостаивая их даже одинаковой с благами житейскими заботливости? Нет, увещеваю, не будем так худо заботиться о себе и о своем спасении, но, взирая на этих святых, доблестных и терпеливых подвижников, которые даны нам вместо светил, станем сообразовать свою жизнь с их мужеством и терпением, чтобы, по переселении отсюда, молитвами их могли мы увидеть их и приветствовать, и быть помещенными в небесные их обители, чего да сподобимся все мы благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу и Святому Духу слава во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
о святом священномученике Фоке,

и против еретиков, и на 141 псалом: «голосом моим к Господу воззвал я, голосом моим к Господу помолился» [67].

Перенесение мощей священномученика, призыв участвовать в празднестве. — Борьба с еретиками направляется не против людей, но против заблуждения, не губит людей, а лечит их. — Кротость Христа перед рабом первосвященника. — Обличение Иеровоама пророком — пример долготерпения Божия и урок людям прощать личные обиды. — Церковь всех призывает и, если увещания еретикам бесполезны, виной их развращенная воля. — Еретики перетолковывают Св. Писание себе только в погибель, не вредя ни Богу своими хулами, ни достоинству Писания. — Св. Писание не Отцу только усвояет имя Бог, но и Сыну. — Имя Господь не ниже имени Бог.

БЛИСТАТЕЛЕН был вчера у нас город, блистателен и великолепен не потому, что были в нем колонны, а потому, что был мученик, с торжеством прибывший к нам из Понта. Он видел ваше гостеприимство, и преисполнил вас благословением; он похвалил ваше усердие и благословил присутствовавших. Я назвал блаженными собравшихся и участвовавших в его благоухании, а отсутствовавших я назвал несчастными; но чтобы потеря их не осталась неисправимой, мы прославляем его опять в другой день, чтобы и отсутствовавшие по нерадению усердием удвоили благословение от мученика. Как я часто говорил, так и не перестану говорить: я не наказания требую за грех, но приготовляю врачевство для немощных. Ты отсутствовал вчера? Приди же хотя сегодня, чтобы тебе видеть его уходящим в собственное место. Ты видел его идущим через торжище? Посмотри его и плывущим по морю, чтобы обе стихии (воздух и вода) наполнились его благословением.

Никто пусть не уклоняется от этого священного торжества, — ни дева пусть не остается дома, ни жена пусть не задерживается в жилище; оставим город пустым и переселимся ко гробу мученика; ведь и цари ликуют вместе с нами. Какое же имеет оправдание частный человек, когда цари оставляют царские чертоги и сидят при гробе мученика? Такова сила мучеников, что она уловляет не только частных людей, но и носящих диадемы; она — посрамление язычников, она — порицание их заблуждения, она — погибель бесов, она — наше благородство и венец церкви, Я ликую вместе с мучениками и пляшу, вместо лугов взирая на их трофей, потому что вместо источников они источили кровь; кости их истощены, а память их юнеет каждый день. Как невозможно погаснуть солнцу, так и памяти мучеников, потому что сам Христос изрек: «небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мф. 24:35). Впрочем похвалы мученику отложим до удобного времени: и сказанного достаточно по причине усердия тех, которые должны были собраться и сделать блестящим день праздника. Как я вчера говорил, так и сегодня опять говорю: для мученика не будет никакой славы от присутствия многих, а вам благословение будет прибылью от присутствия при мученике. Как взирающий на солнце не делает этого светила более светлым, но освещает собственные глаза свои, — так точно и почитающий мученика не его делает более славным, но сам от него приобретает просвещающее благословение.

Сделаем же опять море церковью, вышедши туда со светильниками, соединив огонь с водой и воду наполнив огнем. Никто пусть не боится моря; мученик не боялся смерти, а ты боишься воды? Впрочем довольно сказали мы об этом предмете; предложим теперь вам и из прочитанного сегодня обычную трапезу. Хотя и стеснены ваши тела, но пусть окрыляется душа; я смотрю не на тесноту вашу, а на усердие. Приятно для кормчего волнующееся море, приятна и для учителя морем разлившаяся церковь; в этих водах нет ни солености, ни подводного камня, ни чудовищ, но море и влага, исполненная благоухания; здесь корабли, переплывающие не от земли к земле, но от земли на небо, содержащие в себе не деньги, не золото и не серебро, но веру, любовь, ревность и мудрость.

2. Итак, направим тщательно корабль, который никогда не погибает и не подвергается кораблекрушению. Но слушайте внимательно то, что говорится; псалом сегодня выводит нас на ратоборство с еретиками, не для того, чтобы свалить их стоящих, но чтобы восставить лежащих; такова именно наша война: не из живых она делает мертвыми, но из мертвых приготовляет живых, изобилуя кротостью и великим смирением. Я гоню не делом, а преследую словом, не еретика, но ересь, не человека отвращаюсь, но заблуждение ненавижу и хочу привлечь к себе (заблуждающегося); я веду войну не с существом, потому что существо — дело Божие, но хочу исправить ум, который развращен диаволом. Как врач, леча больного, не против тела воюет, но истребляет повреждение тела, — так и я, если буду сражаться с еретиками, то сражаюсь не с самими людьми, но хочу истребить заблуждение и очистить гнилость. Мне привычно терпеть преследование, а не преследовать, быть гонимым, а не гнать. Так и Христос побеждал, не распиная, но распятый, не ударяя, но приняв удары. «если Я сказал худо», говорит Он, «покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» (Ин. 18:23). Владыка вселенной оправдывается пред рабом первосвященника, приняв удары по устам, из которых исходило слово и укрощало море и возбудило из мертвых четверодневного Лазаря, от которых убегало зло, от которых разрешались болезни и грехи: это — чудо Распятаго. Имея силу послать молнию, поколебать землю, иссушить руку раба, Он не сделал ничего такого, но даже оправдывается и побеждает кротостью, научая тебя, человека, никогда не приходить в негодование, чтобы ты, хотя бы ты был распинаем, хотя бы получал удары, говорил то же, что Владыка твой:«если Я сказал худо, покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьешь Меня?» И посмотри на Его человеколюбие, как Он обиды рабов отмщает, а обиды Себе пропускает. Был некогда один пророк, обличал нечестивого царя и, пришедши, говорит: «жертвенник, жертвенник!» послушай (3 Цар. 13:2). Так как царь Иеровоам стоял, принося жертву идолам, то пророк пришедши обращает речь к жертвеннику. Что делаешь ты, пророк? Оставляешь человека и беседуешь с жертвенником? Да, говорит он. Почему? Так как человек стал бесчувственнее камня, то я оставляю его и беседую с этим, чтобы ты узнал, что камень слушает, а человек не слушает. Послушай жертвенник, послушай, и тотчас «жертвенник распался» (ст. 5). «Простер руку свою» царь, желая схватить пророка, и не мог согнуть ее (ст. 4). Видишь ли, что жертвенник слушал больше, нежели царь? Видишь ли, что он оставил разумного и беседует с неразумным, чтобы послушанием последнего исправить бесчувственность и злобу первого? Жертвенник сокрушился, а злоба царя не сокрушилась. Но посмотри на случившееся: царь протянул руку схватить пророка, и тотчас «одеревенела рука его» (ст. 4). Так как наказанием жертвенника он не исправился, то собственным наказанием научается послушанию Богу. Щадя тебя, я хотел излить гнев на камень, но так как камень не сделался для тебя учителем, то прими ты наказание. И простре руку свою, и тут же усше. Она стала затем трофеем пророка, и не мог царь согнуть ее. Где диадема? Где порфиры? Где латы? Где щиты? Где войско? Где копья? Бог повелел, и все это погибло; вельможи предстояли, не имея сил помочь, но сделавшись только зрителями удара. И простре руку свою царь, и усше; когда она сделалась сухой, тогда принесла плод. Посмотри на пример древа, бывшего в раю, и древа крестного. Как то древо, будучи цветущим, произвело смерть, а древо креста, будучи сухим, породило жизнь, так было и с рукой царя: когда она была цветущей, тогда производила нечестие, а когда стала сухой, тогда привела послушание; вот дивные дела Божии!

Но, как я говорил, когда сам Он получал удары, то не делал никакого зла ударяющему; а когда рабу его угрожала обида, то Он наказал царя, научая тебя за оскорбления Бога мстить, а оскорбления тебя самого пропускать. Как Я Мои оскорбления пропускаю, а за твои отмщаю, — так и ты за Мои отмщай, а свои пропускай. Но с напряжением обратите ко мне слух свой (ведь напряженный нужно иметь слух слушателям, когда время подвигов), чтобы вам в точности знать, как я связываю, как разрешаю грехи противников, как я ратоборствую и как поражаю. Если и сидящие на зрелище нагибаются, когда двое борются, напрягают свой взор, привстают на носки, чтобы видеть борьбу, исполненную стыда, чтобы видеть борьбу, которой подражать постыдно, — то гораздо больше должно нам внимательно слушать божественные писания. Если ты хвалишь борца, то почему сам не делаешься борцом? Если же ты стыдишься сделаться борцом, то для чего подражаешь похвале им? А здесь борьба не такая, но общая для всех и полезная как для говорящих, так и для слушающих. Я ратоборствую с еретиком, чтобы и вас сделать ратоборцами, чтобы вы, не только когда поете, но и когда разговариваете, заграждали уста их. Что же говорит пророк? «Голосом моим к Господу воззвал я, голосом моим к Господу помолился» (Пс. 141:1). Обрати внимание: ужели это слово кажется дающим повод к борьбе? Посмотри, как я сплетаю венец и предмет состязаний. Гласом моим ко Господу воззвах, гласом моим к Богу помолихся. Здесь призови ко мне еретика, присутствует ли он, или не присутствует. Если он присутствует, то пусть поучается от нашего голоса; а если не присутствует, то пусть узнает через вас слушающих. Впрочем, как я сказал, я не гоню его присутствующего, но принимаю его гонимого не вами, но собственной совестью, по словам сказавшего: «нечестивый бежит, когда никто не гонится» (Прит. 28:1). Церковь есть мать своих детей, которая и их принимает, и чужим открывает недра. Общим местом зрелища был ковчег Ноев, но церковь лучше и его. Тот принял неразумных животных и сохранил их неразумными, а эта принимает неразумных и изменяет их. Например: войдет ли сюда лисица — еретик, я делаю ее овцой; войдет ли волк, я делаю его агнцем, сколько зависит от меня; если же он не захочет, то это нисколько не от меня, а от собственного его неразумия. Так и Христос имел двенадцать учеников, и один сделался предателем, но не от Христа, а от собственной развращенной воли. Так и Елисей имел ученика сребролюбивого, но не по слабости учителя, а по нерадению ученика. Я бросаю семена; если ты — земля тучная, принимающая семена, то воздашь колос; а если ты — камень бесплодный, то это нисколько не от меня: будешь ли ты слушать, или не будешь слушать, я не перестану напевать тебе духовную песнь и поливать раны, чтобы мне не услышать в тот день: «лукавый раб! надлежало тебе отдать серебро мое торгующим» (Мф. 25:26–27). «Голосом моим к Господу воззвал я, голосом моим к Господу помолился».

3. Что говоришь ты, еретик? О ком говорит пророк, и кого называет он Господом и Богом? Об одном ведь лице речь. Еретики, перетолковывая Писания на свою голову и изыскивая всегда доводы против своего спасения, не чувствуют, как они толкают сами себя в пропасть погибели: и славословящий Сына Божия не делает Его более славным, и злословящий не причиняеть ему вреда, потому что бестелесное Существо не имеет нужды в нашем славословии; но как называющий солнце светлым не прибавляет ему света, и называющий его темным не уменьшает его сущности, а только в приговоре своем представляет пример собственной слепоты, так и называющий Сына Божия не Сыном, а тварью, представляет доказательство собственного безумия, а признающий (божественное) существо Его показывает собственное благоразумие; и ни этот не приносит Ему пользы, ни тот не причиняет Ему вреда, но один борется против своего спасения, а другой за свое спасение. Они, как я сказал, перетолковывая Писания, остальное пропускают, а ищут, не найдется ли где–нибудь основания, по–видимому несколько содействующего их болезни. Не говори мне, что причиной этому Писание; не Писание причиной, но их неразумие, подобно тому, как и мед сладок, однакож больной считает его горьким, но это не меду упрек, а жалоба на болезнь. Так и сумасшедшие не видят предметов, но это не вина предметов видимых, а извращенное суждение сумасшедшего. Бог сотворил небо, чтобы мы взирали на создание и поклонялись Создателю, а язычники обоготворили создание; но причиной не создание, а их неразумие, и как неразумный ни от кого не получает пользы, так благоразумный получает пользу и от самого себя. Что равно со Христом? Однако и от Него Иуда не получил пользы. Что негоднее диавола? Однако Иов получил венец. Ни Иуде не принес пользы Христос, потому что он был неразумен, ни Иову не повредил диавол, потому что он благоразумен. Говорю это для того, чтобы никто не осуждал Писания, но неразумие худо толкующих сказанное хорошо. Ведь и диавол беседовал со Христом от Писания.

Но виной не Писание, а ум, худо толкующий сказанное хорошо. Желая доказать, что Сын меньше Отца, еретики ходят, отыскивая странные выражения, и об этих именах: Бог и Господь, говорят, что Отец — Бог, а Сын — Господь, разделяют эти имена и приписывают имя Бог Отцу, а имя Господь Сыну, как настоящие делители Божества и раздаятели жребия. Приписывает ли Писание Сыну название: Господь? Это ли говорит оно? Разве ты не слышал, как псалом говорил сегодня к одному лицу: гласом моим ко Господу воззвах, гласом моим к Богу помолихся? Итак, оно называет его и Господом и Богом. Кто по твоему Бог — Сын, или Отец? Конечно скажешь, что эти имена принадлежат Отцу. Итак Сын — Бог, и Отец — Господь. Для чего же ты разделяешь эти имена, и одно там прибавляешь, а другое здесь отделяешь? И Павел (о, если бы ты слушал Павла и был блаженным!) говорит: «но у нас один Бог Отец, из Которого все, и один Господь Иисус Христос, Которым все» (1 Кор. 8:6). Он разве назвал Сына Богом? Но как? Господом. Что же, скажи мне, Бог важнее, нежели Господь, и Господь меньше, нежели Бог? Слушайте, прошу вас, с напряженным вниманием; если я докажу, что Господь и Бог — одно, что ты скажешь? Ты говоришь, что Бог больше, а Господь меньше? Послушай пророка, который говорит: «Господь, сотворивший небеса, Он, Бог, образовавший землю» (Ис. 45:18); Господь — небо, и Бог — землю; слова Господь и Бог употребил он об одном и том же лице. И еще: «слушай, Израиль: Господь, Бог» твой [68], «Господь един есть» (Втор. 6:4). Дважды — Господь, и однажды — Бог и сперва — Господь, потом — Бог, и опять — Господь. Если бы последнее было ниже, а первое выше, то о великом Существе он не употребил бы выражения меньшего прежде большего, но, сказав большее, удовольствовался бы и не прибавил бы меньшего. Поняли ли вы, что я сказал? Я повторю наставление, так как здесь не зрелище для показу, но поучение для душевного сокрушения, не для того, чтобы вы уходили отсюда безоружными, но чтобы возвращались вооруженными. Бог, говоришь ты, еретик, выше, а Господь — ниже? Я указал тебе на пророка, который говорит: «Господь, сотворивший небеса, Он, Бог, образовавший землю». Указываю тебе, еще на Моисея, который говорит: «слушай, Израиль: Господь, Бог» твой, «Господь един есть». Как един, если два имени, одно меньшего, а другое большего существа? Существо конечно не больше и не меньше себя самого, но равно и неразрывно. Господь Бог твой Господь един есть; вот я доказываю тебе, что имя Господь то же, что и Бог. Вообще же, если Господь ниже, а Бог выше, то какое должно быть имя Его: меньшее — Господь, или большее — Бог? Если он скажет: как имя Мне? то что скажешь ты, еретик? Скажешь, что Господь имя Сына, а Бог — Отца, как более свойственное? Но если я докажу тебе, что имя Господь меньшее служит отличительным Его именем, то что ты сделаешь? «Да познают, что имя тебе — Господь», говорит пророк. Разве он сказал: Бог (Пс. 82:19)? Хотя если имя Бог больше, то почему не сказал пророк: да познают, яко имя Тебе Бог? Если собственное Его и свойственное Ему имя есть Бог, а чуждое Ему, как низшее, есть Господь, то почему он сказал: да познают, яко имя Тебе Господь, имя малое, меньшее, низшее достоинства Его, а не сказал имя великое и высокое, достойное Его существа? Чтобы ты знал, что и это не есть малое, ни низшее, но имеет такую же силу: да познают, яко имя Тебе Господь, Ты един вышний по всей земли.

4. Но ты не отступаешь из сражения, а опять говоришь, что имя Бог — больше, а Господь — меньше? Итак, если я покажу, что Сын называется этим именем большим, что ты скажешь? Прекратишь ли сражение? Отстанешь ли от состязания? Признаешь ли свое спасение? Освободишься ли от безумия? Понял ты, что я сказал? Так как имя Господь приписывают Сыну, а Бог — Отцу, как большее, то, если я покажу тебе, что Сын называется этим большим именем — Бог, сражение окончено, — я покоряю тебя твоим оружием и на твоих крыльях становлюсь выше тебя. Ты сказал, что имя Бог больше, а Господь меньше; я хочу доказать, что меньшее не приличествовало Отцу, если Он был большим, и большее не приличествовало Сыну, если Сын был меньшим. Послушай пророка, который говорит: «сей есть Бог наш, и никто другой не сравнится с Ним. Он нашел все пути премудрости. После того Он явился на земле и обращался между людьми» (Варух. 3:36–38). Что скажешь ты на это? Будешь опровергать эти слова? Но не можешь, — истина остается блистающей собственным светом и ослепляющей глаза еретиков, не желающих верить ей. Хотя глубоко это состязание и велик жар, но слово это больше, превосходнее неудобства слушающих, и жар утоляется росой поучения; и если мы собираемся однажды или дважды в неделю, то слушателю не должно быть нерадивым. Когда ты выйдешь отсюда, и кто–нибудь спросит тебя: о чем беседовал учитель? — ты скажешь: против еретиков; если он скажет: о чем он беседовал? — и ты не найдешься отвечать, то стыд тебе величайший; а если ответишь, то уколешь его; если то будет еретик, исправишь его; если то будет нерадивый друг, привлечешь его; если невоздержная жена, вразумишь ее, — а отвечать ты обязан и жене: «жены», говорится, «в церквах да молчат. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают у мужей своих» (1 Кор. 14:34–35). Когда ты придешь домой и жена спросит тебя: что принес ты мне из церкви? — скажи ей: не мяса, и не вина, и не золота, и не нарядов, украшающих тело, но слово, умудряющее душу. Когда ты придешь к жене, то предложи духовную трапезу; скажи наперед, пока свежа память: насладимся духовным, а потом насладимся чувственной трапезой, потому что если мы так устрояем дела свои, то будем иметь Бога среди нас, и трапезу благословляющего, и нас увенчивающего. За все же это будем благодарить самого Отца, с Сыном и Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛА
всем святым, во всем мире пострадавшим [69]

Мученики равны ангелам; через мученичество смерть стала для человека приобретением и величайшее зло, нанесенное диаволом, премудрость Божия обратила в добро людям. — Мученичество — и ликование, и битва, более обычных сражений ужасная, при беззащитности мучеников. — Победа в нем безоружных над вооруженными. — Мученичество — лествица на небо; тяжесть мучений, несравнимая, однако, с величием награды за них: они и сами награда — общение в страданиях Христа, награждаются еще и в будущем веке. — Восхождение мучеников на небеса, к престолу Господа, принимающего их, как друзей. — Способы приготовления к мученичеству в мирное время. — Подвиги добродетели облегчаются мыслью о награде и сама — награда. — Сладость ночной молитвы. — Увещание всегда помнить о мучениках и украшать этим душу свою, как жилище Царя Небесного.

ЕЩЕ не прошло семи дней после того, как мы совершали священное торжество Пятидесятницы, и вот опять настиг нас лик мучеников, или — лучше — ополчение и воинство мучеников, ничем не уступающее ополчению ангелов, которое видел патриарх Иаков (Быт. 32:2), но подобное ему и равное. Мученики и ангелы различаются только именами, а делами соединены: ангелы обитают на небе, и мученики также; первые не причастны старости и бессмертны, и мученики будут иметь то же. Но те получили бестелесное естество? Что же? И мученики, хотя облечены телом, но бессмертным, или — лучше — еще прежде бессмертия смерть за Христа украшает тела их больше бессмертия. Не так светло небо, украшаемое хором звезд, как тела мучеников, украшаемые светлой кровью ран, так что, умерши, они сделали величайшее приобретение, и еще прежде бессмертия восприняли награды, получив от смерти венцы. «Не много Ты умалил его пред Ангелами: славою и честью увенчал его», говорит Давид о естестве человеческом вообще (Пс. 8:6); но и это малое Христос пришедши восполнил, осудив смертию смерть. Впрочем я не это доказываю, но то, что и этот недостаток, смерть, сделался приобретением, так как, если бы они не были смертными, то не сделались бы мучениками; если бы не было смерти, то не было бы и венца; если бы не было кончины, то не было бы мученичества; если бы не было смерти, то Павел не мог бы говорить: «я каждый день умираю: свидетельствуюсь в том похвалою вашею, которую я имею во Христе Иисусе» (1 Кор. 15:31); если бы не было смерти и тления, то он также не мог бы говорить: «радуюсь в страданиях моих за вас и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых» (Кол. 1:24). Итак, не будем скорбеть, что мы стали смертными, но будем благодарить, что смертью открыто нам поприще мученичества; через тленность мы получили возможность наград, отсюда имеем мы повод к подвигам. Видишь ли премудрость Божию, как Он величайшее из зол, верх нашего бедствия, введенный диаволом, т. е. смерть, обратил нам в честь и славу, ведя через нее подвижников к наградам мученичества? Что же? Будем благодарить диавола за смерть? Да не будет: не по его мысли — это добро, но дар премудрости Божией; он ввел, чтобы погубить людей и, возвратив в землю, отнять у них всякую надежду спасения, но Христос, взяв это, изменил, и через смерть опять возвел нас на небо. Поэтому никто да не осуждает нас, если я назвал весь сонм мучеников ликом и воинством, приписав одному предмету два противоположные названия; лик и воинство — названия противоположные, но здесь оба они соединились вместе: (мученики) шли на мучения с удовольствием, как ликующие, и вместе, как воинствующие, оказали всякое мужество и терпение и победили противников. Если посмотришь на существо событий, то эти события — сражение, война и ополчение; а если исследуешь смысл событий, то совершившееся — ликования, празднества, торжества и величайшее удовольствие.

Хочешь узнать, сколько эти подвиги, т. е. подвиги мучеников, ужаснее войны? Что ужасного в войне? С той и другой стороны стоят огражденные станы, блещущие оружием и озаряющие землю; со всех сторон пускаются тучи стрел, множеством своим помрачающие воздух; потоки крови льются по земле; везде в великом множестве, как колосья во время жатвы, падают воины, поражаемые друг другом. Теперь от них я переведу тебя к этому сражению. И здесь два ополчения, одно — мучеников, а другое — мучителей; но мучители вооружены, а мученики сражаются с обнаженным телом, и победа остается за обнаженными, а не вооруженными. Кто не изумится, что бичуемый побеждает бичующего, связанный — несвязанного, сожигаемый — сожигающего, умирающий — умерщвляющего? Видишь ли, как эти подвиги страшнее тех? Те, хотя и страшны, но происходят естественно; а эти превосходят всякое естество и всякий порядок вещей, чтобы ты убедился, что это — дела благодати Божией. Притом, что несправедливее этой борьбы? Что беззаконнее этих сражений? На войнах обе сражающиеся стороны бывают вооружены; а здесь не так, но один наг, а другой вооружен; также в борьбе обоим противникам позволяется действовать руками, но здесь один связан, а другой свободно наносит удары. Выбравши себе, как бы по тирании, право делать зло, а праведным мученикам предоставив терпеть зло, судьи таким образом нападают на святых, и даже и так не побеждают их, но после такой неравной битвы отходят пораженными; и бывает то же, как если бы кто вывел воина на сражение и, отломив острие копья его и сняв с него броню, приказал ему так сражаться с обнаженным телом, а он, подвергаясь нападениям и ударам и получая бесчисленные раны, поставил бы трофеи. Таким же образом и эти, выведя мучеников нагими, связав им руки назад и со всех сторон нанося им удары и язвы, были побеждаемы; а они, получая раны, ставили трофей победы над диаволом. Как адамант, поражаемый ударами, не поддается и не смягчается, а напротив сокрушает ударяющее железо, — так точно и души святых, при столь многих наносимых им мучениях, сами не терпели никакого вреда, а силу тех, которые били их, сокрушали и заставляли их удаляться с борьбы побежденными со стыдом и бесчестием после многих и нестерпимых ударов. Их привязывали к дереву и строгали бока их, проводя глубокие борозды, как бы распахивая землю, а не тело раздирая, так что можно было видеть открытые внутренности, обнаженные ребра, расторгнутые груди; и здесь не останавливались в неистовстве те кровожадные звери, но, сняв с дерева, растягивали их на железной решетке над горячими угольями, и можно было видеть опять зрелища, ужаснейшие прежних: двоякие капли падали из тел, льющейся крови и растопляемой плоти, — но святые, возлежа на угольях, как на розах, с радостью смотрели на совершавшееся.

2. Ты же, слыша о железной решетке (имеющей: вид лестницы). вспомни о мысленной лествице, виденной патриархом Иаковом, которая простиралась от земли до неба; по той нисходили ангелы, а по этой восходят мученики; на той и другой стоит Господь (Быт. 28:13). Не перенесли бы страданий эти святые, если бы не имели такой опоры. По той восходят и нисходят ангелы, а по этой, как всякому известно, восходят и мученики. Почему? Потому, что те «посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение» (Евр. 1:14); а эти, как ратоборцы и венценосцы, окончив подвиги, отходят наконец к Распорядителю подвигов. Впрочем, не будем просто слушать, когда говорится, что горячие уголья были подкладываемы под истерзанные тела, но представим, каково бывает нам, когда мы впадаем в горячку; тогда мы самую жизнь не считаем жизнью, досадуем, негодуем, раздражаемся, как малые дети, считая этот огонь нисколько не меньшим огня геенского; а они, не горячкой будучи объяты, но когда пламень со всех сторон осаждал их, и искры вторгались в их раны и терзали язвы их свирепее всякого зверя, тогда, как бы адамантовые и как бы видя это совершающимся в чужих телах, доблестно и с свойственным им мужеством стояли в словах исповедания, и оставались непреклонными во всяких бедствиях, блистательно обнаруживая и свое мужество и Божию благодать. Вы часто видите на рассвете солнце восходящим и бросающим багряновидные лучи? Таковы были тела святых, когда со всех сторон обливали их потоки крови, как бы багряновидные лучи, и озаряли тело их гораздо больше, нежели небо озаряется солнцем. Видя эту кровь, ангелы радовались, а бесы ужасались и сам диавол трепетал: то была не просто видимая кровь, но кровь спасительная, кровь святая, кровь достойная небес, кровь постоянно напаяющая добрые растения церкви. Видел эту кровь и ужасался диавол, потому что вспоминал о другой крови — Владычней; ради той текла и эта кровь, потому что с тех пор, как прободено ребро Владыки, ты видишь тысячи прободенных ребер. И кто не пойдет на эти подвиги с великой радостью, имея в виду приобщиться страданий Господних и сделаться сообразным смерти Христовой? Это — достаточное воздаяние, честь большая, награда превышающая труды, еще прежде царства небесного. Итак, не будем страшиться, слыша, что такой–то потерпел мученичество; но будем страшиться, слыша, что такой–то оказался слабым и пал, когда предстояли ему такие награды.

Если же хочешь слышать и о наградах будущих, то никакое слово не может представить их, — потому что «не видел того глаз», говорится, «не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9); а никто из людей не возлюбил Его так, как мученики. Впрочем потому, что величие назначенных благ превышает и слово и ум наш, мы не будем молчать о них, но, сколько возможно нам сказать и вам выслушать, постараемся, хотя неясно, изобразить вам блаженство, которое примет там мучеников; а ясно познают его только те, которые наслаждаются им на самом деле. Здешние жестокие и невыносимые страдания мученики терпят в течение краткого времени, а по отшествии отсюда они восходят на небеса, причем ангелы предшествуют им и архангелы сопровождают их, потому что не стыдятся подобных себе рабов и решились все сделать для них, как и те решились потерпеть все для Христа, своего Владыки. По восшествии на небо, сретают их все святые силы. Если тогда, когда приходят в город чужие ратоборцы, стекается весь народ отвсюду и, окружив их, рассматривает стройность их членов, — то гораздо больше тогда, когда восходят на небеса подвижники благочестия, ангелы сретают и все вышние силы стекаются отвсюду — видеть их раны, и, как некоторых героев, возвратившихся с войны и сражения с великими трофеями и после многих побед, радостно принимают всех их и приветствуют, потом ведут их с великим торжеством к Царю небесному, к тому престолу, исполненному великой славы, где херувимы и серафимы. Прибыв туда и поклонившись Седящему на престоле, мученики удостоиваются от Владыки гораздо большего благоволения, нежели от подобных себе рабов, потому что Он принимает их не как рабов (хотя и это величайшая честь, равной которой нельзя найти), но как друзей Своих: «вы», говорит Он, «друзья Мои» (Ин. 15:14); и весьма справедливо, потому что сам Он сказал еще: «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13). Так как они показали величайшую любовь, то Он дружески и принимает их, и наслаждаются они тамошней славой, соединяются с ликами (ангельскими), участвуют в таинственных песнопениях. Если они, еще находясь в теле, через общение в таинствах принадлежали к тамошнему лику, воспевая трисвятую песнь вместе с херувимами, как известно вам, посвященным в тайны, — то гораздо больше тогда, наслаждаясь сотоварищами по лику, они с великим дерзновением участвуют в тамошнем славословии. Не страшились ли вы мученичества прежде? А теперь не желаете ли мученичества? Теперь не сожалеете ли, что ныне уже не время мучений? Но будем и мы упражняться как во время мученичества. Они презирали жизнь, — ты презирай удовольствия. Они ввергали тела свои в огонь, — ты ввергай теперь деньги в руки бедных. Они попирали уголья, — ты погашай пламень похоти. Трудно это, но и полезно. Смотри не на прискорбное настоящее, а на приятное будущее, не на бедствия присущие, а на блага уповаемые, не на страдания, а на награды, не на труды, а на венцы, не на усилия, а на плату, не на скорби, а на воздаяния, не на горящий огонь, а на царство предстоящее, не на окружающих палачей, а на увенчивающего Христа.

3. Это лучший способ и удобнейший путь к добродетели — взирать не на труды только, но и на награды после трудов, — впрочем и не на них только самих по себе, Так, когда ты намереваешься подать милостыню, то обращай внимание не на издержки денежные, а на приобретение правды: «расточил, роздал нищим; правда его пребывает во веки» (Пс. 111:9); не смотри на оскудение богатства, но взирай на умножение сокровища. Когда постишься, то думай не об изнурении от поста, но о легкости, происходящей от этого изнурения. Когда бодрствуешь в молитве, то помышляй не об усталости, причиняемой бодрствованием, а о дерзновении, доставляемом молитвой. Так делают и воины: они смотрят не на раны, а на награды, не на поражения, а на победы, не на падающих мертвыми, а на увенчиваемых героев. Так и кормчие прежде волн видят пристани, прежде кораблекрушений — торговые выгоды, прежде бедствий на море — благополучие после мореплавания. Так делай и ты: представь, сколь великое дело — среди глубокой ночи, когда спят все люди, звери и скот, когда господствует глубочайшая тишина, тебе одному бодрствовать и дерзновенно беседовать с общим всех Владыкой. Сладок сон? Но нет ничего слаще молитвы. Беседуя с Богом наедине, когда никто не беспокоит тебя и не отвлекает тебя от молитвы, ты можешь во многом иметь успех; самое время — союзник твой для получения того, чего желаешь. Но ты поворачиваешься лежа на мягкой постели, и медлишь встать? Представь сегодняшних мучеников, которые лежали на железной решетке, где не постель была подостлана, но подложены горячие уголья. Здесь я хочу окончить речь, чтобы вы ушли с живым и свежим воспоминанием об этой решетке и памятовали о ней ночью и днем; хотя бы удерживали нас тысячи уз, мы в состоянии будем легко разорвать все и восстать для молитвы, если будем постоянно представлять себе эту решетку. Впрочем не только решетку, но и прочие страдания мучеников начертаем на широте нашего сердца. Так делающие свои домы великолепными украшают их со всех сторон разноцветной живописью, — так и мы на стенах души нашей нарисуем казни мучеников. Та живопись бесполезна, а эта приносит пользу; для этой живописи не нужно ни богатства, ни издержек, ни какого–нибудь искусства, но вместо всего достаточно приложить усердие и ум мужественный и бодрственный, чтобы посредством него, как бы посредством искусной какой руки, изобразить их мучения. Итак, нарисуем в душе одних лежащими на сковородах, других растянутыми на угольях, иных вверженными в котлы, других брошенными в море, иных скоблимыми, иных сгибаемыми на колесе, иных разбиваемыми об утес, иных борющимися с дикими зверями, иных низвергаемыми в пропасть, иных так, как каждому из них случилось окончить жизнь, чтобы, сделав разнообразием такой живописи жилище наше светлым. приготовить приличное пристанище для Царя небесного. Если Он увидит такие изображения в душе, то придет с Отцем и сотворит у нас обитель с Духом Святым; и будет, наконец, наша душа царским домом, и никакой непристойный помысл не сможет войти в нее, потому что воспоминание о мучениках, как бы какая живопись, постоянно будет сохраняться в нас и производить великий блеск, и Царь всего, Бог, будет непрестанно обитать в нас. Таким образом, приняв Христа здесь, мы по отшествии отсюда сможем быть принятыми в вечные обители, чего да сподобимся все мы, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым слава Отцу, со Святым и Животворящим Духом, во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
после землетрясения [70]

Любовь проповедника к своей пастве. — Благочестие жителей Антиохии. — Плоды перенесения бедствий. — Насколько верующие сделались лучше под влиянием покаяния, к которому побудило их землетрясение. — Утишение гнева Божия. — Пороки богатых навлекли это наказание, добродетели бедных — спасли город.

ХОТЯ нам болезнь воспрепятствовала участвовать вместе с вами в духовном торжесгве, но вас не привела в расслабление тяжесть путешествия. Хотя вы пришли сюда с трудом, утомленные и совершенно облитые потом, но словесное учение и мою болезнь обратило в здоровье и ваш труд облегчило песнопением. Посему и я, сам страдая болезнью, не связываю языка своего молчанием, и вы, утомленные, не отказываетесь слушать; но как только явилось слово, труд удалился, и как только открылось учение, утомление обратилось в бегство. Болезнь и труд принадлежат телу, а учение есть дело и врачевство души; но сколько душа выше тела, столько и дела ее предпочтительнее. Поэтому не только тогда, когда препятствует болезнь, но и когда встречалось множество и других препятствий, я не переставал быть в единении с вашей любовью, не отказался быть и сегодня на этом прекрасном празднике. Доселе мы были пригвождены к одру (болезни), но Бог не попустил нам совершенно истомиться от голода. В самом деле, как для вас голод — не слушать, так и для меня голод — не говорить. Так и мать часто, больная, соглашается лучше допустить, чтобы дитя кормилось ее грудью, нежели видеть его томящимся от голода; пусть же будет приведено в напряжение и мое (больное) тело. Кто не пролил бы охотно самую кровь свою за вас, мужей, пламенеющих таким благочестием, такой любовью к слушанию, и являющих такое раскаяние в краткое мгновение времени? Вы не знаете дня и ночи, но то и другое время обращаете в день, не воздух изменяя, а всенощными бдениями просвещая ночи; у вас ночи без сна, и власть сна превратилась, так как любовь ко Христу победила слабость естества. Вы освободились от условий телесного бытия человеческого, подражая силам (бесплотным), являя неусыпное бодрствование, постоянный пост, столь тяжелый труд путешествия, тяжелый труд по естеству, но отдохновение по произволению. Таков плод страха, такова прибыль от землетрясения, прибыль, никогда не утрачиваемая, прибыль, и бедных делающая богатыми, и богатых еще более обогащающая; она не знает бедности, не знает богатства. Случилось землетрясение, и удалило неравенства в жизни. Где теперь одевающиеся в шелковые одежды? Где золото? Все это исчезло, рассеялось легче паутины и оказалось мимолетнее цветов весенних. Но так как вашу душу я вижу приготовленной, то хочу предложить вам обильнейшую трапезу. Я вижу, что тела ваши утомлены, но душа цветет юностью. Обильны потоки вашего пота, но они очищают совесть. Если борцы проливают даже кровь свою за лавровые листья, которые сегодня даются, а завтра увядают, то гораздо более вам, вышедшим на поприще подвигов, должно не уклоняться от трудов добродетели и не ослабевать. Ваше собрание — венец для меня, и один слушатель из вас для меня равносилен целому городу. Некоторые наполняли чаши до верха, другие учреждали сатанинские пиршества, иные приготовляли обильную трапезу; а вы совершили такое всенощное бдение и очистили весь город шествием святых ног ваших, перемерив площадь шагами и сделав самый воздух святым. И воздух становится святым от песнопения, как вы слышали сегодня от Бога, сказавшего Моисею: «ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх. 3:5). Вы освятили землю и площадь, сделали город для нас церковью. Как бурный поток, протекая и несясь с великой стремительностью, низвергает все, так точно и поток духовный, «река Божия, веселящая город Божий» [71] (Пс. 45:5; 64:10), наполнился водами и очистил грязь нечестия. Нет ни одного развратного, или — лучше — если есть какой–нибудь развратник, то он исправляется. Он слышит голос, и душа его преобразуется; наступает песнопение, и нечестие удаляется, страсти корыстолюбия обращаются в бегство; если же не обращаются в бегство, то подобно тому, как дикие звери зимой скрываются в своих пещерах, так и невоздержная душа скрывается внутри, и подобно тому, как змеи от холода, сковывающего тела их, уходят в глубочайшие убежища, так точно и эти страсти, неблагородные и рабския, скрываются как бы в какую глубину. Без сомнения, и сами носящие в себе эти страсти стыдятся их: хотя они носят их, но уже мертвые. Вместо зимы для них служит наше песнопение. Достигает до слуха человека любостяжательного этот голос — и он, если не истребляет страсть, то умерщвляет эту страсть; достигает до слуха человека развратного и гордаго — и он, если не умерщвляет сладострастие и гордость, то скрывает это сладострастие и гордость. А немаловажное дело, если порок не заявляет о себе открыто. Говорил я и вчера, что велики плоды от землетрясения. Видите ли вы человеколюбие Господа, потрясающего город и утверждающего душу, колеблющего основания и укрепляющего помышления, показывающего непрочность города и делающего сильной волю? Обрати внимание на Его человеколюбие: Он поколебал недолго — и утвердил навсегда; землетрясение — на два дня, а благочестие должно остаться на все время; не надолго вы опечалились, а навсегда укоренились. Я хорошо знаю, что от страха Божия благочестие ваше получило корень; и если будет успокоение от бедствия, то плод останется. Уже не будет больше терний, подавляющих его, и сильный дождь не затопит его; хорошо возделал вас страх, послужив мне союзником в слове. Я замолчу, но основания говорят; я замолчу, но землетрясение, громче трубы, возвышает голос, говоря: «щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив» (Пс. 102:8); — я пришло не для того, чтобы погребсти вас под развалинами, но чтобы укрепить вас. Так говорит землетрясение и восклицает: я устрашило вас, но не для того, чтобы огорчить, а чтобы сделать вас более внимательными к себе. Слушайте со вниманием эти слова: так как беседа становилась бессильной, то возгласило наказание; так как учение ослабевало, то прибыл на помощь страх. Это сказать вам кратко пришел я, и делаю свое дело: когда приведу вас в сокрушение, тогда и преподам вам учение, дабы это учение не было бессильно; нашедши камни и произрасшее терние, я очищаю ниву, чтобы потом бросать семена учения щедрой рукой. Потерпели ли вы какой–нибудь вред, опечалившись на краткое время? Вы сделались из людей ангелами, переселились на небо, — не по месту, но по нравам. А что я не льщу вам, говоря это, свидетельствуют дела. Чего не достает у вас для покаяния? Вы отринули ненависть, удалили низкие страсти, насадили добродетели, имели силу провести целую ночь в священном бдении с великой любовью и возвышенным настроением души. Никто не вспоминает о прибылях, никто не говорит о любостяжании, и не только руки чисты от грехов, но и язык свободен от беззакония и злословия; никто не оскорбляет ближнего, никто не идет на сатанинские пиршества; домы чисты, площадь омыта от нечистот, наступает вечер, и нигде сонмы юношей не поют театральных песней. Собираются сонмы, но не для разврата, а для добрых дел; и на площади можно слышать песнопения, и в домах сидят, одни воспевая псалмы, а другие — священные гимны; наступает ночь, и все идут в церковь, эту безмятежную пристань, тихое прибежище, свободное от волн. Я думал, что после первого и второго дня бессонница изнурит ваши тела; но теперь, чем более продолжается бдение без сна, тем более усиливается ваше усердие. Поющие у вас утомились, а вы оказываете юношескую бодрость; поющие у вас обессилили, а вы еще более укрепились. Где теперь, скажи мне, богатые? Пусть они узнают любомудрие бедных. Они спят, а бедные на земле не спят, но преклоняют колена, подражая Павлу и Силе (Деян. 16:25). Те пели и поколебали темницу, а вы поете и привели в недвижимое состояние колеблемый город. Окончания действий противоположны, но то и другое — для славы Божией. Он (Павел) поколебал темницу, чтобы потрясти душу неверных, чтобы разрешить темничного стража, чтобы возвестить слово Божие; вы же привели город в недвижимое состояние, чтобы прекратить гнев Божий; и то и это устроено различным образом, но я радуюсь, — не тому, что пришел в недвижимое состояние город, но тому, что он приобрел эту неподвижность при помощи ваших молитв, что ваши песнопения послужили для него основаниями. Свыше гнев, а снизу ваш голос; свыше нисходящий гнев удержан голосом, восходящим снизу. Отверзлись небеса, и произнесен был приговор, — изощренный меч; город должен был сравняться с поверхностью земли от неизбежного гнева. И ничего нам не потребовалось, кроме покаяния, кроме слез и стенаний, и все было прекращено; Бог изрек приговор, а мы прекратили гнев Его. Не погрешил бы тот, кто назвал бы вас защитниками и спасителями города. Где начальники? Где великие хранители? Поистине вы — и крепость, и стена, и охрана города. Те своим нечестием расшатали город, а вы своей добродетелью укрепили город. Если бы кто–нибудь спросил, отчего поколебался город, то, хотя бы никто не отвечал, несомненно, что это — за грехи, за корыстолюбие, за несправедливость, за беззаконие, за гордость, за похоти, за ложь. Кого же? Богатых. Также, если бы кто–нибудь спросил, отчего опять получил свою неподвижность, то несомненно, что это — за песнопения, за молитвы, за всенощные бдения. А это кого? Бедных. Поколебать город — их дело, а возвратить ему неподвижность — ваше, так что вы стали его спасителями и защитниками. Но здесь мы окончим слово, продолжая всенощные бдения и песнопения и воссылая славу Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
о предательстве Иуды [72]

Беседа произнесена в предместье Антиохии Дафны, и по некоторым особенностям слога некоторые исследователи относят ее к dubia. — В ней излагается кратко история предательства Иуды, о чем более подробные беседы смотри выше.

НЫНЕ Дафна [73] приятна и боголюбезна не потому только, что она источает прозрачнейшие потоки и питает прекраснейшие древесные ветви, но и потому, что заключает в себе необыкновенное растение — крест; ныне здесь поистине источник целомудрия, страшный для пифийского демона. Уже не для ног людей нечестивых расстилает она свою равнину, но для вас, благочестивых, предлагает свою рощу, подобие того вожделенного места, того сада, в котором совершилось дерзкое предательство Спасителя и насаждено было дело нашего спасения. Но я не знаю, о чем мне говорить при настоящем торжестве: торжество воздвигает язык мой обвинять Иуду, а человеколюбие Спасителя обращает уста мои к себе. И я объят и тем и другим: и ненавистью к предателю, и любовью к Господу; но любовь, будучи больше и сильнее, превозмогает ненависть. Посему, оставив предателя, прославлю Благодетеля, прославлю не столько, сколько Он достоин того, но сколько я могу. Как Он преклонил небеса и сошел на землю? Как наполняющий собой весь мир пришел ко мне, сделавшись ради меня подобным мне? Как Он избрал в ученики свои того, о котором знал, что будет Его предателем, и повелел врагу следовать за Собою, как другу? Как Он не смущался предательством, а заботился о спасении предателя? «Когда же настал вечер», говорит евангелист, Иисус «возлег с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня» (Мф. 26:20–21). Он предсказал о предательстве, чтобы предотвратить это беззаконие; но в предсказании не указал на лицо предателя, дабы не огласить беззакония ученика, которое еще не было известно совозлежащим. Видел ли кто такое человеколюбие Господа? Он и предается и любит предателя. Кто, испытывая презрение, милует презирающего? Кто, подвергаясь продаже, делает злого продавца участником своей трапезы? Кто щадит строящего козни? И ядущым им рече: аминь глаголю вам, яко един от вас предаст мя. Как человек, Он вкушал пищу, а как Бог, возвещал будущее; свойственное моему естеству Он делает ради меня. Когда же все ученики были поражены этими словами, и строго испытывали свою совесть, и время вечери обратилось у них во время скорби, когда каждый из них говорил: «не я ли, Господи?» (ст. 22), желая таким вопросом устранить от себя дурное подозрение, тогда Спаситель, врачуя души неблаговременно пораженных, ответом Своим открывает того, который дотоле был неизвестен. «Опустивший со Мною», говорит Он, «руку в блюдо, этот предаст Меня; впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться» (ст. 23, 24). Он жалеет того, кто не хотел жалеть себя самого; щадит того, кто не щадил собственной души своей; не хотел обнажать того, который давно уже обнажил себя, дабы и ему дать время для покаяния, и других учеников избавить от скорби; но от всего этого предатель нисколько не сделался лучше. Ему надлежало бы тотчас после этих страшных слов встать из–за стола, надлежало бы просить ходатайства о себе соучеников своих, надлежало бы обнять колена Спасителя и умилостивлять Его такими словами: я согрешил, человеколюбче, я согрешил, сделал беззаконие, продав людям за малую цену неоцененную жемчужину, я сделал беззаконие, променяв на небольшие деньги неистощимое богатство; прости меня, купившего себе вред и погибель; прости меня, у которого золото похитило разум; прости меня, злобно обольщенного фарисеями. Но он ничего такого не сказал и не подумал, а дерзким вопросом обнаружил бесстыдство души своей, сказав: «не я ли, Равви?» (ст. 25). О, бесстыдный язык! О, бесчувственная душа! Как бы не зная, он спрашивает о том, что сам замышляет, и думает укрыться от недремлющего ока. В душе он носил коварство, а языком произносил слово неведения; в уме совершал предательство, а устами, как он думал, прикрывал свой грех; употреблял такие же выражения, как и прочие ученики, а одинакового с ними нрава не имел; будучи волком по душе, говорил голосом овец. Что же ему Спаситель? «Ты сказал», отвечал Он. Великодушным ответом Он вполне разоблачил лицедейство нечестиваго. Христос мог бы сказать ему: что говоришь ты, бесстыдный и лукавый? Что говоришь ты, раб денег и истинный сообщник диавола? Ты дерзаешь притворяться незнающим? Ты дерзаешь скрывать то, что не может быть сокрыто? Разве Я не присутствовал Божеством при твоем злодеянии? Разве Я не видел оком Божества, как ты приходил к первосвященникам? Разве Я и отсутствуя не слышал, как ты говорил: «что вы дадите мне, и я вам предам Его» (Мф. 26:15)? Разве Я не знаю, за сколько ты продал Меня? Что же? И после обличения ты остаешься столь бесстыдным? Для чего ты стараешься утаить то, что намереваешься сделать? Предо Мной все открыто. Так мог бы отвечать Христос, но Он не отвечал так, а просто, незлобиво и кротко сказал: ты рекл еси, научая нас поступать таким же образом с нашими врагами. Однако и после такого обращения Иуда остался больным, не по небрежности врача, а по нерадению самого больного. Первый доставил все средства к спасению, а последний не хотел принять их, но, предавшись одному сребролюбию, полюбил больше золото, нежели Христа; и остался предан и верен подкупившим его. Иуда, подошедши, сказал Христу: «радуйся, Равви! И поцеловал Его» (Мф. 26:49). Необычен этот способ предательства, совершаемый посредством лобзания и приветствия. «Иисус же сказал ему: друг, для чего ты пришел?» (ст. 50). Для чего ты повелеваешь Мне радоваться, намереваясь огорчить Меня? Для чего ты льстишь словом, уязвляя делом? Для чего называешь Меня учителем, перестав быть учеником? Для чего злоупотребляешь правами любви? Для чего делаешь знак мира знаком предательства? Кому ты подражаешь в этом деле? Видел ли ты, чтобы так лобызала недавно ноги мои блудница? Видел ли, чтобы так преклонял колена предо Мной сотник? Видел ли, чтобы бесы так повергались предо Мной? Знаю, кто показал тебе путь коварного лобзания: диавол внушил тебе такие объятия, а ты, повинуясь злому советнику, исполняешь волю его; «друг, для чего ты пришел?» Исполняй гнусные условия, которыя ты заключил с фарисеями; скрепи документ продажи; подпишись под тем, что написано с твоих слов; предай Того, Кто сам желает быть предан; кроме ковчежца приобрети еще кошелек неправды; уступи место разбойнику, имеющему за свое исповедание получить то звание, которого ты лишил себя предательством. «Тогда подошли и возложили руки на Иисуса, и взяли Его» (Мф. 26:50). И исполнилось пророческое изречение: «окружили меня, как пчелы сот, разгорелись [74], как огонь в терниях» (Пс. 117:12); и еще: «множество псов окружили меня, тельцы тучные обступили меня» (Пс. 21:17, 13). О, незлобие, свойственное только одному Господу! На небе херувимы и серафимы, не дерзая взирать на чрезмерную Его славу, закрывают лица свои крылами, как бы руками; а на земле, когда руки беззаконных держали плоть Его, Он терпел. Видите ли, сколь долготерпеливого и человеколюбивого Владыки вы сделались рабами? Будьте же и вы к врагам своим, к подобным вам рабам, такими, каким, видите вы, был Господь к врагам Своим. И вы будете созваны на духовную вечерю; и вы будете совозлежать вместе с Владыкой: да не окажется же между вами кто–нибудь Иудой по нраву; все приступите в тишине и с миром; все прибегнем к Спасителю с чистой совестью. Он есть пост и пиршество верных, Он — питатель и пища, Он — пастырь и агнец. Ему слава во веки веков. Аминь.

Творения
св. ИОАННА ЗЛАТОУСТА,
считаемые сомнительными

Принадлежность нижеследующих бесед св. Иоанну Златоусту подвергается сомнению на основании главным образом особенностей слога.

БЕСЕДА В ПАМЯТЬ СВ. ВАССА

сказана об ужасах, и на слова: «научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мф. 11:29).

Поучение должно приносить пользу говорящему и слушающим, а мученик в похвалах людей не имеет нужды. — Ужас землетрясения и милосердие Божие к людям, даже возбудившим грехами своими гнев Его. — Разъяснение от лица Господа слов «кроток есмь и смирен сердцем» через противопоставление смирения Господа воплотившегося высокомерию людей и Его Божественной славы уничиженному Его состоянию, воспринятому добровольно, ради спасения людей, для научения их смирению. — Увещание к смирению и напоминание о праведном суде по смерти. — Изображение этого суда, притчи о неразумных девах и увещание воспользоваться настоящей жизнью для покаяния.

ТАК КАК на вас, христолюбивые, обыкновенно течет такой обильный источник поучений, и теперь чрез предваривших нас священников и учителей была уже предложена вам богатая духовная трапеза, то нам следовало бы придержать бедные росинки наших речей, тем более, что нас одолевает и долговременное телесное нездоровье, и слабость голоса, и притом еще заботы, одна за другой. Но так как и вас одолевает ненасытимая жажда слушать о божественном и вы побуждаете нас говорить, то, при помощи благодати Спасителя, предложим вашей кротости в кратких словах полезное и соответствующее времени. Думаю, прилично и для нас говорящих, и для вас слушающих — путем рассуждения приобретать для самих себя лучшее и полезное. Преподобный и многохвальный мученик и епископ Васс, сегодня составивший нам это торжество, уже обладает наградами за свои подвиги, вовсе не требует прибавления похвал от нас, но сам постоянно совершает о нас молитвы ко Господу, потому что чрез подвиг мученичества он и дерзновение пред Ним приобрел и получил от Него венец бессмертия, который Христос предуготовал и другим верующим. Обильны, по божественному апостолу, дары Владыки, Который и в древности раздавал дары мучеников искренно призывавшим Его, и особенно ныне, когда вскоре предстоит нам годичное воспоминание бывших ужасов и человеколюбивый гнев той страшной угрозы призывает нас к славословию. Мы видели поистине гнев, блистающий человеколюбием, когда опоясаны были страхом землетрясений, когда видели колебавшуюся тварь, когда потрясалась сильно земля, а Господь не оставлял Своего милосердия, когда мы ожидали горькой кончины, когда думали, что домы внезапно сделаются гробницами, когда, объятые землетрясением, мы не находили ни места, ни способа убежища, когда, достигнув полудня, не надеялись увидеть вечер, когда сверху висел меч, а снизу укреплялось с молитвой благотворение, когда народы единогласно взывали: помилуй, и Господь преклонился на милость, так как Он, взором потрясающий, рукой подкрепил трепещущую тварь. Но почему не сказать кратко: когда, «если бы Господь» Саваоф «не помог» нам, «вскоре вселилась бы в ад душа» наша (Пс. 93:17)? Подлинно, кого не изумляет величие человеколюбия Спасителя? Чьи умы не побуждает к благодарности то, что случилось тогда, и не только тогда, но и то, что после, и то, что случилось с нами недавно? Он потряс твердыни земли, поколебал основания зданий; дома кидало, как барки в волнах моря; только обратил Он взор судии, и мы все заколебались, подобно находящимся на воде.

Велик страх, но много больше страха Его человеколюбие. Поколебав тварь, Он не ниспроверг ее; потрясши все, не сравнял с землей, не лишил землю красоты тварей. Он поколебал кровли только для нашего памятования и не привел нам даже и отведать погибели. Такова бездна милосердия Его к нам! Даже и основания земли Он потряс, как пекущийся об нас, как любящий милосердно. Он видел нас преступными и преогорчевающими; видел любящими хищения; видел «присоединяющими дом к дому и село к селу приближающими, чтобы отнять что–нибудь у ближнего» [75] (Ис. 5:8); видел «не милующими [76] сирот и к суду вдовиц не прислушивающимися» (1:23); видел, как учители поступают вопреки тому, что говорят; видел, как ученики оскорбляют церковное благочиние зрелищными беспорядками; видел, как мы проводим жизнь в злобе и ненависти; видел, как мы коварство соединяем с ненавистью; видел, как мы бурями притворства топим простейших людей, как малые лодки; видел, как мы намеренно убиваем; видел, как мы обижаем, сколько можем; видел, как любовь терпит крушение, а обман благополучно плавает в море жизни; видел, как мы отвергаемся истины и прибегаем ко лжи; сказать кратко: видел, что мы служим более мамоне, нежели Господу, — и потряс землю, как наставника нам, детям, и явил нам чувства нежнолюбящей матери, которая часто, желая своего грудного младенца, без пути плачущего, отучить от такой привычки, сильно потрясает малую колыбель его, не для того, чтобы поразить, но чтобы устрашить малютку. Так точно и Владыка всех, держа в руке Своей вселенную, потрясает ее не для того, чтобы ниспровергнуть ее, но чтобы обратить к спасению живущих беспорядочно.

2. И пусть никто не укоряет нас, что мы сравнили Господа с нежнолюбящей матерью, когда сам Господь сравнил Себя с птицею, сказав в Евангелиях: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих, и вы не захотели!» (Мф. 23:37; Лк. 13:34). Итак, Человеколюбец поколебал бездушную землю, чтобы удержать одушевленную от беспорядочного движения; угрожал смертью телесной, чтобы мы остереглись от погибели душевной. Видишь ли, христолюбивый, как велико милосердие к нам Творца? Видишь ли угрозу, блистающую человеколюбием? Видишь ли милость, опережающую негодование? Видишь ли приговор, побеждаемый благостью? И это нисколько не странно: Он и ныне тот же кроткий и человеколюбивый Владыка наш, постоянно пекущийся о нашем спасении, Который в евангелиях ясно взывает, как было читано нам недавно: «придите, научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем» (Мф. 11:28–29). О, как велико снисхождение Создателя, а созданный не благоговеет! Придите, научитесь от Меня, когда сам Владыка приходил для утешения падших рабов. Таков к нам Христос: оказывает милость, когда следовало бы казнить грешника; когда следовало бы уничтожить род прогневавших Его, говорит виновным кроткие слова: «придите, научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем». Бог смирен, а человек высокомерен; Судия кроток, а подсудимый горд; Художник говорит голосом бедняка, а глина разговаривает, как царь. Приидите, научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем. Вас не убедило предшествовавшее, не пристыдило последующее и бывшее недавно, каким образом и тогда, и ныне, потрясши тварь, Он опять утвердил ее, помиловав. Итак, «придите, научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем», Он имеет не бич поражающий, но естество врачующее.

Придите и посмотрите неизреченное человеколюбие. Кто не любит господина, который не бьет? Кто не удивляется судье, который просит подсудимого? Тебя, конечно, поражает кротость этих слов: Я Создатель и люблю Мое дело; Я художник, и щажу, кого Я создал; если бы Я стал пользоваться Моими почестями, то я не избавил бы падшего человечества, и если бы ему, неисцельно больному, Я не дал легких лекарств, то оно не укрепилось бы; если бы Я не поступал с падшим благосклонно, то он умер бы; если бы только погрозил, он погиб бы; поэтому Я и обложу его, лежащего, пластырями благости; из сострадания премного уничижаюсь, чтобы восстановить падшего. Стоящий не может восстановить низверженного от его падения, если сам не спустит руки. «Придите, научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем». Не хвастаюсь Я словами, но делами доказал вам, что «Я кроток и смирен сердцем»; по тому, чем стал Я, пойми это. Посмотри на Мой вид, помысли о Моем достоинстве, и поклоняйся Моему ради тебя снисхождению; рассуди, откуда Я пришел и где беседую с тобой; имея престолом небо, Я стою на земле и говорю с тобой; горе Я прославляюсь, и (здесь), как долготерпеливый, не гневаюсь — «ибо Я кроток и смирен сердцем». Если бы Я, сын Царя, не был кротким, то не избрал бы Себе в матерь рабу; если бы Я, Творец невидимого и видимого бытия, не был кротким, то не пришел бы к вам; если бы не был кротким, то не допустил бы Я, Отец веков, обвить меня пеленами; если бы не был смиренным, то не принял бы Я, владеющий богатством всей природы, бедности яслей; если бы не был кротким, то не стал бы Я, на Которого не могут взирать даже херувимы, жить вместе с бессловесными; если бы не был кротким, то не принял бы Я, плюновением дающий свет слепым, заплевания из беззаконных уст; если бы не был кротким, то не перенес бы Я, освобождающий рабов, рабского заушения; если бы Я не был кротким, то не дал бы хребта моего на бичевание за пленников. Но почему Я не говорю о важнейшем? Если бы Я не был кротким, то не заплатил бы, когда другие должны страдать, а Я нисколько неповинен, за них смертного долга; но Я заплатил, чтобы и для тех, которые содержатся внизу во аде, разрешить приговор осуждения, так как Я не только Царь живых, но и Владыка умерших. Поэтому Я и прошел тот и другой путь домостроительства; явился человеком, был и мертвым на малое время, чтобы всем, и под землей сущим, уделить дар Моего нетления. Приидите, научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем. Уничижение Мое — от произволения, а не от естества; существо имею Я неприступное, помышление — постигающее все. Приидите, научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, а не достоинством; Я умерен по произволению, не по могуществу: по могуществу Я страшен для ангелов, по произволению смирен для людей. Приидите, научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем. Я говорю сообразно не с тем, что Я есмь, но беседую сообразно с Моим милосердием; больше власти Я люблю благость. Я, говорящий это тебе, Царь; велика сила Моя, но Я не поражаю твою немощь присущим Мне могуществом. Не говорю: приидите, научитеся от Мене, что Я — Владыка, Господь твари, «призирающий на землю, и она трясется» (Пс. 103:32), Который «измерил небо пядью и землю» держит ладонью [77] (Ис. 40:12), но: «Придите, научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем». Так Я кроток: ты согрешил, а Я потерпел бичевание; так добровольно Я смирен: пришел Я, Владыка, освободить тех, которые в рабстве, они же Меня, Освободителя, били по ланитам, и рабы распяли Меня, а Я, при этом, умоляя за них Отца Своего, говорил: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34), Итак, «Придите, научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем»; приидите, умоляю и прошу, не стыжусь умолять, предпочитаю призывать своих рабов, чтобы не быть вынужденным наказать, «Придите, научитесь от Меня» кротости прежде, нежели увидите от Меня страшное; придите, ныне Я врачую, а чрез краткое время требую отчета. Я ныне щажу, а мало спустя произношу приговор; ныне Я человеколюбив, а немного после явлюсь праведным Судией. «Придите, научитесь, ибо Я кроток и смирен сердцем». Или почтите кротость, или устрашитесь могущества. «Придите», предстаньте «пред лицем» Моим [78] «во исповедании», (Пс. 94:29), потому что такое смирение Мое ограничено известным временем.

3. Одна лишь настоящая жизнь, есть проявление Моего долготерпения; придет время, когда затворится дверь этой Моей благости; придет время, когда льющиеся слезы грешников не принесут пользы; придет время, когда отовсюду звучащие трубы объявят Мое второе пришествие, когда ангелы, пролетая всю землю, представят на суд мириады мертвых, когда будет поставлено Мне седалище судии и Я приду на горних силах, когда начала и власти будут сопровождать Идущего, когда светила царства Моего озарят весь мир, когда книги житейских дел каждого откроются, когда (настанет) точное исполнение законов и точный расчет за дела, когда подсудимый будет стоять, имея защитниками себе одни только дела, когда мысли будут обвинять и совесть обличать, когда злые духи (будут стоять), внимая словам Судии, когда печь будет ожидать приговора этого Судии, когда слово: помилуй, наконец, бесполезно взывающему. Итак, приидите прежде, нежели Я затворю двери Моего милосердия; прежде, нежели закончится скоро торжество жизни; прежде, нежели минует зрелище житейское, так как назначенный срок кончины — при вратах. Приидите прежде, нежели Я начну судить, — так как если Я предварю, воссевши производить суд, то уже не буду миловать. Поэтому Я и представил ясный пример неразумных дев, светильники жизни которых, не имевшие елея правды, погасли, — как заключены были для них двери брачного чертога, и как на стук их отвечал Я извнутри: «не знаю вас» (Мф. 25:12), предуказывая слово к грешникам на суде. Итак, братия, если мы научились из слов Спасителя благости Господней, то не будем невнимательны к Судии, человеколюбиво говорящему прежде суда, не потеряем времени раскаяния, облечем свои души добрыми делами и милостынями. Пусть каждый из нас приобретет уже себе необходимое для вечной жизни, а от пагубных дел отстанем. Если мы сохраним при добрых делах веру непоколебимой, то вместе с нами пребудет непоколебимой и тварь. Украсим наши души целомудрием, и приобретем себе прочно неоцененный перл чистой веры; прежде, нежели прекратится время нашей жизни, прежде нежели вид мира, и цвет славы, и все приятности земные уничтожатся, будем угождать неподкупному Судии. Сам Он говорит: «живу Я, говорит Господь: не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился и жив был» (Иез. 33:11). Если бы Он желал наказать грешника, то молчал бы; Он хочет миловать, и потому увещевает; щадит, и потому убеждает; Он устрашает тебя предсказанием, чтобы предотвратить от тебя действительную опасность. Когда Бог угрожает, то хочет спасти; а когда молчит, то предполагает наказать. Мы научены этому из примеров. Он угрожал ниневитянам, и пощадил; молчал о содомлянах, и наказал. Он приготовил венцы, если мы сами на себя не навлечем мучений. Он хочет упразднить геенну, закрыть темницу мрака, хочет весь свой гнев оставить для одного диавола, хочет сесть Судиею не для того, чтобы кого–либо наказать, но чтобы всех увенчать. Итак, имея такого Владыку, поспешно схватим, исполненный благости, голос, послушаемся говорящего: приидите, научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, чтобы нам удостоиться услышать и тот вожделенный и блаженный голос, который скажет: «приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам» (Мф. 25:34), которым да сподобимся наслаждаться все мы, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава во веки веков. Аминь.

СЛОВО
об апостоле Петре и пророке Илие

Почему священники должны противиться главным грехам. — Петру позволяется впасть в грех, чтобы был снисходителен к другим. — Илии Бог попустил впасть в грех, чтобы милосерднее был к другим. — Почему Бог предпочел людям людей, а не ангелов. — Обман языческих жрецов.

НЕМНОГО сегодня присутствующих с нами: какая причина этому? Мы совершаем память мучеников, а никто не пришел к нам. Не отдаленность ли пути была причиной их нерадения? Но, скорее, не отдаленность пути, а нерадение им воспрепятствовало. И как для ревностного и бодрого волей человека ничто не может служить помехой, так нерадивому и ленивому все может помешать. Мученики пролили свою кровь за истину, а ты не хочешь перенести и краткого пути? Они положили голову свою за Христа, а ты не желаешь даже выйти за город для Владыки? Владыка умер за тебя, а ты оказываешь нерадение к Нему? Ныне память мучеников, а ты предаешься лености и беспечности? Тебе надлежало придти и посмотреть, как диавол одолевается, мученик побеждает, Бог прославляется и церковь увенчивается. Но вот их предлог; я грешен, говорят они, и не могу придти. Да потому именно и приди, что ты грешен, дабы тебе не лишиться праведности. Кто из людей без греха, скажи мне? Но для того и существуют жертва и церковь, для того молитвы и посты, что есть много ран душевных: поэтому и найдено много врачебных средств против них, и против каждой раны душевной приготовлено соответственное врачевство. Ты имеешь церковь, приносящую жертвы, молитвы отцов, помощь Святого Духа, службы в память мучеников, сонм святых и многое такое, что может воззвать тебя от греха к праведности; но ты не прибег к молитве мучеников: какое же у тебя извинение? Никакого несчастия нет у тебя, и однако ты нашел препятствия к тому, чтобы показать единомыслие (с нами) по отношению к мученикам. Не житейские ли заботы удержали тебя? В этом еще больше вины. Малого часа ты не уделил Богу, чтобы потом пользоваться целым днем? Я грешник, скажешь, и не могу сделать этого. Но потому и приди, что ты грешник; или ты не знаешь, что и сами предстоящие пред жертвенником подвержены грехам, так как и они облечены плотью, сопричастны крови и составлены из костей, — что и мы сами, которые сидим на седалище и учим, подвержены грехам, хотя и не отчаиваемся в человеколюбии Божием и не приписываем Ему бесчеловечия, так как все мы — люди, составленные из одного и того же. И однако мы не перестаем учить, взирая на бездну человеколюбия Божия. Вы, согрешившие, даже не столь виновны, если приходите сюда, потому что вы учитесь, а мы чем больше имеем преимущества по сану, тем большему подлежим обвинению: иное дело — грешить учащемуся, а иное — учащему. И однако мы не отказываемся от этого, чтобы под предлогом смирения не предаться беспечности. И это произошло по распоряжению Божию, — что и сами священники подвержены грехам. А как это, послушай. Если бы сами учители и священники не грешили и не были причастны страстям житейским, то они были бы бесчеловечны и немилосердны в отношении к другим: посему Бог устроил, что и сами священники и начальники бывают рабами страстей, дабы в том, чем сами страждут, они оказывали снисхождение другим. И всегда, не только ныне, но и в древности, Бог устроял так, что тем, которым Он благоволил вверять церковь и народ, Он попускал подвергаться грехам, дабы они от своих падений делались человеколюбивыми к другим. Если бы сами они не грешили, то не стали бы оказывать никакого снисхождения к грешникам, но, сделавшись бесчеловечными, всех стали бы отлучать от церкви. А что это действительно так, и я говорю это не по догадке, постараюсь объяснить наглядным примером. Петру имели быть вверены ключи неба, и имело быть вверено множество народа. Что говорил ему Господь? «Что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Мф. 16:19). Петр был иногда слишком строг; а если бы он был и безгрешным, то какое снисхождение могли бы получить от него поучаемые им? Поэтому божественная благодать попустила и ему впасть в грех, дабы в том, чем сам он страдал, он был снисходителен к другим. И посмотри, кому она попускает впасть в грех: этому Петру, верховному из апостолов, непоколебимому основанию, несокрушимому камню, первому в церкви, необуреваемой пристани, непоколебимому столпу. Тот самый Петр, который говорил Христу: «хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя» (Мф. 26:35), Петр, который по божественному откровению исповедал истину: «Ты — Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 26:16), в ту ночь, в которую был предан Христос, когда вошел и стал у костра, чтобы греться, и когда, повествует евангелист, приступи к нему едина рабыня, глаголющи: и ты был еси «подошла к нему одна служанка и сказала: и ты» вчера был с этим человеком, — этот Петр отвечал: «не знаю Сего Человека» (Мф. 26:69, 72). Недавно ты говорил: «надлежит мне и умереть с Тобою», а теперь отрицаешься и говоришь: «не знаю Сего Человека»? О, Петр, это ли обещал ты? Еще не видел ты ни пыток, ни бичей, а только услышал слова ничтожной рабыни, и прибег к отрицанию. Ты, Петр, отрицаешься? Еще не было ни мучений, ни бичей, ни ударов, ни ярости, ни владык, ни изощренных мечей, ни изданных постановлений, ни угрожающих царей, ни приближающейся смерти, ни темниц, ни пропастей, ни моря и ничего подобного, и ты отрекся: не знаю человека? Опять рабыня говорит ему: и ты вчера был с этим человеком, а он отвечает ей: не знаю человека, о котором ты говоришь. Кто же тот, что говорит тебе: отрекись? Не из важных кто–нибудь, а женщина, притом привратница, отверженная, пленница, не заслуживающая никакого внимания, — она говорит: отрекись. О, необычайные дела! Рабыня заставила отречься Петра; блудница, подошедшая к Петру, смутила его веру; Петр, этот столп, не выдержал угрозы (рабыни), но, как только она сказала, и этот столп поколебался и эта твердыня потряслась. Кого видишь ты, Петр, что отрицаешься? Ничтожную рабыню и презренную привратницу; ее видишь и отрицаешься? И еще в третий раз сказали ему: и ты вчера был с этим человеком; он же отрекся и в третий раз.

Тогда наконец Иисус, взглянув, напомнил ему сказанное; и он, уразумев, начал плакать и каяться во грехе. Так человеколюбивый Господь попустил ему впасть в грех, зная, что он, как человек, подвергался человеческому; но, как я выше сказал, это устроено было потому, что ему имело быть вверено множество народа, чтобы он, оставаясь строгим и безгрешным, не был немилосерд к своим братиям. Он впал в грех, чтобы, помышляя о собственном прегрешении и прощении Владыки, оказывал другим милость человеколюбия, по божественному устроению, согласно с волей Божией. Таким образом попущено было согрешить тому, кому имела быть вверена церковь, столпу церквей, пристанищу веры: Петру, учителю вселенной, попущено было согрешить, чтобы это попущение послужило поводом человеколюбия к другим. Но для чего я сказал это? Для объяснения того, что и мы, священники, седящие на седалище и поучающие, связаны грехами. Потому и не вверено священство ни ангелу, ни архангелу, — так как они безгрешны, — дабы по строгости они внезапно не поражали молнией грешников из народа; но человеку, рожденному от человека, вверено это седалище, и он сам подвержен похоти и греху, чтобы, встретив какого–нибудь грешника, он вследствие собственных прегрешений был более человеколюбивым к этому грешнику. Подлинно, если бы священником был ангел, то он, встретив какого–нибудь прелюбодея, тотчас умертвил бы его, не будучи сам причастен такой страсти. Поэтому, если бы ангел получил власть священства то он не учил бы, но тотчас умертвил бы, так как, не будучи сам таковым, он воспламенялся бы гневом против такого человека. Но потому она вверена человеку, чтобы он, сознавая свои прегрешения и имея опыт, был снисходителен к грешникам и не раздражался гневом, и чтобы церковь не оскудела чрез такой образ действий.

2. Но что я ограничиваюсь Петром, излагая этот предмет, и ни одним словом не делаю перехода к другому лицу? Представим же теперь другого, именно Илию, пророка, земного ангела и небесного человека, ходившего по земле и управлявшего небесной колесницей, бывшего ростом в три локтя и достигавшего до великой высоты, поднявшегося до самых сводов небесных, повелителя вод, которого язык был хранилищем вод и ключем небес; он был и беден и богат, и простец и мудрец: беден потому, что ничего не приобретал, богат потому, что в устах своих содержал дождевые облака. И он был так строг к грешникам, что некогда молился, чтобы Бог не давал дождя. И что он говорил? «Жив Господь», говорит, «в сии годы не будет дождя, разве только по моему слову» (3 Цар. 17:1). Что делаешь ты, Илия? Что ты объявляешь? Помолись же Владыке, и таким образом исполни слова: жив Господь, аще будет дождь, точию от уст словесе моего. Где еретики, которые рассуждают о том, что Сын Божий молится? Несчастные, жалкие и бесстыдные! Вот Илия определяет; а Сын молится? Раб повелевает; а Владыка просит? Неужели, ты не уделишь Ему такой же чести, как Илие? Неужели не хочешь даровать Владыке такого же достоинства, как рабу? Илия не молится и не просит, а изрек слово истины и заключил небо. Молись же прежде ты, Илия. Но что же Илия? Знаю, говорит он, что Владыка мой послушает меня, потому что я делаю это по ревности. О, необычайные и дивные дела! Видишь ли Господа, побеждаемого благоизволением раба? Илия сделал это по великой ревности. Он видел много непристойных дел, видел блуд, царящий вместе с великим нечестием. Ночь обнимала всю вселенную; густейшее облако покрывало все; все погрязали во зле; было всеобщее кораблекрушение, не от воды, а от распутства; целомудрие изгонялось, а разврат торжествовал; добродетель преследовалась, а порок процветал; холмы, горы, покрытые лесом долины, пути, водохранилища и воздух осквернялись; солнце помрачалось от дыма, земля делалась нечистой, небо унижалось, все твари страдали от идолослужения; все блуждали, как во мраке, не вникая в существо тварей: видели камень, и поклонялись ему, как Богу; видели дерево, и также почитали его за Бога. Густейший мрак объял людей: видели Творца, и поклонялись тварям. Один только Илия обладал светильником добродетели, возвышаясь любомудрием, как бы сидя на вершине горы, и упражняясь в нем; он один имел светильник благочестия, хотя свет его никому не приносил пользы, потому что люди находились в бесчувственном состоянии и предавались идолослужению. Поэтому Илия выходил из себя, терзался, сетовал, говорил речи, но никто не слушал; он увещевал, но никто не переставал; наконец, побуждаемый ревностью, он хочет привлечь их и вразумить, чтобы, хотя истощаемые голодом, они обратились с молитвой к Создателю, чтобы голод сделался для них побуждением к благочестию. Ничто не может вразумить их, говорил он, кроме голода; таким только образом, стесняемые со всех сторон, они прибегнут к Творцу всех. Итак, что же Илия? «Жив, говорит, Господь, аще будет дождь, точию от уст словесе моего. Произнесено было слово пророка, и тотчас воздух изменился; небо стало медным, не природу свою изменяя, но будучи задержано в своей деятельности; стихии тотчас преобразовались. Слово пророка пало, как огонь, в недра земли, и вдруг все начало засыхать, все пустеть, все исчезать; тотчас увидели, как травы начали сохнуть, растения и деревья, плодоносные и бесплодные, находившиеся как на полях, так и при море: все сохло, всякого возраста одушевленные твари погибали, — и был плач детей, рыдание матерей и великое отчаяние. Произнесено было одно слово пророка, и посмотри, сколько оно сделало. Таким образом все умирало — дикие звери, скот, дети, взрослые, животные и все птицы, было всеобщее кораблекрушение, и бедствие объяло вдруг всю землю; никто не мог спастись, но все умирали от засухи, высыхали растения, источники, реки, озера, и все вообще погибало; всеобщее кораблекрушение объяло всю землю, но не от воды, а от засухи; небо сперва было связано, наконец, совсем заключено и совершенно изменило свойства свои. Итак, все умирало и погибало от гнева, нисшедшего свыше; а Илия не заботился ни о чем, потому что он был переполнен ревностью. Тогда погибал всякий и незрелый возраст. Что же делаешь ты, Илия? Пусть согрешили юноши: зачем же наказываются дети? Пусть согрешили люди: зачем же вместе с ними умирают животные? Ужели ты в такое облекся немилосердие? Ты не заботишься ни о ком из людей; ты не имеешь ни жены, ни детей; ты не обращаешь внимания на погибающих. Что же ему Бог? «Пойди», говорит Он, «и скройся у потока Хорафа, а воронам Я повелел кормить тебя там» (3 Цар. 17:3–4). Опять я с удовольствием стал бы говорить с иудеем, вызвав его на средину, чтобы показать ему, что закон уничтожал писанное в законе и сам в себе не заключал ни постоянства, ни праведности, так как он был не истиной, а тенью: там была тень, а здесь истина; там прообраз, а здесь самое дело. Илия, которого ты почитаешь, которого пришествия ты ожидаешь, о котором много ты говоришь, которого ты называешь пророком, — как он принимал пищу от ворона? Ворон по закону нечист; так закон объявил, что ворон нечист. Как же пророк принимал пищу от нечистого ворона? Если закон называл ворона нечистым, то, конечно, становился нечистым и тот, кто принимал пищу от ворона. Однако этого не было; нет, не могло быть; и Илия принимал пищу от ворона, не считая ни одного из созданий Господа нечистым. Потом, по прошествии некоторого времени, когда поток наконец высох, Бог посылает пророка для снискания пищи. «Пойди», говорит Он, «в Сарепту Сидонскую, Я повелел там женщине вдове кормить тебя» (3 Цар. 17:9). Это сделал Бог с особенным намерением. Так как Илия не знал того, что совершалось (он сидел в одном месте и не видел всеобщего бедствия, как все высохло, и озера, и источники, и реки, и растения, и дерева, молодые и старые, плодоносные и безплодные, находящиеся при источниках и при озерных водах, как погибали птицы, и все прочие животные, умирали дети, рыдали матери, не видел этого всеобщего бедствия), — то Бог воздвигает его и повелевает ему пройти огромное пространство земли оттуда до Сидона, чтобы Илия, увидев происходившее, обратился к Владыке с молитвой о даровании дождя. Таким образом, Бог посылает его в длинный путь не потому, чтобы Он не мог питать его там, но желая показать Илие бедствие, чтобы он помолился о дожде. Конечно, Бог мог сделать это и без него, но Он не хотел оскорбить своего раба, явив его виновником зол, а Себя самого — виновником благ, и ожидал молитвы раба. Однако тот не смягчился и этим, но впал в какое–то безумие и совершил путь, облеченный жестокостью и ни на кого не обращая внимания, потому что он был, как я сказал, переполнен ревностью. Для чего безумствуешь ты, Илия? Для чего облекся ты таким бесчеловечием? Подожди немного, и ты сам будешь обличен во грехе. За грехи жителей ты призвал засуху, заключил небо, надел узду на землю, остановил течение природы, и не хочешь помолиться о прекращении этого? Спустя немного времени и сам ты будешь обличен во грехе и получишь помилование от твоего Владыки, чтобы тебе сделаться более человеколюбивым к подобным тебе рабам.

3. Я стал сегодня говорить об этом для того, чтобы показать, что священником поставлен не ангел, но человек, рожденный от человека, дабы от безгрешного не были истребляемы грешники. Если бы священником был безгрешный ангел, то он немедленно наказывал бы согрешающих; потому и поставлен человек, дабы он был снисходителен к подобострастному, от собственных страстей получая напоминание о соучастниках своей природы. Потом мы изложили, что Бог попускал и великим мужам, которым вверял множество народа, впадать в грех и даровал им прощение, чтобы они, после того вразумившись этим, сами были более человеколюбивыми. Привел я в пример и Петра апостола, которому было попущено впасть в грех, но который покаянием изгладил этот грех по человеколюбию Божию. Теперь мы возвратимся к Илие и покажем бездну его великих дел, и то, как Бог желал оказать человеколюбие, а Илия не оказывал человеколюбия; Бог хотел послать дождь, но ожидал молитвы от раба. Что же? Илия прошел весь путь, пришел в Сарепту Сидонскую и увидел одну вдовицу, собиравшую дрова. Впрочем заметь любомудрие и веру Илии. Опять открылась другая бездна его добродетелей.

Не сказал он Богу: к кому Ты посылаешь меня? Зачем заставляешь меня переносить такие опасности и посылаешь меня ко вдовице на крайний голод? Разве нет других людей более богатых, которые в состоянии облегчить мою бедность? А я предпринимаю столь далекий путь, чтобы встретить вдовицу в самом средоточии бедствий, и не только вдовицу, но и бедную? Обрати внимание, как ничего такого не сказал слуга Божий, потому что надеялся на своего Владыку, который из невозможного делает возможное. «Пойди», сказал Он, «в Сарепту Сидонскую. И вот, там женщина вдова собирает дрова» (3 Цар. 17:9–10). Для чего же ты идешь дальше, Илия? Для чего прибегаешь к вдовице? Ты видишь преддверие бедности, — не спрашивай о степени нищеты; ты видишь вход (в обиталище) бедности, — не спрашивай о том, что есть внутри. Куда входишь ты, Илия? Ты видишь собирающую дрова, и просишь у ней пропитания? Однако он, имея залогом слово Владыки, пошел и вступил в беседу со вдовицей. Что же говорит он? «Дай мне немного воды напиться» (ст. 10). Видишь ли мудрость Илии, как он не вдруг начал с большего, но наперед с того, что менее дорого (стоило)? Не сказал он: дай мне хлеба, но: принеси ми воды. Прежде он просит воды, полагая, что, если она имеет воду, то может иметь и хлеб. Принеси ми, говорит, мало воды. Вдовица пошла и принесла ему, и он напился. И, таким образом получив надежду, он говорит: «возьми для меня и кусок хлеба поесть» (ст. 11). Она отвечает ему: «жив Господь Бог твой! у меня ничего нет печеного, а только есть горсть муки в кадке и немного масла в кувшине; и приготовлю это для себя и для сына моего; съедим это и умрем» (ст. 12). Что же Илия? «Пойди», говорит, «прежде сделай небольшой опреснок для меня и принеси мне; а для себя и для своего сына сделаешь после» (ст. 13). Что делаешь ты, Илия? Пусть будет так, ты хочешь хлеба; почему же требуешь себе особо и прежде? Не должен ли ты благодарить, если будешь есть вместе с детьми? Ты хочешь один быть сытым, а детей уморить голодом? Я хочу, говорит он, не уморить, а облагодетельствовать. Я знаю щедрость моего Владыки. Вдовица же не смутилась, не подумала ничего непристойного и не сказала: ты произвел этот голод, и остатками от голода хочешь напитаться у меня? Не сказала: ты прошел столько стран и пришел ко мне уморить голодом моих детей, будучи сам виновником голода? Но эта жена, достойная Авраама, пошла и сделала по слову пророка; и можно было видеть, как вдовица оказалась гораздо гостеприимнее самого Авраама. Тот, будучи богатым, угостил ангелов; а эта, ожидая смерти от голода, угостила пророка. Можно было видеть, как была презрена природа и почтено гостеприимство; можно было видеть, как отвергнута была утроба и принят пророк; весь сонм детей она положила во гроб, потому что, сколько зависело от произволения вдовицы, они уже мертвы, но по человеколюбию Божию продолжают жить и укрепляться в силах. Я не знаю, как мне восхвалить эту вдовицу: как она презрела детей и оказала гостеприимство, как не оцепенело самое естество ее, как не извратилась утроба, как не расторглись внутренности при виде целого сонма детей, имевших погибнуть от голода. Но она была выше всего этого и оказала гостеприимство пророку. Когда же пророк получил хлеб и вкусил, то потом воздал награду; вдовица посеяла гостеприимство, и тотчас пожала колос этого гостеприимства. Что говорит ей Илия? Жив Господь, «мука в кадке не истощится, и масло в кувшине не убудет» (ст. 14). И сделалась правая рука вдовицы точилом, а левая гумном и снопами, в нужде приносившими плод и по слову пророка питавшими вдовицу. Дом вдовицы стал точилом и гумном; не роса, не дождь, не весна, не осень, не лето, не зной, не сила ветров, не перемена времен, а только одно слово, сказанное пророком и притом произнесенное по его собственному решению, доставляет изобилие вдовице.

Потом отсюда, — скажу кратко, — пророк пошел к царю Ахааву. Я говорю теперь о великих делах его для того, чтобы ты, увидев его согрешившим, познал благодать Божию, исполненную человеколюбия. Итак, что же говорит ему Ахаав? «Ты ли это, смущающий Израиля?» Пророк отвечает ему: «не я, а ты и дом отца твоего» (3 Цар. 18:17–18). Видишь ли дерзновение пророка, как он обличил царя? Затем, когда он сидел на горе и пришел к нему пятидесятник и сказал: «человек Божий! царь зовет тебя: сойди», пророк отвечает ему: «если я человек Божий, то пусть сойдет огонь с неба и попалит тебя и твой пятидесяток» (4 Цар. 1:9–10). Потом в другой раз другой пятидесятник сказал: «человек Божий, сойди, царь имеет нужду в тебе» (ст. 11). И что же ему Илия? «Если я человек Божий, то пусть сойдет огонь с неба и попалит тебя и твой пятидесяток» (ст. 12). После того еще, когда он пришел на условленную молитву, то призвал нечестивых жрецов Ваала и сказал им: станем молиться, — и присовокупил: устройте особый жертвенник, и изберите два вола и возложите на дрова одного, и огня не подкладывайте, тоже и я сделаю; «и призовите вы имя бога вашего, а я призову имя Господа Бога моего. Тот Бог, Который даст ответ посредством огня, есть Бог» истинный (3 Цар. 18:23–24). Тогда нечестивые жрецы устроили жертвенник и начали призывать Ваала, говоря: «Ваале, услышь нас!» (ст. 26). Долго продолжалась их молитва, но никто не внимал им, ибо «не было ни голоса, ни ответа»; между тем Илия долготерпеливо ожидал, пока они молились. Когда же он увидел, что, не смотря на великое их старание, никто не слушал их, то, посмеваясь над ними, говорит, «кричите громким голосом, может быть, спит» бог ваш (ст. 27). Наконец, когда уже был полдень и уходило время, он говорит им: «теперь отступите, и я сотворю жертву мою» (ст. 29), — и устроил жертвенник, положил на него дрова и сказал: «принесите воды» вокруг алтаря, и принесли: «Повторите. И они повторили, сделайте в третий раз. И сделали в третий раз» (ст. 34). Но обрати внимание, почему Илия делает и это. Потому, что обман обыкновенно присвояет себе свойственное истине, как, например, поступают распутные женщины, предупреждая и называя блудницами честных женщин, чтобы те не имели чем наоборот укорить их.

4. Впрочем, Илия и при этом случае поступает мудро. Почему? Но я хочу сказать то, чему сам я был очевидцем. В жертвенниках идольских бывают отверстия в нижней части жертвенника, а под ним устрояется незаметная яма; в этой яме скрываются совершители обмана и чрез те отверстия снизу вверх извергают огонь на жертву, так что многие обманываются и считают этот огонь небесным. Поэтому и Илия, дабы не подозревали его в совершении чего–нибудь подобного, налил воду для того, чтобы вода обнаружила, если есть отверстия, так как где вода находит отверстие, там она непременно не останавливается, а уходит. Итак, он наполнил водою жертвенник и стал молиться, говоря: «послушай меня, Господи, огнем ныне», ты послушал меня водою, «послушай меня огнем» [79] (ст. 37). И вот, когда он призывал Его, огонь внезапно нисшел с неба и сжег жертву, и камни, и воду поглотил огонь (ст. 38). Что же говорит он народу? «Схватите пророков Вааловых, чтобы ни один из них не укрылся. И схватили» и умертвили их, (ст. 40) числом четыреста пятьдесят жрецов Ваала и четыреста дубравных. Услышала о случившемся Иезавель, жена Ахаава, «и послала к Илии сказать: пусть то и то сделают мне боги, и еще больше сделают, если я завтра к этому времени не сделаю с твоею душею того, что [сделано] с душею каждого из них» (3 Цар. 19:2). Илия, услышав это, обратился в бегство. Где же Илия, столь высокий и великий? Моя цель — показать, что и он впал в грех; говорю: в грех, не осуждая праведника, но желая показать спасительный урок, чтобы ты, когда увидишь праведников согрешившими и однако не отчаивающимися о себе, но сподобляющимися человеколюбия Божия, то, если и сам согрешишь, сильнее надеялся на спасение. Когда Иезавель сказала: сия и да сотворят ми бози, и сия да приложат ми, яко утро положу душу твою, яко же душу единаго от них, то Илия, услышав это, обратился в бегство и бежал сорок дней. О, чрезмерное малодушие! Услышал слово женщины — и обратился в бегство, находясь в пути сорок дней, — не один день, не два и не три, но, как только слово этой женщины достигло до пророка, он от малодушия не знал, что делал, обратившись в такое бегство. Что с тобою, Илия? Ты заключил небо, и остановил дождь, явил власть над воздухом, призвал свыше огонь, заклал жрецов, говорил царю Ахааву: «ты развращающий Израиля и дом отца твоего»; ты сказал: «жив Господь, не будет дождя, разве только по моему слову»; ты сделал дом вдовицы гумном и снопами, повелевал стихиями, а услышав слова блудницы, обратился в бегство, и одна женщина отвела тебя в плен? Две твердыни были поколеблены женщиною: Петр устрашился рабыни, а этот — Иезавели, оба впали в одинаковые грехи. И бежал Илия сорок дней. Где же та ревность твоя, Илия, когда ты говорил: «жив Господь, не будет дождя, разве только по моему слову», когда ты обличал царя Ахаава, когда призывал огонь? Столько сделал ты, и не перенес слов одной женщины? Где та твердость твоя, когда ты не хотел молить Господа твоего, чтобы Он послал дождь на землю? Он ясными знаками говорил тебе: помолись Мне, Который, хотя и без тебя могу дать дождь, но не хочу этого, дабы ты, как был виновником зол, так сделался и начинателем дарования благ. Подлинно ты, Илия, сделал дело, исполненное жестокости; Бог сжалился над бедствием, потому что Он — Творец всего и Создатель всех, равно как и Промыслитель о всем; Он хотел смягчить твое бесчеловечие, но ты оставался при нем. Он говорил тебе: Я знаю происходящее бедствие, слышу вопли матерей, вижу рыдания детей, вижу истребление земли, которую Я создал, и хочу умилосердиться; но не желаю оскорбить тебя и без твоего решения послать дождь, чтобы ты, бывший виновником зол, не остался чуждым благ; Я оказываю тебе честь. О, человеколюбие Владыки, побеждаемое благоволением к рабу! Впрочем, он много думал о себе, как безгрешный; а теперь сам оказался впавшим в грех, так как Бог попустил это с намерением, чтобы он, получив сам снисхождение, не был жестоким к другим. И бежал Илия, говорится в Писании, «сорок дней» (ст. 8). Где те слова, которые говорил он к пятидесятникам, и которыми низводил огонь и сожигал их? Так Бог хотел показать, что и в то время, когда Илия совершал чудеса, не он сам собою действовал, но сила Божия; и потому, смотри, что происходит. Когда действовал Бог, тогда падали и цари, и начальники, и народ; а когда Бог отступил, то и женщина показалась страшною; Бог отступил, и природа человеческая была посрамлена. Между тем, после сорокадневного бегства, Илия пришел и спал в одном месте; к нему приходит Бог, попечительный и человеколюбивый Владыка к рабу и что говорит ему? Хотя Он знал, для чего тот пришел сюда, однако спрашивает: «что ты здесь, Илия?» (ст. 9) — намекая на его бегство, и как бы так говоря: ты убежал; где прежнее дерзновение твое? Научись же — не надеяться на самого себя. «Что ты здесь, Илия?». Илия отвечает, но одно имея в уме, а другое выражая словами. Что же говорит Илия? Господи, «пророков Твоих убили, разрушили Твои жертвенники; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее» (3 Цар. 19:10). А что ему Бог? Он тотчас обличает его. Не поэтому убежал ты, Илия, говорит Он, так как не ты один не поклонился Ваалу; и затем, обличая его, продолжает: «Я оставил семь тысяч [мужей], колени которых не преклонялись пред Ваалом» (ст. 18). Итак, Бог обличил его, что он не поэтому убежал, но убоявшись женщины. Одна женщина сделала изгнанником и беглецом столь высокого и великого мужа, дабы ты научился, Илия, когда совершаешь что–нибудь дивное, приписывать это не самому себе, но силе Божией. Видишь ли, как была посрамлена природа, когда отступила благодать? Илия бежал четыредесять дней. О, сила страха! О, чрезмерность малодушия! Бежал он не один день, не два, не три, но сорок дней, и удалился в самыя пустынныл места, не имея пищи, не запасшись съестными припасами, так как, переполнившись страхом, он не думал об этом, но стремился в места необитаемые. Слово женщины дошло до пророка, и подобно тому, как ветер, сильно ударяя в парус, стремительно несет судно, так и это слово женщины, достигнув до пророка, с великой стремительностью перенесло его в пустыню. Где же, Илия, прежнее твое дерзновение? Где устрашающие уста? Где язык, управлявший дождями? Где тот, который повелевал обеими стихиями, то заключал небо, то призывал огонь на жертву? Но, как я выше сказал, все это делал он по действию благодати: поэтому он и обличается от Бога. Видишь ли, как попущено было ему впасть в малый грех, чтобы облечься в целую одежду человеколюбия? Итак, Илия, наконец ты вразумлен; будь же человеколюбив, как Владыка твой, после того, как ты вразумлен и научен твоим Владыкой. Видишь ли, как Бог попустил впасть в малый грех столпам, оплотам и твердыням? Это для того, чтобы они в случае собственной безгрешности не отлучали всех от церкви, чтобы они, когда увидят какого–нибудь грешника и захотят оказать по отношению к нему немилосердие, вспомнили о собственной греховности, и оказали ему такое же человеколюбие, какого сами удостоились от Владыки. Это сказали мы не для осуждения праведников, но желая подготовить вам путь ко спасению, дабы вы, когда согрешаете, не отчаивались в своем спасении, припоминая праведников согрешавших, но при помощи покаяния не испытавших умаления своей чести. Мы сказали наперед об их добродетелях, а потом упомянули о грехах. Так и ты, если грешен, не оставляй церкви; и если праведен, также не оставляй ее, чтобы, имея всегда в памяти своей ведение писаний, ты оставался праведным, помня о царстве небесном и тех благах, которые уготовал Бог любящим Его: Ему подобает слава, с Сыном и Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

СЛОВО
о блаженном Аврааме

В церковных делах старость не препятствует. — Почему Авраам не открыл своей жене намерения принесть Исаака в жертву. — Внушается слушателям родительская любовь. — Великие дела Бог предзнаменовал per umbras.

ВИДЕЛИ ли вы юную седину и цветущую старость? Видели ли мужественного ратоборца, боровшегося с природой и своим сердцем? Видели ли мужа, который в глубокой старости крепче адаманта? Ослабела крепость его тела, но крепка сила его веры. Таковы дела служения церкви, что слабость тела нисколько не вредит бодрости веры; дряхлая седина, соединенная с окрыленной верой, служит украшением церкви, и этому особенно радуется церковь. Во внешних делах старец бесполезен и ни к чему не способен, но во всем заслуживает извинения, по слабости своей не имея возможности быть полезным в делах необходимых. Например старец не может ни выходить на войну, ни всходить на коня, ни бросать копья, ни обращать щита, ни переносить зноя солнца, ни выносить продолжительности путешествия, ни терпеть жестокости голода и тяжести тревог, но сидит в спокойном месте, находя себе оправдание в седине. То же можно видеть и на кораблях: старец не может ни управлять кормилом, ни рассекать морей, ни действовать веслом, ни поднимать парусов, ни бороться с противными ветрами, ни переносить жестокости холода, ни делать чего–нибудь другого подобного, но сидит в корабле, находя себе извинение в возрасте. То же можно видеть и у земледельцев: старец не может ни влечь плуга, ни проводить борозды, ни укрощать коней, ни удерживать силы мощных волов, ни выносить жара и сильного зноя и тяжести заступа, или чего–нибудь другого нужного в земледелии, но сидит дома, находя себе оправдание в седине. А дела церкви не таковы, — но когда состареются живущие добродетельно, тогда они становятся наиболее полезными, потому что здесь требуется не крепость тела, но сила веры. Таков был Авраам, ослабевший по телу, но сильный по вере. Он был стар, но в глубокой старости боролся с природой и воздвиг великие трофеи победы; был стар, но оказался крепче железа и тверже адаманта. Когда он был в юном возрасте, то не сделал ничего столь славного, но когда прошло время этого возраста, тогда он воздвиг трофей победы; он был в глубокой старости, но старость не была для него препятствием. Поэтому и Бог, зная твердость его, является ему и говорит: «пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе» (Быт. 12:1). Авраам послушался этих слов, хотя уже был стар и слаб телом, и не сказал сам в себе: куда пойду я в глубокой старости? Как оставлю дом отца моего и землю, в которой я родился, где у меня обилие богатства и знатные родители, где у меня драгоценное имущество и приятное общество друзей? Конечно, при настоящем случае он печалился, но не ослушался; как любящий отечество, он жалел оставить его, но как любящий Бога, повиновался и послушался. И удивительно то, что Бог даже не сказал ему, в какое место (идти), но умолчанием названия испытывал волю его. Если бы Бог сказал ему: я отведу тебя в землю, текущую медом и молоком, то показалось бы, что Авраам не голоса Божия послушался, но предпочел одну землю другой. Итак, Авраам вышел, не зная, куда он идет. Видишь ли седину, почтенную по делам? Таковы, как я прежде сказал, наши дела; ни бессилие старости не ослабляет их, ни время не разрушает их, потому что эта седина не в телах, а в душе; поэтому здесь и нет старости. Таким образом Авраам вышел, не взяв с собой ничего, но еще живя в шалашах; и не предавался неверию и не унывал, потому что имел верный залог — голос Звавшего. Он был бесплоден и не имел детей, равно как и Сарра, жена его, но по обетованию получил сына Исаака; когда отказывала природа, тогда даровала благодать; он получил достойную награду за послушание, но наперед не зная этого, потому что если бы он знал, то не сделал бы ничего достохвального. А дабы тебе убедиться, что он повиновался не для этой награды, посмотри, как он и тогда, когда получил повеление заклать сына, не противится повелению, но отвергает природу и предается любви к Богу, попирает свою утробу и не отступает от Призвавшего его. Что же сказал ему Бог? «Авраам! Он сказал: вот я. И сказал: возьми сына твоего, которого ты любишь, Исаака; и принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт. 22:1–2). Бог даже не объявил ему горы, и умолчанием о горе поверг его в большее уныние; однако ничто не смутило Авраама, или лучше, смутило его, как имевшего человеческие чувства, но не довело до греха; он обуревался волнами, как отец, но не утопал, как любящий Бога; внутренность его горела, но вера победила. Не говори, что Авраам нисколько не страдал; представь, в каком он горел пламени, терзаясь внутренно, и посмотри на его любомудрие. Он даже и Сарре не сказал о том, опасаясь, чтобы она не воспрепятствовала совершению таинства. Если бы он сказал ей, то она, вероятно, стала бы удерживать его, и сказала бы: куда ведешь ты сына своего, которого я получила сверх чаяния, которого получила за страннолюбие, которого Бог даровал мне в глубокой старости? Куда ты ведешь его? Куда берешь его? Никто не являлся тебе: как можно, чтобы Бог явился тебе и потребовал сына, которого Он дал мне сверх чаяния? Сам даровал и Сам же отнимает? Если Он дал его для того, чтобы отнять, то лучше было бы, если бы не давал, потому что не столько тяжело — не иметь, сколько — получить и потерять. Представь Сарру, разгорячившуюся, воспламенившуюся и растрогавшуюся по побуждению природы, утробу ее терзающуюся и сердце ее волнующееся; женщины чувствительны к этому, и чем она была нежнее и чувствительнее, тем более она стала бы возражать Аврааму, и воспрепятствовала бы жертвоприношению, и таинство не совершилось бы. Чего, в самом деле, не сделала бы Сарра, чтобы отнять сына своего? Она не могла бы допустить, чтобы сын, рожденный сверх чаяния, был умерщвлен, чтобы сын, дарованный ей в самой старости, был заклан, чтобы руки отца совершили детоубийство; не перенесла бы этого Сарра, но произвела бы великую ссору с Авраамом, а за ссорой неизбежно последовала бы какая–нибудь хитрость, а хитрость воспрепятствовала бы совершению таинства. Потому Авраам и не сказал жене, чтобы не произошло противоречия, чтобы от противоречия не дошло дело до ссоры, чтобы после ссоры не случилось раздора за сына, чтобы вследствие раздора за сына не замедлилось исполнение обещания, чтобы в случае замедления в исполнении обещания не употреблено было какой–нибудь хитрости, чтобы от хитрости таинство не осталось не совершившимся.

2. Но любомудрый Авраам, этот ратоборец, сражавшийся с природой, боровшийся с своим сердцем, вооружавшийся против природы, не ослушался, но, повинуясь повелению Божию, выслушал призвание и тотчас взял сына. С удовольствием останавливаюсь я на этих словах: «возьми сына твоего, которого ты любишь, Исаака; и принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт. 22:2); и взял Авраам Исаака, и осла, и двух рабов, и отправился. Потом, когда они дошли до некоторого места, он говорит рабам: «останьтесь вы здесь, а я и сын пойдем туда и поклонимся, и возвратимся к вам» (Быт. 22:5). Здесь Авраам невольно произнес пророчество, при помощи божественной благодати. Ты идешь заклать сына своего, и говоришь: возвратимся?

Так, стараясь скрыть это намерение от рабов, он делается пророком. И положил он дрова на плечи Исааку и, взяв огонь и нож, пошел на гору. Что же Исаак говорит отцу? «Отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой. Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?» Этот отвечает ему: «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой» (Быт. 22:7–8). Вот и второе пророчество. Не могу ни слов пройти, ни действий оставить без внимания. Представь эти имена, имеющие скоро потерять свое существенное значение. Тот называет его отцом, а он называет того сыном; в это время они были действительными именами, но потом имели потерять значение. Представь же, что чувствовал Авраам, когда Исаак, которого он намеревался заклать, называл его: отче. Как не распались его колена? Как не сокрушились его члены? Как он не смутился в уме, услышав это от сына Исаака? Однако он поднял и связал Исаака, и взял нож в правую руку, чтобы заклать сына своего.

О, десница, вооруженная против сына! Не знаю, как изобразить словом это событие. Как не оцепенела рука? Как не выпал нож из руки? Как он весь не ослабел и не изнемог? Как он мог стоять и смотреть на связанного Исаака? Как он тотчас же не пал мертвым? Как продолжали служить ему нервы? Как оставался в действии ум? Не знаю, как изобразить словом это событие. Вы, отцы и матери, соберитесь все, прострите руку, помогите моему слову; это дело превышает мои силы; простите мне, и подайте помощь сами. Часто иной имеет пять или шесть сыновей и дочерей; но когда один из них сделается болен, то отец ходит около его постели, целует глаза сына, ласкает его руки, считает день ночью и свет мраком, не потому, чтобы изменились стихии, но потому, что горечь печали не позволяет ему наслаждаться ими; расстилаются мягкие постели, подле больного сидят врачи и множество прислужников, а отец весь совершенно изнывает; имеет ли он великое богатство, оно становится ненавистным для него; имеет ли множество забот, оставляет их всех, не в силах будучи ободриться от удручения скорбью, — и весь мир кажется ему страждущим неисцельно этой болезнью. Равным образом и мать ходит вокруг, растерзанная, смущенная и вся в пламени, ища средств — разделить болезнь с сыном, или — лучше — принять на себя всю ее, чтобы страждущее дитя избавилось от болезни. Ничто для нее — настоящая жизнь, ничто для нее — будущая, но всего этого дороже представляется ей как бы принять на себя всю болезнь сына. Не знаю, как изобразить такое страдание. Представь же и Авраама, чувствующего то же самое, и однако любомудрствующего и повинующегося повелению; он попирал природу, и повеление (Божие) было могущественнее его сердца. Он чувствовал как человек, — что и прежде сказал я, — но любомудрствовал, как любящий Бога. И нужно было видеть Исаака, мученика живого и уже неживого, умершего и еще не умершего. По намерению отца он умер, а по человеколюбию Божию не умер. Он был прообразом и подобием Владыки; прообраз совершился — и за ним последовала истина. Затем Исаак связывается, но не закалается, потому что свыше нисшел голос, исполненный милости и человеколюбия, и удержал праотца, который был весь устремлен и готов на заклание, сказав ему: Аврааме, Аврааме, да не возложиши руки твоя на отрочища» Авраам! Авраам! не поднимай руки твоей на ребенка» [80] (Быт. 22:11–12). Почему не на отрока, а на ребенка? Почему он так уничиженно называет его? Потому, что это был человек; но нужен был Сын, а не ребенок, не раб, а истинный Сын Единородный, посланный к нам от Отца. «Не поднимай руки твоей на ребенка»; довольно совершил ты прообразование; пусть последует истина. И скрывая свое намерение от рабов, Авраам пророчествовал, а (теперь) он видит истину, сбывающуюся по словам его, — что именно он говорит? «Останьтесь вы здесь, а я и сын пойдем туда и поклонимся, и возвратимся к вам» (Быт. 22:5). Сказал он не то, что имел в уме; но случилось так, как сказал, а не так, как он думал. Рабов он оставляет для того, чтобы не быть принужденным поступить против воли Божией, чтобы они не подумали, что он, как старец, одержим какой–нибудь старческой болезнью, и не стали удерживать его стремления к жертвоприношению, говоря: что ты, господин, делаешь? Неужели ты хочешь заклать сына, рожденного по обетованию, возлюбленного, богодарованного, питателя в старости, наследника, преемника твоего, сына Сарры? Рассуди, что ты делаешь, посоветуйся с супругой, участницей рождения, претерпевшей болезни рождения сына, заколи прежде нас, а потом сына. Но мудрый старец не берет с собой рабов, которые могли помешать ему, а заставляет саму жертву нести дрова, чтобы она служила прообразом Спасителя, несущего крест. Неся их и беседуя, сын трогает сердце отца, но не отклоняет его от любви к Богу. Что он говорит? Отец. Представь, каково было это слово: отец. Ведь и мы, когда хотим заколоть ягненка или какое–нибудь другое животное и слышим его блеющего и взывающего к нам тихим, хотя и не членораздельным голосом, жалеем его и оказываем сострадание. Представь же, что сделала бы эта овца, если бы сказала слабому человеку: «Отец, вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения» (Быт. 22:7)? А здесь сам говоривший был в мыслях отца этой овцой, возбуждавшей в жреце сострадание. Авраам не учился у Христа, Который говорит: «кто любит отца или мать, или сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня» (Мф. 10:37), и между тем подражал Отцу, о Котором сказано: «Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас» (Рим. 8:32). Где есть овча? благоразумно спрашивает сын. Что же говорит отец? Бог узрит Себе овча во всесожжение, чадо; не слугу, а Сына. Этот был единородный, и Бог — единородный; этот нес на плечах дрова, и Христос нес на плечах крест; этот, не сделав никакого греха, имел быть заклан, и Сын Божий, не сделав никакого греха, был распят; этот был и заклан и не заклан, и единородный Сын Божий был и заклан и не заклан, и умер и не умер; этот по намерению умер, а в окончании события не умер, и Сын Божий по плоти умер, а божество Его осталось бесстрастным.

3. Бог, намереваясь совершить великое дело между людьми, всегда предупреждает и предначертывает его в тени, чтобы, когда явится истина, они не усумнились в ней, чтобы, имея в виду предшествующий образ, не остались неверующими истине. Например: пресвятая Дева имела родить; дело было невероятное, — как дева родит вопреки закону природы? Такое рождение не в порядке природы; кто от века видал, чтобы дева родила? Поэтому, чтобы иудеи не впали в великое неверие, Бог предупреждает и предначертывает эту истину в Сарре, чтобы, когда у них родится недоумение, как родила дева, они, вспомнив, сказали лучше, как родила Сарра, или — еще лучше — как родила девственная земля? Плуга еще не было; земледельца, который бы возделывал ее, не было; дождь не сходил; трава на ней не произрастала; борозды на ней проведены не были; она была не возделана, не принимала в себя семян; роса не увлажняла ее. Скажи же мне: как она, быв девственною, произрастила бесчисленные роды растений? Ты не можешь изъяснить этого события, но говоришь: так угодно было Богу. Таким же образом рассуждай и о Деве. Когда у тебя рождается недоумение, то старайся не исследовать того, что совершает Бог; не спрашивай, сообразно ли то с природой, когда действует Творец природы; не любопытствуй. Он сказал: «да произрастит земля» (Быт. 1:11) — и тотчас это слово проникло в недра земли, возбудило ее к рождению, и девственница рождает. Сначала было произнесено одно слово — и произросли бесчисленные роды растений, и земля получила свое украшение чрез это слово. И нужно было видеть, как земля пришла в движение, как явились птицы, рыбы, земные животные, луга, цветы, деревья, виноград, маслина и бесчисленные роды растений, рано приносящих плоды и поздних, находящихся на полях, при море, при озерах, при реках, при источниках, на горах. Действующим было одно слово, и земля получила свое благолепие. Как это? Объясни мне, иудей; но ты не можешь. Видишь ли, как заблуждение ниспровергается само собой? Слушай же внимательно. Когда Бог, как я сказал, намеревается совершить какое–нибудь дело, которое для людей может казаться невероятным, то предварительно представляет его образ и тень, чтобы истина, явившись внезапно, не повергла их в неверие. Так, надлежало придти Сыну Божию и крестить род человеческий, умертвить ветхого человека, обновить желающих этого, потопить грех, возвратить благословение, уничтожить проклятие, даровать оправдание и сделать людей ангелами; Ему нужно было принять блудного и сделать его сыном, как Он и сделал, нужно было взять недостойного земли и сделать его достойным неба. Это было великое и для многих невероятное чудо, — как одна и та же сущность умерщвляет человека и оправдывает, истребляет грех и возвращает истину; поэтому, дабы иудеи не говорили, что учение христианское есть басня, — как может, например, одна и та же вода и умерщвлять и оживотворять, как она, будучи одной водой, может производить два действия, — что предварительно совершает Бог, чтобы обличить бесстыдство иудеев? Сыны Израилевы в Египте изнемогали от трудов, угнетенные деланием кирпичей и другими работами, и с плачем и воплем взывали: кто избавит нас от рабства египетского? Погибаем мы, погибаем от тяжких трудов! Что же? Бог услышал их и посылает Моисея, вооружив его знамениями и чудесами. Моисей пришел и принес казни на фараона; навел войско злой саранчи, повелел мошке — и она явилась, воду превратил в кровь, произвел воспалительные струпы на людях и четвероногих; потом, когда фараон после этих казней не покорился, Бог навел наконец смерть на первенцев; затем, — скажу кратко (потому что нужно сократить речь, дабы, распространяясь об этом, не оставить неисполненным обещания), — они вышли из земли египетской и пришли к морю. Фараон погнался за ними с множеством колесниц и коней; и когда израильтяне увидели это ополчение, то устрашились. Уже пришли они к берегу моря, и говорит Бог Моисею: «что ты вопиешь ко Мне?» (Исх. 14:15) — хотя Моисей ничего не говорил. Но Я — Бог, говорит, Который слышу не только то, что исходит из уст, но знаю и то, что в сердце, дабы ты знал, что молитва состоит не в воплях, а в душевном настроении. «Что ты вопиешь ко Мне?» Уста Моисея не говорили, но сердце взывало; молитва должна быть от доброго сердца, а не состоять в сильном вопле. «Что ты вопиешь ко Мне? Подними жезл твой и простри руку твою на море», и пройди ты и весь Израиль (Исх. 14:16). И простер Моисей жезл, который был в руке его, и ударил по воде, и бурные потоки вод обнажили сушу, забыв о своей природе. Когда повелевает Бог, то и эта стихия забывает о собственной природе, и обуздывает свою деятельность. Море, как преданный раб, увидев служителя Господня, повиновалось и покорилось из благоговения не к сухому дереву, но к Тому, Кто имел быть распят на древе. Оно увидело образ и тотчас уразумело истину — и отступило. Пройди, говорит Бог, ты и весь народ израильский. И прошел он сам и весь Израиль; а за ними последовали и египтяне, преследовавшие их — фараон и колесницы его, и всадники. Потом, когда сыны израильские прошли, вода надвинулась и покрыла египтян. Скажи же мне, иудей, спрашивающий, как вода в крещении производит два действия, одного умерщвляет, а другого оживотворяет, — скажи мне, как то море, будучи одно по своей природе, одним даровало жизнь, а других умертвило, одних потопило, а для других сделалось путем, хотя одни и те же были бурные потоки вод? Как оно одних почтило, как раб, а с другими поступило, как враг? Объясни мне это, иудей, неверующий кресту, как одна и та же вода этих умертвила, а тех спасла? Одна была вода, одно море, но одним оно и ноги не омочило, а других и следа не оставило, но взяв их, всех покрыло водой, так что море сделалось общим гробом для всего народа египетского. Скажи же, как это случилось? Видишь ли, как предшествовала тень, чтобы поверили истине, как это было тенью, а то — истиной, это — тень, а то — самое дело? Видишь ли, что, как я сказал, когда Бог намеревается совершить какое–нибудь необычайное дело, то предварительно прообразует его и предначертывает в тени, чтобы таким образом прообразованная истина была удобоприемлемой? Впрочем, образу необходимо быть несовершеннее истины; если бы он был вполне совершенным, то он был бы уже не тенью, но истиной. Тень предшествует, а потом приходит истина (скрытая в) тени и являет чистый предмет. Итак, это был образ, а то — самое дело, подобно тому и с агнцем. Вселенной надлежало освободиться и избавиться от клятвы кровью Христовой. Так как это опять чудо великое и невероятное для несмысленной души иудеев, то Бог предустрояет и прообразует посредством агнца. Когда Он намеревался умертвить первенцев египетских, то, дабы не были умерщвлены вместе и первенцы сынов израилевых, что Он делает? Дабы ангел погубляющий, говорит Моисей (Исх. гл. 12), не погубил вместе и первенцев сынов израилевых, то что? Говорит ему Бог: объяви сынам израилевым, чтобы взяли агнца непорочного, мужеского пола, однолетнего, по семействам их; если же их будет недостаточно, то пусть сосед призовет соседа и родственник призовет родственника, и, таким образом, взяв агнца, агнца непорочного, мужеского пола, однолетнего, заколите его, говорит, по родам и семействам; мясо его съешьте, испеченное на огне, и ничего пусть не останется от него, а кровью его помажьте пороги ваши. Ешьте же его, говорит, препоясавшись по чреслам, с сапогами на ногах ваших, — это признак путника, — и с светильниками зажженными. Почему? Потому, что наступала ночь. А почему вы должны есть так, как путники? Почему? Я скажу. Это и ради образа, и ради истины. Так как фараон неоднократно был поражаем и не отпускал их, и Моисей говорил им: сегодня он будет поражен и отпустит, и однако он, будучи поражаем, не отпускал, девять раз был поражаем и не отпускал, но в десятый имел отпустить их, — то он и говорит: примите вид путников, потому что после того, как вы съедите, у вас не будет ничего общего с Египтом. Возьмите же, говорит, агнца, непорочного, мужеского пола, однолетнего, и заколите его, и помажьте кровью его пороги ваши, дабы проходящий ангел, если не ради людей, то ради образа этой крови, пощадил (ваших первенцев). Это сделано было не для ангела, но ради крови, спасшей меня, потому что разве не мог ангел различить иудеев от египтян? Различавший первенцев разве не мог различить египтян и евреев? Итак, когда иудей станет укорять тебя, как ты надеешься на кровь, то и ты скажи ему; неужели ты не стыдишься, бесстыдный? Ты был спасен кровью агнца, и я ли не спасусь кровью Господа? Так иудей, вкусив, спешил освободиться из Египта, и ты, христианин, вкушая, спеши освободиться от мира. И Павел так увещевает тебя: «облекитесь в броню праведности, и обуйте ноги в готовность благовествовать мир» (Еф. 6:14–15).

Там обувь, и здесь обувь; там жезл, здесь броня; там Моисей, как для путников, здесь Павел, как для воинов; те шли из земли в землю, и потому они — путники, а я иду от земли на небо, и потому я — воин; почему? Потому, что враги воздушные нападают на меня в пути, бесы встречают меня. Для этого я имею открытое дерзновение, длл этого — броню правды, для этого — препоясание истиною; я не только путник, но и воин. «Узок и тесен путь, ведущий в жизнь» (Мф. 7:14). Заметь же, какие Павел предлагает внушения и какие Моисей представляет образы, каковы предметы чувственные и каковы духовные. Будем же и мы, возлюбленные, подражать Аврааму, чтобы нам быть принятыми в лоно его, благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

ПОХВАЛА
святой первомученице и равноапостольной Фекле [81]

Дни памяти святых должны напоминать нам их деяния. — Св. Фекла — дева и мученица. — Девство особый вид мученичества, так как требует постоянной борьбы со страстями. — Высота девства: оно свободно от бесчисленных забот, неразлучных с брачной жизнью, свободно и от наказания, возвещенного Еве, оно предначинает на земле еще жизнь небесную. — Св. Феклу убеждают все вступить в брак, но безуспешно. — Опасность, угрожавшая ей на пути к ап. Павлу. — Упование на Бога.

БЛАГОДАТЬ Духа воздвигла нам прекрасные изображения святых в годовых днях памяти их, и чрез это постоянно сохраняет новыми их деяния, приходящие в забвение с течением времени. Каждый, встречая день памяти их, как бы некую картину, видит красоту деяний и созерцает дела, начертанные на этом, представляемом днем памяти, изображении. Так и сегодня, мне кажется, вижу я эту блаженную деву как бы стоящей на картине, представляемой днем памяти, держащей венец в одной руке — за борьбу с удовольствиями, а в другой — за борьбу с опасностями, и приносящей Владыке всех одной рукой девство, а другой — мученичество. Таким образом у нее были и подвиги девства, которые для тщательно вникающих кажутся в известном смысле великим мученичеством прежде мученичества. И подлинно, удовольствия суть жестокие какие–то палачи для тела, а лучше сказать, они более палачей жестоки, потому что стягивают нерукотворенными узами, скоблят душу посредством глаз, подносят факел сладострастия к твердыне мысли посредством слуха, бичуют ум своим колючим бичом, воздвигают против нас одни нападения за другими. Когда кто повелел глазам быть слепыми к красоте, удовольствия чрез уши приоткрывают заключенное убежище, раскрывают его сладострастными песнями; когда встретят уши, заключенные для блудных песен, тогда нападают на помыслы, сладострастно прикрасившись; когда, кратко сказать, мы победим их, бодрствуя постоянно, тогда они поборают нас спящих сновидениями: таков у них постоянный круговорот борьбы, не с солнцем пробуждающийся и ночью не успокаивающийся. Если же притом они схватывают юность, то огонь сплелся с огнем, хвороста коснулась горящая печь. Юность легко разжигается удовольствиями, будучи больше масла способной к воспламенению, а для подвигов целомудрия весьма нежной. Это–то все и делало девство для блаженной девы некоторым продолжительным мученичеством; она билась с удовольствиями, как мученик с дикими зверями, ратовала с помыслами, как тот с казнями, сражалась с мыслями сладострастными, как с пытками палачей, и однако оставалась победительницей в столь разнообразной и совокупной войне, потому что огонь ее воли был пламеннее огня естественного и свят. Но природа покорялась деве, и, у других господствуя и побуждая к сочетанию, у Феклы служила упражнением в целомудрии; а родители ее, не зная обетов девства своей дочери, ни того, что Христос Господь обручился с ней, подав десницу с неба, делали ей много пространных внушений касательно брака. Слух же девы оглашала песнь Павла: «незамужняя заботится о Господнем, чтобы быть святою и телом и духом» (1 Кор. 7:34). Вот венец девства; вот первый у ней вид заботливости; она заботится заботой, исполненной благословения, заботится думой, которая свободнее всякой беззаботливости: да будет свята и телом и духом. Ничего у нее общего с землей, никакого сродства с брачными нуждами, как, напр., (с нуждой) переносить неверность мужа, терпеть напрасные подозрения, не иметь свободы на полезные выходы из дома, заботиться о пище, украсившись подвергаться зависти, испытывать посмеяние прежде родов, как бы она была еще незамужняя, а родивши встречать укоризны за рождение. Родилась ли какая девочка? Муж глядит угрюмо, что не мальчик. Прибавился и мальчик? Родилось дитя? Как будто не красиво. Приятны оба по красоте? О красивых как будто тяжелее дума. Отняты ли они от молока? Наступила опять тревога о воспитании; когда они здоровы, страх о том, чтобы не заболели; когда заболят, боязнь, чтобы не умерли; когда умрут, страх, чтобы не быть потом в презрении за бесчадие; а если не умрут, то тягчайшая дума о живых, откуда средства на образование детей, как устроить им брачный союз, как (соблюсти) приличие в одежде, как разделить каждому рабов, сколько выделить из имущества старшему, как успокоить зависть младшего. Непосягшая печется о Господних, да будет свята и телом и духом. Я не позорю сущность брака, так как это общий способ сохранения рода, — но всем объявляю заботы брачной жизни, поставляю выше забот плотских попечение о небе, предпочитаю хорошему лучшее. Дева стоит выше и наказаний, назначенных Еве, так как слова: «к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Быт. 3:16) — недействительны в отношении к тем, которые неподвластны мужьям; и слова: в болезнех родиши чада — неприложимы к девствующим: нерождающая не подлежит приговору о скорбных болезнях рождения. Залогами будущего уже наслаждаешься ты, дева; живешь уже с святостью воскресения. «Ибо в воскресении», сказал Господь, «ни женятся, ни выходят замуж» (Мф. 22:30). Поэтому и падение в этом деле весьма велико, так как велик и успех; поэтому распутство девствующей гнуснее блудницы, так как не одинаково растление девствующей и блудницы, не одинаково растление простой жены и царицы, не одинаково похищение священного сосуда и обыкновенного. Сосуд ведь священный дева, — порфира, в которую не позволительно облекаться никому другому, кроме Царя всех, — невеста, постоянно обладающая девственным браком. О, блаженный брак, ложе которого девство! Ради него (предстояли) опасности блаженной мученице: она видела красоту жениха — и не отвращалась от его вида; настаивала мать, побуждая к браку, но она взывала к небесному Жениху: «к Тебе возвожу очи мои, Живущий на небесах» (Пс. 122:1); часто приходил жених, обольщая беседой о браке, но она сама в себе сочетавалась Христу, говоря: «к Тебе прилепилась душа моя» (Пс. 62:9); стекались родственники и употребляли ласки, но она представляла себе свидетельство Павла: «я обручил тебя единому мужу, чтобы представить Христу чистою девою» (2 Кор. 11:2); умоляли слуги со слезами, но она воспевала с любовью своему Жениху: «кто отлучит нас от любви» Христовой (Рим. 8:35); устрашали и судьи казнями, но она попирала их все, великодушно взывая: «начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых» (Рим. 13:3). А так как нужно было мученице поставить статуи девства и на пути, то случается такое искушение с этой отроковицей. Отпущенная из суда, она поспешила на ловитву по следам Павла и, руководимая молвой, смело шла по путям, ведущим к Павлу; но диавол подстерегал деву и, подстерегши ее на пути, вооружил против девы жениха, как разбойника в пустыне, на похищение девства. Когда она мужественно совершала путь, то распутнейший жених, высматривавший сзади, торжествовал уже захват ее. Затруднение — со всех сторон безвыходное: нападающий силен, а подвергающаяся нападению слаба; где какое–либо убежище при отсутствии убежища? Обратившись к небу, дева с воплями восклицала Тому, Кто везде присущ всем призывающим: «Господи, Боже мой! на Тебя я уповаю» (Пс. 7:2)…

ШЕСТЬ СЛОВ О СУДЬБЕ И ПРОВИДЕНИИ

СЛОВО ПЕРВОЕ
о судьбе и провидении

Истинное спокойствие дает только праведно настроенный дух. — Кого нужно считать блаженными.

НАСТОЯЩАЯ жизнь наша изобилует многочисленными тревогами и преисполнена беспокойств. Не это, однако, тягостно, возлюбленные, а то, что, будучи в состоянии сделать эти беспокойства и тревоги более слабыми или без боли переносить их, мы не заботимся ни о том, ни о другом, но все время проводим в унынии: один скорбит о бедности, другой о болезни, иной о множестве забот и надзоре за домом, иной о воспитании детей, иной о бесчадии. И обрати внимание на преизбыток безумия, потому что почти все сетуем по поводу не одних и тех же обстоятельств, но противоположных, хотя, если бы природа обстоятельств была причиной наших сетований, нам не следовало бы одинаково скорбеть по поводу противоположных вещей. Если бедность — зло и притом невыносимое, то никогда не должно было бы стенать тому, кто живет в богатстве; и если бесчадие — зло, то наслаждающемуся многочадием человеку надлежало бы веселиться. Опять, если бы вожделенно было управлять общественными делами, также наслаждаться почестями и иметь много подчиненных, то надлежало бы избегать жизни свободной от занятий и спокойной, и все люди должны были бы ее ненавидеть. Теперь же, когда ты видишь, что одинаково скорбят богатые и бедные, а часто пребывающий в богатстве с своей стороны делает это в большей степени, чем бедный, скорбят — наслаждающийся властью и подчиненный, отец многих детей и неимеющий совершенно ни одного, то мы считаем виной такого нестроения не обстоятельства, а тех, кто не может воспользоваться ими, как должно, и удалить от себя всякое уныние. Не внезапная перемена этих обстоятельств служит причиной тревоги и беспокойства, но мы и наш ум, так что, если он у нас хорошо образован, то мы всегда будем отдыхать в спокойном море и в гавани, хотя бы отовсюду поднимались бесчисленные бури, подобно тому, как в том случае, когда он не хорошо настроен, мы окажемся в положении нисколько не лучшем положения потерпевших кораблекрушение, хотя бы все дела наши были движимы попутным ветром. Это же можно усмотреть и в телах. Тот, кто укрепил свое тело, не только не потерпит ничего ужасного, хотя бы ему пришлось оказывать противодействие бесчисленным переменам воздуха, но, благодаря упражнению и привычке к дурной температуре, даже получает прирост своей силы; если же он имеет слабое и тощее тело, то, хотя бы он наслаждался прекрасной, благорастворенной погодой, не извлечет себе из этого хорошего условия никакой выгоды, так как собственная его немощь противодействует хорошему влиянию погоды. То же самое видим мы и относительно пищи: когда наш желудок отличается крепостью и силой, то все, что бы он ни принимал, хотя бы то было и нечто жесткое, нечто для него грубое, превращает в чистый сок, так как хорошие естественные условия преодолевают заключающийся в пище дурной элемент. Когда же сила его ослабела и сделалась вялой, то, хотя бы ты ввел в него пищу, более всего отличающуюся добрыми соками, он переделывает ее в самый худой вид и портит, так как немощь его действует вредоносно на хорошие качества пищи. Так и мы, всякий раз как заметим нестроение в делах, не будем, возлюбленные, обвинять Бога, потому что это не значит отыскать для раны лекарство, но к ране присоединить другую. Не будем приписывать управления миром демонам, не будем думать, что о настоящих делах никто не промышляет, не будем противопоставлять Промыслу Божию тирании какого–то рока и судьбы. Все это преисполнено богохульства, и поистине смятение и нестроение зависят не от течения дел, а от настроенного известным образом духа, который, хотя бы наслаждался безмерно благоприятным стечением обстоятельств, не получит себе никакой от того выгоды до тех пор, пока не исправит находящегося в нем самом нестроения и беспорядка; но подобно тому, как глаз, если он болен, то и в яснейший полдень будет видеть лишь тьму и одно вместо другого, и никакой для него выгоды не будет от солнечного луча, а если он здоров и крепок, то даже и вечером будет в состоянии с безопасностью вести тело, — точно так же и глаз нашего ума, пока он будет крепок, прекрасно станет видеть, хотя бы ему пришлось созерцать вещи, которые, по–видимому, неустроенны, когда же он поврежден, то, хотя бы ты возвел его на самое небо, и в том, что находится там, заметит большое нестроение и беспорядок. И что это так, я докажу тебе многими примерами древних и современных нам людей. Сколь многие спокойно переносят бедность — и не перестают воздавать за это благодарность Богу? Сколь многие, живя в богатстве и роскоши, не благодарят, но злословят Владыку? Сколь многие, непотерпевшие ничего ужасного, обвиняют всеобщий Промысл? Сколь многие, все время прожившие в темнице, переносят тамошнее страдание с большим благоразумием, чем — свое положение те, которые прожили в свободе и безопасности? Видишь, что душевное состояние и наш собственный ум служат причиной и этого и того, а не самая природа обстоятельств. Поэтому, если бы мы заботились о нашем духе, то не было бы беспокойства, не было бы нестроения, не было бы ничего ужасного, хотя бы обстоятельства нашей жизни колебались сильнее всякого морского волнения. Почему, скажи мне, воздает благодарность Павел? А между тем он принадлежит к числу людей, которые жили прекрасно, которые все время проводили добродетельно, которые и злейшие испытали беды: никто не был ни праведнее его из всех людей, живших под солнцем, ни потерпел более тягостного, чем он, с тех пор, как произошли люди, — однако же, видя, что многие живут порочно и радуются и наслаждаются настоящими богатствами, и сам он благодарит Бога, и всем остальным советует это. На него взирайте. И ты, когда увидишь, что порочный человек веселится, когда увидишь, что превозносится, когда увидишь, что одерживает верх над врагами, мстит за себя обидчикам, не терпит никакой потери, что к нему отовсюду притекают богатства, что все почитают и льстят ему, а что ты сам находишься в совершенно противоположном состоянии, что с тобой оскорбительно обходятся, что на тебя клевещут, злоумышляют, то не подумай, что ты — в числе отверженных, но, смотря на Павла, испытывавшего твою же участь, воспрянь духом, возстанови помыслы, не упади под действием уныния. О том, кто друг Богу и кто враг, не суди на основании здешних — счастья и несчастья, но, если ты увидишь, что кто–либо живет справедливо, истощается болезнью и взирает на то, что благочестиво, то ублажай его и считай достойным соревнования, хотя бы его окружали бесчисленные цепи и хотя бы беспрестанно он жил в темнице, хотя бы был рабом у недостойных, хотя бы жил в бедности, хотя бы работал в рудниках, хотя бы терпел что–нибудь ужасное в другом роде. Блажен этот человек, хотя бы у него выкалывали глаза, хотя бы жгли его, хотя бы понемногу изнурялось его тело. Если же ты увидишь, что другой, живущий распутно и порочно и совершающий крайние злодеяния, наслаждается большой честью, восходит на самый царский трон, надевает на себя диадему, имеет багряницу и владычествует над всей вселенной, то оплачь такового и по этой причине и называй несчастным. Поистине нет ничего тягостнее так настроенной души, хотя бы ей была подчинена вся вселенная. В самом деле, какая польза иметь избыток в богатствах, когда — беднее всех добродетелью? Что же за выгода властвовать над столь многими, когда сам не в состоянии победить себя и свои собственные страсти? Ведь если мы заметим, что со стороны тела находится кто в дурном положении и страдает лихорадкой, или что внезапно приключилась боль в ногах, или какое–либо изнурение или другое неизлечимое страдание, то плачем, хотя бы он был богаче всех, и тем более, чем он богаче, потому что ощущение бедствий бывает более острым, когда кто–либо в изобилии владеет необходимыми вещами; тот, кто по причине бедности не имеет возможности наслаждаться чем–либо, утешением имеет эту нужду, а имея власть воспользоваться всякого рода наслаждением и встречая противодействие со стороны болезни, он по этому самому сильнее мучится. Как же не бессмысленно, если мы увидим, что кто–либо внезапно поражен телесной болезнью считать его несчастным, хотя бы он был богат, а когда душа его находится в дурном состоянии, душа, которой у нас нет ничего равного и более ценного, ублажать его ради немногих богатств или ради скоротечной чести, или ради иного из числа того, что остается здесь и покидает нас вместе с этой жизнью, а лучше сказать — часто и прежде конца последней. Не делай этого, прошу. Это — причина нашего смущения, это — причина беспокойства. Из–за этого многие обвиняют Бога, из–за этого думают, что о мире никто не промышляет. Если бы они знали, что в настоящей жизни нет блага, кроме одной только добродетели, (что не есть благо) — ни богатство, ни сокровища, ни здоровье, ни могущество, ни иное что–либо, и что в настоящей жизни нет зла, кроме одной только порочности и лукавства и душевной испорченности, (что не есть зло) — ни бедность и болезнь, ни ругательства и ложные доносы и остальное, считающееся несчастием, то никогда не говорилось бы то, что говорится теперь, никогда люди не проводили бы жизни в унынии, никогда не ублажали бы тех, кого надлежало считать несчастными, никогда не считали бы несчастными тех, кого надлежало ублажать, не относились бы таким образом к истинному достоинству людей. Ублажать людей за тучность, за обильные яства и за продолжительный сон — это не иное что, как относиться к ним, как бессловесным животным, потому что и их счастье в этом заключается, а лучше сказать: это служит злом и для бессловесных существ. Действительно, многие и ослы и лошади погибли из–за того, что жили в праздности и предавались обжорству. Если же это вредно для неразумных животных, у которых вся добродетель заключается в хорошем состоянии тела, то ужели мы в этом положим добродетель людей, вся сущность которых состоит в благородстве души, и ужели мы не устыдимся неба и сродных с нашей душой ангелов? Ужели ты не краснеешь от стыда даже пред самой природой тела и его формой? У нас не так, как у бессловесных животных, образовал его Бог, но так, как приличествовало образовать то, что должно было служить разумной и бессмертной душе. Почему у всех бессловесных Бог сотворил глаза наклоняющиеся вниз, давая же их тебе, поместил в голове, как бы в акрополе? Не потому ли, что у тех нет ничего общего с небом, а тебе и со стороны Бога, и со стороны природы изначала положен закон совершать более всего то, что находится вверху? Почему у тебя Он сотворил тело, имеющее прямое положение, а у тех — наклоненное вниз? Не по той ли же опять причине, даже и чрез посредство самого образа твоего уча тебя не иметь ничего общего с землей и не быть предану настоящим вещам? Поэтому не изменим нашему благородному происхождению и не упадем до низкого происхождения бессловесных, чтобы и о нас не сказало Писание: «человек, который в чести и неразумен» (Пс. 48:21). Определять счастие жизни на основании роскоши и богатства и настоящих вещей свойственно не людям, обращающим внимание на свое собственное благородство, но людям, сделавшимся лошадьми и ослами. Но да не будет, чтоб кто–либо таковой присутствовал здесь, во святом лике и среди духовных зрителей и в благочестивом собрании! И для того именно мы ежедневно наслаждаемся слушанием божественного слова, чтобы, обсекая словом, как бы серпом, уподобившиеся лесу болезни души, мы сделались плодоносными деревьями и принесли во время плод, откладываемый в царскую житницу, приносящий славу общему Владыке и Виноградарю душ наших, и нам доставляющий бессмертную жизнь, которой да достигнем все мы благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, и держава, и честь во веки веков. Аминь.

СЛОВО ВТОРОЕ
о судьбе и провидении

Богохульство — великое преступление. — Различные виды богохульства. — Судьба или свободная воля руководит жизнью человеческой.

«Кто злословит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти» (Исх. 21:16), говорит (Писание). Этот закон был дан в ветхом завете, когда не было особенной рачительности относительно установления наилучшей гражданской жизни, когда было только введение Божества, когда имели место детские повеления, когда — молоко, когда — пестун, когда — светоч, когда — образ и тень. Итак, что мы могли бы сказать относительно тех, которые теперь во время благодати и при истине вещей, также и при столь великом ведении злословят не отца и мать, но самого Бога всяческих? Какое таковых людей будет ждать наказание? Какое взыскание будет достаточно соответствовать степени зла? Какая огненная река, какой неумирающий червь, какая кромешная тьма, какие узы, какой скрежет. какое рыдание? Все мучения, как настоящие, так и будущие, не достаточны для души, находящейся в таком положении, ниспавшей до такой степени порочности. Видов же богохульства много и они различны, вследствие чего необходимо сегодня изложить их, чтоб нам не впасть добровольно ни в какой из таковых, и чтоб не оставить без внимания никого из впадающих в них — ни друга, ни врага. Подлинно нет, нет греха худшего, чем этот, нет даже и равного ему; в нем — умножение зол, в нем — то, чем все приводится в расстройство, и влечет безжалостное наказание и невыносимое мщение. Кто же злословящие Бога? Те, которые противопоставляют мудрости Его провидения обусловливаемое роком нестроение и необходимость. И нет ничего удивительного в том, что одержимы этой болезнью неверные, которые нелепо удивляются пред деревьями и камнями и служат им; а то — ужаснее всего и достойно многих действительно слез и рыданий, что освобожденные от этого заблуждения и рабства, удостоившиеся знать находящегося во всем Бога, истинного и действительного Бога, что они, как бы в силу какого–то обратного течения, увлекаются вниз к сильному морскому волнению, к тому образу мыслей и к тому безумию; те, которые, по их словам, поклоняются Христу, те, которые удостоены столь великих таинств и восприяли неизреченные догматы и снисшедшую к нам небесную мудрость, после столь великой чести, какую получили от Бога, добровольно низвергают себя, с большим неразумием отвергнув от себя ту свободу, какую им даровал Бог, подчинив себя тягчайшему рабству и своими помыслами выдумывая ужаснейшую тиранию, какой никогда не было, отсекая всякую добрую надежду и пытаясь лишить крепости тех, которые ревностно преданы добродетели. Подобно тому как на войне кто–либо из врагов, заметив воинов благородных и готовых самую душу свою отдать за отечество, и не имея возможности иным образом повредить им, ни отклонить от готовности служить царю, ни сделать их робкими, ни преодолеть с помощью уловок, причиняет им вред иначе, пытаясь убеждать, что они напрасно и бесполезно и без всякой причины проявляют столь много труда, — чтоб ослабить их руки, чтоб низложить их силу, чтоб угасить их усердие, чтоб чрез все это отклонить от присущей им ревности к войне, и чтоб, сочтя их после этого беззащитными и безоружными, взять их связанными в плен, — так поступил и диавол. После того как увидел, что большая часть вселенной, благодаря божественной благодати, осмеивает языческое заблуждение, всем сердцем и всей душой чтит слово о благочестии, что затем, вследствие этого, возникает великое уважение к добродетели и такое же презрение к пороку, — он не осмелился выступить и открыто сказать: «отступите от Христа, осмейте преподанные Им догматы, дело Его — басня и заблуждение, Он — какой–то порочный и нелюдимый человек», так как ему известно, что вследствие этого они еще поспешнее убегут от его тирании и сильнее возненавидят его. Поэтому он не вносит обвинения прямой дорогой, но, ходя кругом, тайно рассеивает яд злочестивых догматов, по–видимому позволив людям пребывать в вере, а в действительности исторгая ее из них с корнем, разрушая все догматы истины и среди верующих разливая великую на Бога клевету. Посему у него и приготовлено это губительное средство и смертоносные яды рока, чтобы тайно ввести все то, о чем именно я сказал, чтобы показать пустоту наших мыслей и пустоту нашей веры, чтобы убедить людей иметь дурное суждение о Боге, — что, конечно, и вначале он сделал в отношении к Адаму, наклеветав на Бога что Он будто бы завистлив и недоброжелателен. Почти так он говорил, увещевая того: «знал Бог, говорил он, что очи ваши откроются, знал, что вы будете, как боги, позавидовал вам, не желал для вас большей чести». Ведь, если бы он не присоединял этих слов, то тем, что он раньше говорил дал им возможность подозревать то же. И замечай коварство Низвергнув определение Бога и сказав, что, если прародители окажут Ему неповиновение, то их уделом будут великие блага, как например: откроются их очи, они сделаются равными Богу и будут обладать соответствующим этому положению ведением, диавол еще не присоединил, что порочен тот, кто запрещает это, дабы не показалось, что говорит какой–то враг и неприятель, но надел личину советника и попечителя, дабы сделать злое увещание удобоприемлемым, — что именно и случилось. Словами, какие он говорил, диавол не желал научить ничему другому, как: «отступите от сотворившего вас Бога; Он — недоброжелателен и завистлив, по зависти отказывает вам в больших благах». Однако, открыто этих слов он не произнес, потому что, заподозрив в нем врага, они, конечно, уклонились бы от него; не пожелав же сказать им этого и умолчав, он предложил тот гибельный совет. Точно так же, конечно, и теперь он не говорит: «отступите от Христа, так как Его божественные догматы зазорны», потому что знает, что лгал бы и не встретил бы веры; но коварно, по-видимому, оставляет нас при них и обнаруживает согласие с истиной, а иным путем удаляет нас, несведущих в них, от этого вечного наследия, подобно тому как если бы кто–либо, удерживая правой рукой законнорожденное и свободное, несколько простое и невинное дитя, не изгонял его из отцовского жилища, но в то же время убеждал делать то, чрез что оно волей–неволей лишится всего отцовского наследства. Невозможно, невозможно, чтоб человек, придающий значение року, оказался в состоянии достигнуть небес, лучше же сказать: невозможно, чтоб он оказался в силах избежать геенны и наказания, так как рок повелевает всем верить вопреки догматам Божиим. Бог говорит: «Если захотите и послушаетесь Меня, то будете вкушать блага земли; если же отречетесь и будете упорствовать, то меч пожрет вас: ибо уста Господни говорят» (Ис. 1:19–20).

Ты видел, как говорит Бог и какие полагает законы? Послушай и судьбу, как говорит она и как вводит противоположные постановления, и пойми, как то сказано божественным Духом, а слова этой — лукавым демоном и некоторым свирепым чудовищем. Бог сказал: «если хотите» и «если не хотите», делая нас господами добродетели и порока и полагая это в зависимость от нашего образа мыслей. А что говорит тот, т. е. диавол? То что избежать определенного судьбой невозможно, хотим ли мы того, или не хотим. Бог говорит: аще хощете, благая земли снесте; судьба говорит: даже если мы и хотим, но если не будет дано нам, то никакой прибыли в этом желании нет. Бог говорит: «если не хотите слушать слов Моих, меч пожрет вас»; судьба говорит: если мы не желаем, а нам будет дано, то во всяком случае спасаемся. Не это ли говорит судьба? Что могло бы оказаться яснее этого сражения? Что — открытее этой войны, которую учители порока — демоны без стыда так предприняли против божественных изречений? Но, о чем я и сказал, нет ничего удивительнаго в том, что этому верят демоны и равные им люди, то есть, язычники; а тягостнее всего то, что вы, столь наслаждающиеся божественным и спасительным учением, не оказываете должного уважения, но перебегаете к тем неразумнейшим и губящим душу выдумкам. «Ибо что мне судить и внешних?» (1 Кор. 5:12)? У меня пока слово к вам, члены Христовы, чада церкви, воспитанные в Отчем доме, наслаждающиеся божественными учениями, удостоенные столь великой чести. Поэтому я стенаю, поэтому плачу и рыдаю; и поистине достойно рыданий, когда кто–либо впадает в прегрешения, недостойные прощения. Да и какое, скажи мне, может быть прощение, когда открывает Себя Бог и когда демоны также в свою очередь говорят, и когда то, что говорится ими, даже друзьям Божиим кажется заслуживающим большей веры? Мы теперь не предпринимаем рассуждений, но лишь покажем бесстыдство доверяющих им людей. Бог говорит: «предложил тебе огонь и воду, жизнь и смерть: на что хочешь, прострешь руку твою» (Сир. 15:16–17); демон говорит, что не в твоей власти протягивание руки, но это зависит от некоторой необходимости и силы. И это тебе кажется заслуживающим большего доверия, и ты не размышляешь о том расстоянии, какое разделяет советников, о том, что один — Бог, а другой — демон; ты не оцениваешь различия совета, что один — спасительный и зовет к добродетели, а другой — поистине демонский и зовет к злу и пороку; ты не обращаешь внимания на то, что получено тобой от Бога и что — от демона, на то, что один так возлюбил тебя, что отдал за тебя даже Единородного Сына Своего, драгоценнее Которого у Отца не было ничего, также любит еще и теперь, призывая тебя чрез апостолов к твоему спасению и все делая для этого, а другой так возненавидел и ненавидит тебя, что всякими способами враждует с тобой и не только не доставляет тебе чего–либо доброго, но даже и то, что ты получил от Бога, и это пытается исторгнуть. Один позаботился о том, чтоб сделать тебя равным ангелам, а другой сделал тебя бесчестнее пресмыкающихся по земле и с своей стороны убедил тебя покланяться им; один влечет в небесное царство и к остальным почестям, а другой позавидовал и здесь данному тебе положению и не отстал прежде, пока не лишил тебя его. Если вы и не можете узнать догматов, — хотя для людей не очень непонятливых они яснее солнца, и именно, те догматы, которые принадлежат Богу, служат к выяснению добродетели и спасения, а демонские — порока, — если вы не можете проникнуть в них, то научитесь тому, что спасительно и что вредно, по крайней мере, от тех, которые дают вам советы. И как не бессмысленно в остальных делах держаться того взгляда, что если врач даст кому–либо пищу, то не любопытствовать о ней следует, а принимать, как доставляющую здоровье, если же чародей и волшебник, то не вдаваться в исследования, но гнушаться, как яда и вредоносной пищи; в отношении же к Богу не пользоваться такого рода приемами, хотя расстояние между Богом и демоном настолько больше расстояния между врачем и волшебником, что не возможно ни выразить его словами, ни представить умом и рассудком? Итак, разве не крайняя нелепость — не вдаваться в исследования там, где разница между предлагающими пищу ничтожна, но вместо всякого изучения дела обращать внимание лишь на качества лиц, — а где разница между советниками столь велика, иметь нужду в слове для понимания того, что одно спасительно, а другое вредно? Не будем, умоляю, неразумнее бессловесных существ, но поспешно убежим и не станем внимать своим слухом: «худые сообщества развращают добрые нравы» (1 Кор. 15:33), и прельщенным невозможно получить прощение. Почему, увидев местность заразительную и нездоровую, ты уклоняешься от пребывания там, хотя бы тебя влекли к тому жилищу бесчисленные условия, — предпочитая всему здоровье тела; когда же некоторые преисполнены заразительной речью и болезнью, не только губящей тело, но погубляющей и душу и делающей ее худшей и более негодной, то почему не убегаешь поспешно? Послушай, говорит один мудрый муж, не остановись, «но отскочи, не медли» (Прит. 9:18), боясь даже и кратчайшего пребывания среди них. Говорим же это, не боясь силы проповедуемых ими догматов, но боясь вашей немощи. Для нас, утвердившихся в вере, догматы их кажутся, по Божией благодати, более слабыми, чем паутина, и хотя бы бесчисленное множество раз они очаровывали наш слух, тем больший встречают с нашей стороны смех, как безумные и бессмысленные; но мы боимся вашей немощи. Сказанное обращаю не против всех, но против тех, которые виновны в указанном мной, так как и Павел, властелин всего, не учение только выставляя на вид своему ученику Тимофею, но и словопрение против чуждых, увещевает избегать пустых речей (2 Тим. 2:16). Непродолжительно время нашей жизни, незначительны средства к спасению. Итак, если даже это краткое время, данное нам для того, чтобы научиться чему–либо полезному, мы употребим на то, что излишне и бесполезно и вредно, то когда, наконец, в нашем распоряжении будет другое время для изучения того, что необходимо и в чем настоятельная нужда? Даже если бы время было и продолжительно, то более всего надлежало бы употреблять его всецело на то, что полезно; а когда оно и незначительно, и непродолжительно, то как же не считать делом крайнего неразумия тратить эту малость на догматы, развращающие нашу душу? Что за нужда тебе в лекарстве? Не принимай удара, не трать времени на лечение того, что получаешь от других и имеешь: собирай то, что здраво, из божественных Писаний, и если бы пришел кто–либо, говорящий нечто другое, то загради свои уши, тотчас поспешно убеги, не замедли. И если в том случае, когда произошло бы скопище против царей, ты не решился бы остаться в месте того совещательного собрания, так как ты во всяком случае подвергся бы опасности в силу того, что слушал о таких вещах, хотя бы и не выразил своего согласия, — то в том случае, когда что–либо говорится против Бога и когда изощряется догмат, исполненный обвинения против Него, ужели ты не убежишь, ужели не возненавидишь богохульного языка, ужели не заградишь безбожных уст? И как ты окажешься в состоянии с дерзновением молиться Богу, имея общение с распускаемыми против Него клеветами? Да не будет этого, умоляю. Это сказано мною не к присутствующим, — а впрочем, также и к присутствующим, потому что если вы и безукоризненны, но знаете, что какие–либо люди страдают этой болезнью, то направляйте против них эти и другие более многочисленные слова, чтобы извлечь зло с самым корнем. Но да будет по молитвам святых и друзей Божиих (так как не столько имеют силы наши слова, сколько их молитвы), да будет, чтоб все мы и все те, кто содействует полноте церкви, освободившись от этих зол, с дерзновением стали пред престолом Христа, Которому — слава. Аминь.

СЛОВО ТРЕТЬЕ
о судьбе и провидении

Опровержение мнения, что судьба управляет всеми.

ЗНАЮ, что недавно я говорил о судьбе пред вашей любовью но ничто не препятствует и сегодня заняться речью о том же самом предмете, не потому, что болезнь — сильна, но потому, что беззаботность наша — невыразима и делает великими даже незначительные болезни. Само собой ясно даже и слепому, что верный не должен нуждаться ни в словах, ни в учении для того, чтобы избегать этого зла. Подобно тому как человека, живущего в нашей земле и управляющегося имеющими у нас место законами, и подчиненного одним и тем же царям, нет надобности убеждать в том, что не следует вводить в нашей стране персидского государственного устройства, но должно только запрещать ему, — так, конечно, должно быть поступлено и здесь. Из грехов одни имеют нужду в слове и учении, а другие до такой степени ясны и очевидны, что могут быть отклоняемы страхом и одним только наказанием; например: убийство, прелюбодеяние, воровство не требуют слов, вследствие чего именно и законодатель не создал учения, говорящего нашим ушам о том, что это — дело порочное, так как это уже прежде было известно нашему рассудку, но только запретил: «не прелюбодействуй, не убивай» (Втор. 5:17–18). Когда же беседует с нами о презрении вдовиц и об обмане относительно того, что вверено на сохранение, то присоединяет и рассуждения: сжалься над вдовицей, говорит, и пришельцем, потому что и ты был пришельцем в земле египетской (Втор. 10:18–19). Субботу чти покоем (Исх. 20:10; 31:13–14). говорит он, — затем приводит и основание.

Итак, отвращение от рока принадлежит к числу не того, что требует рассуждения, но того, что — ясно. Подобно тому как ясно, что дурно — убивать и отвратительно — прелюбодействовать, так ясно и то, что придавать значение року — дурно и недозволительно. На основании того, что есть доверяющие ему, не заключайте, что это относится к числу незапрещенных вещей, так как отваживаются и на убийство, хотя оно и воспрещено законами, также к числу запрещенных деяний относятся нарушения супружеской верности и грабежи, хотя и совершаются многими. А что даже по законам языческим повиновение инстинкту деторождения принадлежит к числу запрещенных вещей, подобно убийству, ясно из того, что если кто–либо из соблудивших с женой известного лица, придя, будет говорить в суде в ответ на обвинение, что виновен не я, но инстинкт деторождения, так как я желал быть целомудренным, а он меня толкнул и вовлек, то разве по этой причине он не получит более тяжкого наказания, как человек, прибегающий к достойной смеха защите, разве он получит какое–либо снисхождение? Никоим образом. И однако, с точки зрения таких людей надлежало бы получить, потому что если все происходит по инстинкту деторождения, а не по нашей свободной воле, то нет защиты больше этой. Если же наше произволение имеет перевес и более могущественно, чем инстинкт деторождения, тогда последний не может иметь значения; и даже если бы кто–либо стал придумывать бесчисленные основания, что необходимо исполнять веления того инстинкта, что тот человек неосновательно наказывается и не получает себе снисхождения, то никто не послушал бы его, не внял бы защите и не дал бы прощения: в такой степени это дело всеми отвергнуто и кажется имеющим значение басни и глупой болтовни. И многие из числа начальников (хотя, если бы каким–либо человеком совершалось насилие, то обвиняемому достаточно было бы того же самого оправдания или — лучше сказать — не должно бы, кажется, остаться даже и места обвинению), многие, говорю, из начальников, обвиненные за несправедливые убийства, понесли наказание; палачей же, служащих смертной казни и собственноручно совершающих убийство, с самого начала никто не привлекал в суд, даже и не разыскивал, так как защитой для них служит необходимость, авторитет начальства и страх подчинения. Затем, если прощают человеку, принуждаемому человеком соплеменным и принадлежащим к одному роду, то не гораздо ли более должно было бы оказывать прощение тому, кто вынуждается судьбой? Надлежало бы бежать? Но, как говорят, власть судьбы в такой степени непреодолима, что, хотя бы кто ушел в пустыню, хотя бы в море или еще куда–либо, не скроется от ее предначертаний. Итак, как же не безрассудно, чтоб человек, теснимый насилием варваров, легко получал снисхождение, и даже никогда не был обвиняем, а испытывающий принуждение со стороны более могущественной, как говорят, силы терпел наказание и ему не позволялось бы подобным же образом защищать себя? Никто из ссылавшихся в свое оправдание на судьбу никогда не был оправдан: ни злодей в судилищах, ни слуга в доме, ни дети в школе, ни ученики в мастерских, всякий раз как в чем–либо они погрешали. Поэтому как же некоторые уважают судьбу, если они в то же время так пренебрежительно относятся к ней и не дают никакого снисхождения стоящей в зависимости от нее необходимости? Таким образом искренно и в своей совести они весьма убедились, что дело это — басня. Когда же впадут в тяжкие прегрешения, то в свою очередь присоединяют к ним другой грех, чтобы этим путем ускользнуть от предстоящего им наказания, а не получить его в более тяжелой степени. Не так тягостно грешить, как тягостно после греха не иметь никакого стыда и из–за своих собственных пороков клеветать на Бога. Это — хуже всякого греха; о том конечно, позаботился и диавол, чтоб мы не только сделались нерадивыми к добродетели и склонными к пороку, приписывали Богу причину всего, но чтоб, под видом защиты, сделав богохульными и нашу душу, и наш язык, мы обвиняли Бога и с себя самих слагали обвинение в совершаемом, перенося его на Того, Кто в действительности не виновен. Однако даже если по отношению к людям окажется кто дерзнувший на что–либо подобное, то одного этого достаточно бывает для его обвинения и гибели. Когда клевещет на другого человек не совершивший ничего ужасного, то он подвергается наказанию, налагаемому на совершивших дерзкий поступок. Поэтому смотри, сколь великое зло ввел диавол чрез судьбу, а именно — презрение добродетели, потому что, хотя бы душа наша была очень расположена к усиленным трудам для приобретения ее, он ослабляет ее, внушая убеждение, что никакое дело из приключающихся с нами не должно быть считаемо за порок. Когда кто–либо признает, что прелюбодей или убийца, также и подкапывающий стены не заслуживают упрека, то он не перестанет, как бы на стремнистой местности, ревностно несясь вперед, делать других клеветниками на Провидение, также и сам быть клеветником на Бога. Какое, скажи мне, зло могло бы быть хуже этого? Посему, возлюбленные, будем избегать этого идолослужения: истинно смерть находится в котле (4 Цар. 4:40) и всякий, почерпнувший отсюда хотя бы и малую какую–либо долю преисполненных заразы догматов, необходимо умирает совсем если не возвратится обратно и не отведает неподдельного здоровья. Итак, чтобы нам после этого не сетовать бесполезно когда в след за переселением отсюда будет пресечено назначенное нам время покаяния, постараемся покаяться, пока мы остаемся в силе, хоть и уловлены болезнью, — и вознегодуем на себя самих; а все, которые здоровы, соблюдем свое здоровье в неповрежденности и протянем руку захваченным этим недугом! Если в отношении к больным телесно мы обнаруживаем столь великую заботу и попечение, то, когда пред нашими глазами — немощь душевная, что не должно быть нами сделано? Чего не предпримем для того, чтобы вновь стяжать брата, вместе с нами принадлежащего к одному и тому же обществу членов и входящего в полноту церковного тела? Итак, ради этого употребим в дело все, все совершим из–за него, отгоняя собак и волков, и не будем думать, что для нас достаточно одного нашего спасения. Подобно тому как сказано: «когда видишь вора, сходишься с ним, и с прелюбодеями сообщаешься» (Пс. 49:18), так точно, послушаемся и здесь; когда увидим, что кто–либо из наших братьев обольщает словами и наушничает, то послушаемся этого. Церковь — дом Господень, верные — драгоценные сосуды. Итак, когда, увидишь, что кто–либо из внешних желает похитить какой–нибудь из сосудов, то, хотя бы сам ты был неодолим и тебе не угрожала опасность, но если отнесешься с пренебрежением и не придешь сказать об этом тем, кто в состоянии исправить, то окажешься повинным в его душе, — ты, который видел. что вор делал подкоп, и не препятствовал или своими силами, или с помощию другого. Говорю это не потому, что опасность действительно повисла над тобою, но для того, чтобы охранить тебя, для того, чтобы склонить тебя к одинаковой заботе о спасении — своем собственном и остальных людей. При таких условиях мы будем в состоянии достигнуть и обещанных нам благ, благодатию Христа, Которому слава во веки веков. Аминь.

СЛОВО ЧЕТВЕРТОЕ
о судьбе и провидении

О будущем суде.

«Писать вам о том же для меня не тягостно, а для вас назидательно» (Флп. 3:1). Если же для Павла была нужда беспрестанно наставлять учеников, для Павла, который учил с помощью благодати Духа и властно прогонял врагов, а также уничтожал страдания всех, для Павла, окружаемого почестями, которого слушали все, как бы нисшедшего с небес ангела, лучше же сказать: как бы самого Христа, — итак, если для того была нужда беспрерывно говорить одно и то же, то гораздо более — для нас, которые не имеем никакой цены. И действительно, назидательно для вас часто слушать об одном и том же, и не только об одном и том же, но и одно и то же об одном и том же. Следовательно, никто пусть не негодует, и пусть не думает, что он отягощается с нашей стороны, если мы намерены об одном и том же предмете опять говорить одно и то же. Если бы даже можно было уповать, что, однажды услышав это, вы удалите от себя болезнь души, то и при таких обстоятельствах не следовало бы отступить, но еще надлежало бы говорить об одном и том же для того, чтоб сделать ваше здоровье прочным и крепким и вас необоримыми, так чтобы вы не впали снова в те же самые дела. А так как мы подозреваем, что у слушателей сохраняются еще некоторые остатки зла, то необходимо и согласно с разумом наше непрерывное относительно этих предметов наставление. И сегодня необходимо сказать, как мы могли бы избежать того. Итак, каким образом мы могли бы избегнуть? Во–первых, с помощью молитв и беседы с Богом, во–вторых же, с помощью благочестивых размышлений. Если ты увидишь, что будет и что есть в настоящее время, и относительно того и другого произнесешь правильный приговор, то это зло никогда не коснется твоей души. Итак, когда увидишь, что кто–либо богат не по достоинству, то не ублажай, не подумай, что он достоин соревнования, не осуди провидения Божия, не думай, что настоящие дела движутся безрассудно и случайно, потому что такой–то обогащается не по заслугам. Вспомни о Лазаре и богатом (Лк. 16:19), как один достиг до вершины изобилия и роскоши, хотя был и жесток, и безчеловечен, и более дик, чем даже собаки: действительно, если эти имели сострадание к бедному и служили, не боясь касаться своим языком ран, которые были распространены по всему телу, то тот не уделял ему даже и крошек. Поразмысли же, как он достиг до вершины изобилия, а тот бедняк, хотя в действительности богатевший и преизбыточествовавший, впал в самую крайнюю бедность и имел недостаток даже в необходимой пище, борясь и с болезнью и с постоянным голодом. И один имел меньше, нежели в чем нуждался, а другой изобиловал богатством свыше меры. Но, однако, тот не изъявлял негодования, не произнес нечестивого слова, не обвинил Бога, не порицал Провидения, не приписал случившегося судьбе, не сказал кому–либо, а даже не сказал и себе самому: «я, который не сделал ничего худого даже и по виду, терплю столь великое наказание и переношу крайнее мучение, изнуряемый голодом, истощаемый самой тяжкой болезнью, понемногу умерщвляемый и обезображиваемый, а этот обогащается и роскошествует, живя несчастьями других, глумясь над моими бедствиями; и этого бесчеловечного и незнакомого с состраданием, свирепого и жестокосердого Бог сделал господином столь великих сокровищ, а меня, который не раздражил Его даже и малейшим словом, оставил на терзания столь великими бедствиями. Как это достойно правосудия? Как достойно это Промысла и попечения о нас?» Ничего такого он не сказал. Поэтому, как же не нелепо, когда те самые, которые испытывают бедствия, так благословляют Господа во всем, — ты, стоящий вне борьбы, злословишь Бога за то, за что другие настроены благодарно? Тот, кто испытывает несчастье, даже если и скажет какое–либо грубое и неприятное слово, получает снисхождение, хотя и не столь великое, какое — другой, но, по крайней мере, очень малое; а тот, кто находится вне несчастий и губит свою душу ради других вещей, какого мог бы быть достоин снисхождения, если злословит Бога за то, за что человек, потерпевший бедствие, благодарит и никогда не перестает прославлять Его? Когда увидишь, что праведник терпит несчастия, то вспомни вот этот пример; ты не мог бы теперь назвать мне кого–либо, более праведного, чем тот человек, как это ясно из его терпения, ясно из наград за его подвиги, из того, что он получил в удел первое место упокоения, удостоившись чести вместе с патриархом Авраамом; ты не мог бы указать кого–либо, испытавшего большие несчастия, ни такого, кто был бы столь пренебрежен, В самом деле, что ты скажешь, когда он не мог насыщаться даже падавшими со стола крошками? Итак, когда ты видел самую крайнюю порочность, — а что бесчеловечнее того, кто не обращал внимания на человека, находившегося в столь великом несчастии? Какой порок ты назвал бы, который не был бы соединен с этим? Притом, что могло бы быть изобильнее той трапезы и одеяния, покрывавшего самую крайнюю роскошь и счастье? Опять, когда ты увидишь высочайшую праведность, — а что могло бы быть боголюбезнее души, терпящей таковое и благородно переносящей самое крайнее бедствие? Что могло бы быть тягостнее голода и болезни столь неизлечимой? После всего этого, какое для тебя, скажи мне, снисхождение, если соблазняешься в остальном? Разве дела не ограничены пределами настоящей жизни?

Подожди конца, и тогда ты увидишь воздаяние, сообразное с достоинством жизни каждого; не приходи в смущение прежде наград, прежде венцов. Итак, когда увидишь обоих вошедшими в судилище и выслушавшими приговор, тогда и сам произнеси суждение о каждом. Сколь многие теперь подстерегают на дорогах, сколь многие подкапывают стены, сколь многие разрывают могилы умерших, сколь многие злоумышляли против чужих браков, сколь многие погубили многих при посредстве губительных ядов? Разве за это мы обвиняем судью? Никоим образом. Если бы он, захватив их для произнесения приговора, отпустил, — и человека, потерпевшего зло, наказал, а нанесшего почтил и, увенчав его, освободил, — то он поистине был бы достоин обвинения и самых крайних упреков; когда же они еще не преданы и не настало время приговора, и он еще не требует судебных разысканий, то зачем ты преждевременно осуждаешь? Но надлежало бы, скажешь, уже здесь воздать наказание за грехи. Поразмысли, человек, о той жизни, которую ты провел сам, войди в свою совесть, и ты переменишь мнение; не будешь хвалить этого приговора, но прославишь человеколюбивого Бога за долготерпение, Если бы каждого надлежало привлекать в суд для наказания за погрешности одновременно с совершением самых грехов, то род наш, давно исторгнутый, не дожил бы до настоящего времени. «Кто может сказать: «я очистил мое сердце, я чист от греха моего?» (Прит. 20:9). Но, когда скорбишь из–за долготерпения Божия, то с тщательностью исчисляй допущенные тобой грехи, и будешь благодарен за то терпение, придя в изумление пред Его незлобием. Ты смущаешься и сетуешь и все наполняешь унынием, потому что такой–то обогащается не по заслугам и пользуется услугами со стороны большинства; потом ты не слышишь, что говорит псалмопевец: «не бойся, когда богатеет человек, когда слава дома его умножается: ибо умирая не возьмет ничего; не пойдет за ним слава его» (Пс. 48:17–18)? Разве ты не слышишь, что пророк великим гласом взывает: «всякая плоть — трава, и вся красота ее — как цвет полевой» (Ис. 40:6)? Разве не видишь, что сама истина дел свидетельствует согласно с изречениями пророков? Разве не видишь, что опыт и конец жизни подтверждают собой сказанное: «умирая не возьмет ничего»? Послушай Иова, говорящего то же самое: «наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь» (Иов. 1:21), «ибо умирая не возьмет ничего» (Пс. 48:18). Послушай Павла, любомудрствующего так же: «мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести» (1 Тим. 6:7). А ты ублажаешь человека, который не может отсюда вынести ничего такого, что должно помочь ему там в день суда. И какой другой предел несчастнее, какое иное состояние жальче, скажи мне, нежели то, когда человек, живший в большой роскоши, уходит отсюда с наибольшим бесчестием? Ты же, если бы увидел на площади кого–либо владеющего могуществом и высокомерного, пользующегося большой честью в чужой стране, имеющего тунеядцев и льстецов, но по возвращении в отечество лишенного возможности взять что–нибудь из этого, нагого, неуважаемого, более нуждающегося, чем нищие, и представляющегося более их презренным, — то разве стал бы считать его достойным соревнования, наоборот — по этой причине не счел ли бы ты его скорее достойным сожаления и не назвал ли бы несчастным? Это делай и в отношении к богатым. Но есть некоторые люди, которые, — мы употребим в дело эти слова философии, — будучи подчиненными власти своего чрева наподобие свиней и козлов и рабами настоящих обстоятельств, думают, что после переселения отсюда ничего не остается; другие же, хотя полагают, что нечто остается, но предпочитают настоящее будущему. Итак, против тех, которые думают, что ничего не остается, но что уничтожившаяся наша душа не являет никакого разума, и полагают, что она не подвергается наказанию, может быть, даже смешно и возражать, как против безумных и сумасшедших. В самом деле, если бы кто во время дня стал сомневаться в том, что налицо — день, и подвергал сомнению то, что признается всеми, то не стоило бы и убеждать такового словом и приводить его к (должному) мнению. Но, однакож, ради вашей любви побеседуем и с ним, как даст это Божия благодать. Что говоришь, человек, полагая, что после этой жизни нет ничего? Но необходимо сказать, каким образом человека, однажды совратившегося с пути истины, диавол предает, как бы цепи каких–то зол, все более и более злочестивому мнению. Смотри же: он убедил пренебречь целомудрием, справедливостью, и иной добродетелью, сделал дурными в жизни, наконец, свыкшимися со злой совестью и старающимися перенести на других наказание за допущенные ими грехи, между тем как им следовало бы раскаиваться в пороке. Этого они не сделали, но измыслили догмат негодный и преисполненный бесчисленных зол, догмат касательно судьбы. Затем, опять опровергаемые на счет этого и принуждаемые допустить, что настоящее — ничто, они ниспровергают будущее и упраздняют слово о воскресении. Даже если опять опровергнем и это, то они беззаконствуют, впав в другое учение. Мы, однакож, опровергнем то, что под рукой. Ужели, человек, нет ничего после этой жизни, и ужели ты стоишь на стороне этих догматов? Таковое пустословили язычники, однакож, не воспротивились истине того догмата. Но, даже если ты и согласишься с ними, все–таки они допустили некоторую жизнь после этой, также и судебные разыскания и судилища в аду, и наказания, и почести, и решения, и приговоры. Даже если ты спросишь иудеев, даже еретиков, даже какого бы то ни было человека, он устыдится пред истиной того догмата, и хотя бы в других отношениях они были различных мнений, но в этом все согласны и говорят, что за случившееся здесь там требуются отчеты. Но ты не хочешь доверять ничему из этого, а однажды отдавшись заблуждению, ведешь себя бесстыдно. Итак, ради тех, которые еще живут трезво, необходимо повести речь об этом. Тому, кто признает, что после этой жизни нет ничего, необходимо признать, что нет и Бога. Видишь, что именно я сказал: что к числу более дурных принадлежат всегда те догматы, которые следуют за первыми, сменяют их собой? Если нет там после этой жизни ничего, то нет и Бога. Если есть Бог, то он праведен; если же праведен, то воздает каждому то, что следует по достоинству; если же после этой жизни нет ничего, то где каждый получит сообразно со своими заслугами? Обрати внимание: многие, как и сами они наперед согласились, благоденствуют здесь и пользуются почестями не по достоинству, другие же, живущие согласно с правдой, наказываются. Посему, если нет никакого времени после этой жизни, то праведные умрут потерпевшими несправедливость, а неправедные — не по заслугам благоденствовавшими; если же дело будет обстоять таким образом, то как могла бы существовать справедливость? Необходимо, чтоб было какое–либо время после этой жизни, когда каждому воздавалось бы по заслугам, потому что здесь мы не находим этого. Если же нет времени, то каким образом каждый получит то, что следует по достоинству? А если никто не получает следующего по заслугам, то и Бог в отношении к тебе несправедлив; если же Бог несправедлив, то Он не мог бы быть и Богом. Богохульство же да обратится на голову тех, кто вынуждает нас к этому! Смотрите, до какого богохульства дошла эта речь. Но, что Бог существует, об этом вопиют самые дела; Он также и справедлив; если же справедлив, то воздает каждому следуемое по заслугам; а если воздает всякому сообразно с его достоинством, то необходимо, чтоб после этой жизни было некоторое время, в которое каждый получит согласно с его заслугами, и получит наказание, и будет почтен за свои хорошие поступки. Придем в себя, возлюбленные: некоторые ведь живут в неведении Бога; придем в себя, будем бодрствовать! Ты согрешил, — не присоедини еще греха; ты согрешил, — успокойся. Ты согрешил, — не свяжи своих грехов дважды. Мы же связываем трижды и четырежды, внося в наши души бремя таковых догматов. Ты согрешил, — познай Владыку, сострадательного, человеколюбивого, благого, врача, снисходительного, легко умолимого, умилостивимого. Разве ты не слышал, что некто, истратив весьма большое число талантов (Мф. 18:24) и погубив и уничтожив все господское имущество, когда был готов продать как свою жену, так и своих детей, нашел избавление и прощение всего того долга, после того как только пролил слезы, после того как только коснулся ног господина? Если же ты стал бы говорить, что последний вслед за этим предал его истязателям, то знающие эту историю знают и причину; тут речь идет об ином плане человеколюбия. И тогда господин, сжалившись, отпустил его, и снова сжалившись над ним, вверг его в темницу: подобно тому как тогда поступал, помогая этому, так и теперь, помогая тому, требовал долг, для того чтоб этого научить не быть жестоким, ни бесчеловечным, а того чтоб освободить от насилия и бесчеловечия другого. Смотрите, возлюбленные; в то время, как я говорил, в меня вошла эта прекрасная мысль, каким образом не только корыстолюбие и хищение, но также и недостаток сострадания приготовляет нам геенну. Этот был предан мучителям не после того, как несправедливо взял чужое, а после того как бесчеловечно потребовал принадлежавшее ему самому. Именно сказано, что тот был должен; но, хотя тот был должен, также и на тебе лежал тот же самый долг, и в том и другом случаях надлежало, чтоб сохранялось одно и то же равенство. Посему тебе он отпустил, дабы показать тебе свое человеколюбие, сделать тебя подражателем Господней кротости. А после того как, получив благодеяние, ты не сделался лучшим, то исправляет тебя другим образом, при посредстве наказания, при посредстве истязания, так что и это — вид благодеяния. Он предал мучителям, чтобы, подобно тому как поступает прекрасный врач, вырвать из души порок. Ты не поддался приятному лекарству, для тебя нужно, наконец, железо и огонь. Тот, кто простил великое множество талантов, знал, что ты жесток и бесчеловечен, но Он ожидал, что оправдает себя пред тобой исходом дел, а это Он часто делает, зная, что поступает справедливо. После того, как оправдал Себя пред тобой, Он делает это. Так Он поступил и в отношении к жителям Содома: не прямо послал огонь и не исторгнул тех городов, но что? «Вопль содомский и гоморрский» (Быт. 18:20), и не это только, но — «сойду и посмотрю» (ст. 21). И не остановился даже и здесь, но послал ангелов, показывающих тебе порочность обитателей города, чтобы никто даже из бесстыдных людей не мог злословить Бога за то, что надлежало погибнуть людям негостеприимным, бесчеловечным, беззаконным и не знавшим законных требований справедливости, ниспровергнувшим общие законы природы и преисполненным порока. Что может быть равно столь человеколюбивому и кроткому Богу? Мы, наказывая, часто не находим нужным говорить о причинах; а Он, если прежде не научил тебя, если прежде не убедил тебя и не получил с твоей стороны приговора, что Он справедливо наводит наказание, то не наказывает тех, которые давно были достойны наказания и мучения, и многократно готов давать тебе отчеты и вступает с тобой в суд, и не отказывается от судебного состязания. Видишь, что пророки преисполнены этих речей: всюду — суды Божии с людьми. И часто поступивших несправедливо — самих призывает в судьи, а часто призывает для произнесения приговора и тварь, показывая этим, что приговоры делаются открыто для всех сторон: Бог не отказывается призывать к произнесению судебного приговора ни самого противника, ни даже бесчувственную тварь, что именно и мы имеем обыкновение делать, когда уверены в своих собственных правах. «Слушайте, горы, суд Господень, и вы, твердые основы земли» (Мих. 6:2); и опять: «слушайте, небеса, и внимай, земля, потому что Господь говорит» (Ис. 1:2). Часто же обращается и к самим тем виновным: «народ Мой! что сделал Я тебе и чем отягощал тебя?» (Мих. 6:3). И Иеремия: «какую неправду нашли во Мне отцы ваши?» (Иер. 2:5). Делает же это Он не по отношению к городам и народам только, но часто и по отношению к одному человеку. Он судится чрез посредство пророка с Давидом; и пред Ионой, отказывавшимся возвестить ниневитянам, защищается через посредство тыквы: если ты пожалел о тыкве, то «Мне ли не пожалеть Ниневии» (Ион. 4:10–11)? И ты найдешь, что Писания преисполнены многими такого рода местами. Итак, зная это, будем покланяться Ему, удивляться, почитать Его, как то для нас возможно, потому что невозможно в той степени, в какой достойно. Позаботимся о настоящей жизни и будем верить, что Бог надзирает и что всем управляет Промысл, и после всего этого есть возможность, переселившись отсюда, получить обещанные блага, которые, о, если бы удалось стяжать всем нам, по благодати Христа, Которому слава во веки веков. Аминь.

СЛОВО ПЯТОЕ
о судьбе и провидении

ПОИСТИНЕ, возлюбленный, нет ни одного столь порочного и преисполненного неисцелимой гнилости учения, как учение о судьбе и роке. Помимо того, что оно влагает в души совращенных богохульное, нечестивое и гибельное мнение и убеждает говорить о Боге то, чего никто не сказал бы даже о демонах, оно также разрушительно влияет на нашу жизнь, все наполняет беспокойством и большим смятением; и то, что введено Богом и природой, чрез пророков и святых мужей для научения и исправления, оно ниспровергает и разрушает и доказывает, что это — бесполезно. И делает то же самое, как если бы кто–либо стал убеждать заболевшее и нуждающееся в лекарствах тело, — когда налицо находятся врачи и приготовляют врачевство, — не пользоваться ничем из этого и не отстранять от себя болезнь, но, предавшись беспечности и легкомыслию, ожидать самой жалкой гибели. Или не это говорит судьба? Никто пусть не увещевает ни к чему полезному, никто пусть не слушает другого, который увещевает; напрасно существуют законы и судьи, напрасно — порицания и наставления, напрасно — страх наказания, напрасно — почести и почетные дары, также и награды за подвиги тем, кто хорошо поступает! Если ты проявишь заботливость, не будет отсюда никакой пользы, и если ты будешь нерадив, не произойдет никакого вреда. Будучи дитятей, никто пусть не ходит в училище, став мужем, никто пусть не слушает законов, пусть не обращает внимания на советы и полезные вразумления! Что будет в состоянии принести труд? Подобно тому как ненагруженный и оставленный корабельщиками и кормчими корабль, так пусть стремится человек, передав кормило ума порыву бури! Желаешь, скажи мне, чтоб мы послушались, и не стали делать ничего для спасения нашей жизни? На некоторое время оставим то, что касается души, в стороне, и побеседуем относительно обстоятельств настоящей жизни. Поверим ли судьбе, говорящей так, и не будем ли ни слуг, допускающих проступки, наказывать, ни тех, которые заражены распутством, обращать на путь истинный, ни поступающих несправедливо приводить в суд, ни слушаться законов? Желал бы я, чтоб это случилось хотя на короткое время, дабы на деле вы имели возможность понять эту губительную и вредную учительницу зол. Если всячески необходимо, чтоб произошло то, что определено судьбою, как в том случае, когда мы ревностно занимаемся чем–либо, так и в том, когда мы спим, то никакой земледелец пусть не запрягает волов и пусть не влечет плуга, и пусть не прорезывает борозды, и пусть не бросает семян, и пусть не выжидает удобного времени года, и пусть не терпит стужи и продолжительного дождя, и несчастья, и трудов в течение времен года, — пусть не точит серпа и пусть не жнет посеянного хлеба, пусть не растирает колосьев, пусть не насаждает и пусть не ухаживает за растениями, — отбросив совершенно всякую заботу о земледелии, пусть сидит дома и пусть спит все время: если все несомненно назначено ему судьбою и определено Парками, то блага придут в дом сами собою; если же Клофо [82] повернет веретено в противоположную сторону, то, хотя бы он трудился бесконечно, не будет для него никакого предела трудов и усилий. Итак, почему вы не увещеваете делать это, если только действительно верите судьбе? Почему не советуете, чтобы на самом деле узнали то прекрасное, что обусловливается судьбой? Желаешь ли показать мне, что в действительности предопределено судьбой? Прекрати земледелие, упраздни мореходство, изгони все житейские искусства, и ни домостроитель, ни медник, ни ткач, ни другой кто из приносящих пользу для нашей жизни пусть не заботится о своем искусстве, и тогда ты увидишь прекрасно, какова награда со стороны судьбы, тогда прекрасно испытаешь ее, тогда увидишь неизменность ее. И зачем я говорю об искусствах, которые поддерживают нашу жизнь? Пусть остаются искусства, и не упраздняй даже и одного, но в то время, как все они остаются на свойственном им месте, каждый в отдельности пусть нисколько не заботится о своих делах и пусть не печется о том, что относится к его дому, но пусть вверит управление всеми своими делами судьбе, и тогда узнает пользу от нее, когда, подвергая его мучениям и бичеваниям, будут требовать от него податей; а он, не имея их, убежит под защиту той, но никто не обратит на него внимания. До какого времени нам быть детьми по уму? Доколе мы не перестанем пустословить? Доколе мы не познаем общего Владыки? Если судьба делает дурными и хорошими, то зачем ты даешь советы дитяти, зачем вразумляешь? Все — без пользы и напрасно. Если она делает богатыми и бедными, то не посылай в училища, не доставляй денег, не делай ничего могущего увеличить для него имущество, но дела его поручи судьбе. Однакож ты не отваживаешься на это. Видишь ли, как совсем не веря силе её в меньших делах, доверяешь ей в больших? Если действительно судьба существует, то позволь дитяти и вступать в сношения с дурными людьми, и развращаться вместе с развращенными: всячески, если это определено ему судьбой и назначено Парками, то будет полезно и для тебя. Действительно, говорят, действительно существует судьба. Тогда зачем же доставляешь хлопоты и себе самому, и другому? И для чего я говорю относительно детей, когда ты не отважишься делать этого, во всяком случае, даже и в отношении к слугам, но и угрожаешь, и стращаешь, и употребляешь всякие способы, чтобы слуга у тебя сделался прекрасным, и не полагаешься на рок? Почему же наказываешь, если он сделался дурным? Ведь произошел грех не от него, а от рока, который его толкал. Почему же хвалишь его, если он сделался прекрасным? Ведь не его — добродетель, а роковая. Лучше же сказать: никто не будет ни прекрасным, ни худым. Человек, не делающий ни того, ни другого по собственному побуждению, но получающий принуждение извне, не будет ни этим, ни тем. Итак, почему же мы хвалим мужей? За что же порицаем? За что проклинаем, за что ублажаем других? Видишь, до какой нелепости довело нас слово о судьбе? Никто не целомудрен, никто не распутен, никто не корыстолюбив, никто не справедлив; и добродетель, и порок упразднены, и напрасно мы введены в эту настоящую жизнь, лучше же сказать: не напрасно, а даже — на несчастье. И как не нелепо быть толкаемому в грех принуждением рока, а с другой стороны, терпеть крайнее наказание под его же воздействием, вместо того, чтобы пользоваться сожалением и состраданием, — подвергаться ненависти и наказанию, вместо того, чтобы пользоваться почтением? Того, кто терпит несправедливость и пострадал от насилия, следует не наказанию подвергать, а окружать почестями; а мы и терпим несправедливость, и переносим наказание. Что могло бы быть неразумнее этого: за то, что тяжко страдаем, ввергнутые в грех, за это терпеть и наказание? Судьба сотворила человекоубийцу, и берет жизнь за то, что человек повиновался ей: какой догмат мог бы быть пагубнее этого? Это похоже на то, как если бы кто, столкнув в пропасть и овладев свергнутым, снова домогался наказания его за это; или — как если бы кто, предав кого–нибудь бесчеловечной госпоже на изувечение и в жертву бесчисленным бедствиям, потребовал наказания преданного человека за его рабство и плен. Скажи мне: разве что–нибудь могло бы быть неразумнее этого или — более несчастно, чем этого рода люди? Если же это так, если даже враги и неприятели знают о снисхождении к своим врагам, когда те совершают что–либо тягостное для них недобровольно и не по желанию; а судьба не будет знать снисхождения к тем, кто ей послушен и во всем повинуется, лучше же сказать, к тем, которые подчинены ее принудительной силе, но за то, что принудила их совершить, за это самое требует их к наказанию; то, скажи мне, какое смятение, какой лабиринт, какой ураган будет изображением этого смешения? Мне недостаточно было одного вида несправедливости, что именно, ни в чем не согрешив, я ввержен в грех, и что другой, ни в чем не поступив добродетельно, становится добродетельным и наслаждается почестью; недостаточно одной только той несправедливости, что судьба безрассудно и неразумно сделала как меня дурным, так его прекрасным, — но она присоединяет и другую и не подражает человеческому правосудию; между тем как люди столь человеколюбивы и кротки, что различают невольное от добровольного, эта, управляющая человеческими делами, какая–то Эринния [83] и злой демон, все таким образом смешивает. Итак, если нет Бога, Который имеет наблюдение над этим, то данное мнение изобличается с другой стороны. Невозможно, чтоб при столь великом благоустройстве не было Провидения. Кроме того, если нет Бога, то каким образом вообще это приведено в порядок? Если же существует, то как Он не имеет попечения об этом? Если сам Он сотворил, то обрати внимание на нечестие и на преизбыток богохульства; если же не сотворил, и если не имеет попечения о происшедшем, то опять — не меньшее прежнего обвинение. Видишь, как отовсюду стесняется диавол, склоняющий людей к неистовству против Владыки? Ты желаешь меня убедить, что веришь судьбе и что она, по твоему мнению, есть значительный догмат? Не обвиняй прелюбодействующую женщину, не преисполняйся гневом, не приводи прелюбодея в судилище к судье. Если увидишь, что подкапывается стена, то не захватывай того, кто подкапывает, и не домогайся наказания его, потому что он сделал это недобровольно, как сам же ты утверждаешь. Пренебреги всеми твоими делами, потому что во всяком случае тебя постигнет то, что определено судьбой; брось золото, сколько ни имеешь его; пренебреги домами, торжищами, рабами, потому что твоя беззаботность не принесет никакого вреда беззаботности судьбы. Но ты не отважишься ни на что такое, так как убедился на деле в том, что нужно осудить догматы о судьбе. Итак, почему, всюду осудив ее, прикрываешь себя ею в грехах? Видишь, что этот догмат внесен не откуда–нибудь, как только со стороны беззаботности и нерадения и ослабления сил в отношении к самым трудам, предпринимаемым для снискания добродетели. Если есть рок, то нет суда; если есть рок, то нет веры; если есть рок, то Бога нет; если есть рок, то нет добродетели, нет порока; если есть рок, то все напрасно, все без пользы и делаем, и терпим; нет похвалы, нет порицания, нет стыда, нет позора, нет законов, нет судилищ. Итак, откуда такой–то обогащается, — говорят, — откуда другой пребывает в бедности? В особенности, если мы даже не знаем причин этого, то нам надлежало бы оставаться при незнании, а не воспринимать другого негодного догмата. Лучше хорошо не знать, чем худо знать, потому что одно свободно от вины, а другое лишено снисхождения. Но, кроме того, по благодати Божией, и теперь нам ясно стало, откуда один — богат, а другой перебывает в бедности? Именно, потому тот богат, что или получил отеческое наследство, или прибегал к морскому путешествию и мелочной торговле, или похитил и отнял силой принадлежащее другим, или заключил богатый брак, или занимался земледелием, или искусством, или чем–либо другим в таком же роде. И много способов обогащения: одни праведные, другие неправедные. Таким же, конечно, образом объясняется происхождение и бедности: сделался кто–либо жертвой клеветы или ябеды, или чьего–нибудь корыстолюбия, или своей расточительности, или сжился с леностью, или впал в безумие, или обеднел каким–нибудь другим образом, потому что — много способов для того, чтоб сделаться бедным. А почему, говорят, такой–то, содержа блудниц и тунеядцев, и льстецов, и принося вред делам посторонних, и проводя изнеженную и разнузданную жизнь, имеет богатства, которые притекают к нему как бы из источников; другой же, проводящий в свою жизнь милосердие и целомудрие, и справедливость, и остальные добродетели, не имеет даже и необходимого пропитания? Потому что один — хорош и избирает себе соединенную с трудом добродетельную жизнь, а другой — порочен и воспринял роскошный и разнузданный путь греха? Итак, для чего же злой обогащается, а добродетельный беден? Для того, чтобы и этот получил больший венец, если останется на своем посту и проявит терпеливость, и тот — большее наказание и мучение, если не переменится и не сделается лучшим и не познает Владыку своего. Послабления, даваемые со стороны Бога, более отягчают тех, которые остаются злыми, и изобилие, даваемое Им тем, кто не пользуется этим, как должно, делается умножением вины. Таким же образом, конечно, и бедствия, и затруднительные обстоятельства являются увеличением венцов, хотя бы иногда такие люди и впадали в заблуждения. Ведь соразмерен бывает приговор, потому что не просто произносится суд о грехах, но иначе судится богач, иначе бедный: один со снисхождением, другой же без снисхождения. Например, пусть будут вором и честолюбцем богач и бедняк; один, хотя и жалкое, но все–таки имеет некоторое прибежище в нужде, проистекающей от бедности, а другой не имеет даже никакой благовидной или правдоподобной увертки, так что бедный насколько умаляется в настоящей жизни, настолько избыточествует в будущей соответственно своим добрым делам, и богач — сообразно с его прегрешениями. Поэтому, не подумай, что бедный терпит несправедливость, или что богач имеет преимущество. Подобно тому как и в отношении к несчастиям, те, кто здесь потерпят наказание, или совсем очищаются или там терпят меньшее наказание, как выдержавшие здесь напор великих злостраданий; так и в отношении к благам, те, кто здесь наслаждались честью и оставались дурными, имеют эти почести средством, ведущим к наказанию. Итак, смотри, каким образом Бог всюду укоряет порочных людей за здешние почести: Я дал тебе все, что принадлежало твоему господину (2 Цар. 12:8); и опять — жрецов во время Илия за почесть (1 Цар. 2:28); и в ином месте: Я дал вам «из сыновей ваших в пророки и из юношей ваших — в назореи» (Амос. 2:11), — и всюду присоединяет о том, что было сделано в пустыне. Посему, когда увидишь, что богатый поступает несправедливо, корыстолюбив, совершает хищения, то по этой причине более всего оплачь его, так как он, будучи богат, делает это, — и тем большее получит наказание. Когда увидишь, что бедный проявляет болыпую заботу о справедливости, то по этой причине всего более удивись ему, так как он таков, не смотря на бедность. Если это тобою тщательно исполнено, то ты никогда не придешь в в смущение по поводу тех обстоятельств, какие происходят, если именно будешь взирать на будущее и ни во что не ценить настоящее, если всегда будешь надеяться на то, и отдаляться от этого. О, если бы, по благодати Христа, мы достигли всех благ! Аминь.

СЛОВО ШЕСТОЕ
о судьбе или против прожорливости

«Будем есть и пить, ибо завтра умрем!» (Ис. 22:13), — многие среди иудеев так говорили во времена пророков. Но нет ничего удивительного в том, что это говорили иудеи, «которых бог — чрево, и слава их — в сраме» (Флп. 3:19); а что после благодати и презрения настоящих вещей, и столь великого совершенства и рачительности, еще и теперь есть некоторые если словами и не говорящие этого, то своими делами кричащие о том же самом, — это сколь великого достойно упрека? Существуют, поистине существуют такие, которые думают, что они ради того введены в настоящую жизнь, чтоб, предавшись роскоши и расстроив свое чрево, и утучнив свое тело, затем умереть, приготовляя из своей собственной плоти очень обильную трапезу червю. И если бы еще зло заключалось в том только, что они напрасно и без пользы тратили настоящее на то, на что не следовало, — хотя и это не свободно от упреков и от вины! Когда деньги, данные нам от Бога для пропитания тела и для помощи нуждающимся, мы истратим на распутство и студодеяние и на удовлетворение крайнего стремления к удовольствиям, то это негоднейшее мотовство не останется для нас без ответственности, но непременно мы дадим отчет, и то, что сказано о пяти талантах и двух, и одном (Мф. 25:15), должно быть сказано также и о деньгах и обо всем остальном. Итак, — как я говорил, — если мы прожили без пользы и напрасно, то и такого рода поведение не останется не подлежащим ответственности; теперь же, кроме того, будет иметь место и другое наказание. Человеку, предающемуся роскоши и занимающемуся пьянством, и кормящему тунеядцев и льстецов, расстраивающему себя мясоядением и винопийством, часто и невольно и по доброй воле бывает необходимо грешить, как в то время, в которое он живет в настоящем месте, так и после удаления оттуда. Подобно тому как корабль, нагруженный множеством годных для перевозки предметов, большим, чем сколько он может нести, отягчаемый величиной груза тонет, так и душа и природа нашего тела, приняв пищу в большем количестве, чем какое соответствует ее силе, угнетается страданием, и, не выдерживая тяжести принятого ею, тонет в море гибели, и вместе со всем губит также и кормчего, и корабельщиков, и подкормчего, и пассажиров, и самый груз. Итак, подобно тому как в отношении к кораблям, находящимся в такого рода положении, не бывают полезны ни тишина моря, ни искусство кормчего, ни множество матросов, ни хорошая оснастка, ни удобное время года, ни иное что не помогает столь стесняемому кораблю, — так, конечно, бывает и в отношении к предающимся роскоши: ни множество рассуждений, ни учение и увещание, ни предостережения и советы, ни иное что, ни страх пред будущим, ни стыд, ни упрек со стороны настоящего, вообще ничто не может спасти так стесняемую душу; но неумеренность преодолевает все, и человека, страдающего таковой болезнью, — желает ли он этого или не желает, — наконец, увлекает вниз и потопляет, производя жестокое кораблекрушение, откуда не легко подняться вверх. И таковой человек бывает бесполезным не только для будущего и тех отчетов, какие потребуются там, но даже и для настоящей жизни, и ни на что не бывает годным, но всюду осмеиваемым, как в государственных, так и частных делах. Даже, если бы предстояла надобность, чтоб было совершено что–либо крайне необходимое, у него не окажется никакой предусмотрительности, ни способности к управлению; для всех врагов он — удобоодолим, для всех друзей и родных — бесполезен. Таковой не только в опасностях и несчастьях — хрупок, не только при спокойствии и безопасности — несносен, но также и в затруднительных обстоятельствах, по причине недостатка умеренности, будет бесполезен для каждого встречного. Там, то есть, среди несчастий, им овладеет трусость, также робость и безмерный страх, и большая нерассудительность; а здесь — отвага и беспечность, и невоздержанность, неумеренность и кичливость, и хвастовство делают его для всех еще в большей, чем предыдущая, степени неприятным. Не только тела находящихся в таком положении людей и безобразны, и слабы, и размягченны, и отовсюду бывают преисполнены невыносимого зловония, но также и душа гораздо более безобразна, чем тело, принимает от неги гораздо более значительные болезни, чем каковы болезни тела. Так, тело извергает не только естественные нечистоты, но гораздо большее и отовсюду, — потому что глаза и ноздри, и уста, когда внутренность их обременяется образовавшимся избытком соков, наполняются отвратительнейшей мокротой и тлением, и самая природа тела, сделавшись более изнеженной, чем то допускается естественной соразмерностью, как бы наполненная грязью и нечистым илом, становится и зловонной, и бесполезной, и неспособной к какому бы то ни было хорошему делу. И сама земля, когда, преисполненная такого рода изобилием, потеряет свойственную ей и врожденную теплоту, вместе с тем теряет и свою силу, и не способна ни к деятельности, ни к свойственному ей рождению. Поэтому же люди, живущие среди постоянной роскоши, заболевают тяжкими и неисцелимыми болезнями: они бывают подвержены дрожанию членов и слабости, и истощению, и притуплению обоняния и слуха, и болезням ног, и болезням рук, и очень многим другим, о чем говорят питомцы врачей. Таким образом, если бы и не было геенны и наказания, и крайнего осуждения со стороны Бога, ни порицания от людей, ни излишней траты, ни другого бесчисленного, что приключается вследствие изнеженной жизни, а было налицо только одно это, то разве его не достаточно было бы для отклонения всех от прожорливости? Таковые трапезы нисколько не будут лучше губительных ядов, скорее же, — если должно сказать истину, — гораздо хуже. Эти (яды) тотчас похищают принявшего их и нечувствительно приближают смерть, так что умирающий по поводу этого самого даже и не скорбит; а те (трапезы) для людей, высоко ценящих их, устраивают жизнь более тягостную, чем бесчисленное множество смертей, жизнь, скажу так, не только жалкую, но и постыдную и достойную смеха. Прочие болезни привлекают многих, высказывающих соболезнование, а те, которые происходят от роскоши и пьянства, не позволяют зрителям, даже если бы они и желали, соболезновать тем, кто порабощен ими: преизбыток несчастья склоняет к состраданию, а основание болезни, если оно известно, возбуждает противоположное чувство. Мы как будто испытываем некоторое среднее чувство: ни сожалея их, потому что этого не позволяет нам причина их несчастия, ни гневаясь, потому что этого не допускает размер несчастья, — получается нечто среднее между обвинением и прощением. Не природой они обижены, как те, и не являются жертвами злоумышления со стороны людей, но сами для себя сделались творцами этих своих болезней, добровольно ввергая себя самих в бездну зол. Итак, подобно тому как мы не очень жалеем людей, привязывающих к себе веревку с петлей и бросающихся с крутизны, и умерщвляющих себя посредством мечей, точно так же (не очень жалеем) и этих. Даже, если должно получить снисхождение, то скорее могли бы получить его те, чем эти, хотя и те сами не могут заслуживать какого–либо прощения. Те, или вследствие ложных доносов, или денежных штрафов, или под влиянием ожидаемой опасности, или в чаянии ударов, или в виду какой–либо другой боязни, исторгая себя из больших зол, прибегают к утешению смерти, устремляясь к ней, как бы к некоторому безопасному месту, или как бы спеша и торопясь от ожидаемых бурь в некоторую тихую гавань; а эти, не имея возможности сказать ничего такого, предаются жизни более тягостной, чем бесчисленное множество насильственных смертей. Поэтому благовременно теперь привести это изречение мудреца: «кто пожалеет об ужаленном заклинателе змей и обо всех, приближающихся к диким зверям?» (Сир. 12:13). Роскошь есть зверь, зверь жестокий и дикий, и не в такой степени всюду причиняет вред скорпион или змея, засевшие в наших внутренностях, в какой страсть роскоши все разрушает и губит. У тех зверей умысел имеет в виду тело; а эта, когда водворится, то вместе с телом губит, сверх того, и душу. Поэтому да убежим от нее, говорю — как благоразумным. Если в ней есть что полезное, то не послушаемся, не поверим; если же истинно то, что сказано, и если это дело — гибель и крайнее поругание, то пощадите крепость вашего собственного тела, здоровье души. Я не говорю, чтобы ты стремился к суровой жизни, вопреки желанию: излишнее только отбросим, то, что выходит за пределы необходимого, отсечем. И какого снисхождения мы достойны, когда другие не наслаждаются даже необходимым, хотя это и в их власти, а мы шествуем и за пределами необходимого? Границей пищи да будет для нас то, что не приносит вреда, то, что может, без вреда для нас, прекратить наш голод; не будем же искать ничего, что лежит далее этого; а лучше, — если надлежит сказать нечто достойное удивления и стоящее в разрез с мнением толпы, но истинное, то знайте: даже когда ищем удовольствия, скорее найдем его в умеренности, чем в роскоши. Послушай, как то удовольствие — больше и обильнее этого. Одно не может даже произойти и не находит годной для себя природы яств; а другое может образоваться даже с помощью того, что враждебно. Кто говорит это? Тот, кто насладился преимущественно пред всеми. «Душе», говорит он, «голодной все горькое сладко, а сытая душа попирает и сот» (Прит. 27:7). Видишь, как то легко может образоваться и из немногого, и даже из всего, а это — никоим образом? Если мы не принимаем меду, то что, наконец, могло бы быть для нас приятно? Если то, что слаще всего, не может доставлять удовольствия, то что будет в состоянии принести нам его? Поэтому, если мы ищем удовольствия, то скорее найдем его в умеренности. Как же не дело крайнего неразумия избегать трапезы, заключающей удовольствие и здоровье, и все блага, и боголюбезной, а устраивать другую, преисполненную бесчисленных несчастий, и неприятную, и печальную, и нездоровую, и, что всего более тягостно, раздражающую нашего Бога? Если вдовица «сластолюбивая заживо умерла» (1 Тим. 5:6), то что мы могли бы сказать о мужах? Если в ветхом завете это было запрещено с большой строгостью, и пророк употребляет сильный удар против предающихся роскоши, хотя он указал вид роскоши не слишком разорительный и, на самом деле, не пышный: «едите лучших козлят из стада и тельцов молоком питаемых, пьете процеженое вино, мажетесь наилучшими мастями, лежите на ложах из слоновой кости и нежитесь на постелях ваших» (Амос. 6:4, 6), — если это достойно порицания, когда все было плотское, и когда не было никакого понятия о небе, когда иудеи и их дела находились под руководством пестуна, то что мы могли бы сказать о теперешней роскошной жизни? Если он осуждает, как проводящих жизнь роскошную и изысканную, тех, которые едят козлят и сосущих молоко телят, то что мы могли бы сказать о людях, исследующих самые удаленные углы моря и крайние пределы земли и отовсюду собирающих для себя разнообразных ловцов птиц и рыб? Если те, которые пьют процеженное вино, порицаются, то что ты мог бы сказать о тех, которые из–за вина предпринимают заморские путешествия и употребляют в дело все, чтобы не остался незамеченным никакой род винограда, как будто бы они должны потерпеть наказание или быть самым крайним образом осуждены, если не насытятся непомерно всяким родом вина? Если достойно порицания пользоваться слоновым ложем, то какое могли бы получить прощение те, которые обкладывают постели большим количеством серебра, лучше же сказать — куют их из одного только серебра, не ложа только, но и подножки, и тазы, и сосуды, и ночные горшки? Что малое или великое они будут в состоянии сказать во время тех судебных разбирательств? Я же присоединяю к этому то, что есть самое тягостное из всего: что это собрано, благодаря чужим несчастьям, хотя пророк этого не отметил, но только осудил роскошь. Когда же налицо будет и вина более тягостная, чем роскошь, то кто исторгнет делающих таковое из крайнего наказания? Какой Ной будет предстательствовать, какой Иов, какой Даниил? Нет никого такого. Но в отношении к тем можно сказать: возгорится гнев Мой, как дым (Ис. 65:5). Не свойственно ли, спрашиваю, исполняться гневом и поистине крайним негодованием и раздираться, когда другой не наслаждается даже и необходимой пищей, а ты без пользы и напрасно куешь столь много серебра на то, на что не следует, даже и не на показ? Впрочем, и для этого последнего не получится у тебя пользы, но произойдет перемена в противоположную сторону. Ты делаешь это для того, чтоб стать славным и известным, а случается противоположное. Ты не славный какой–либо и известный человек, но все осуждают тебя в жестокости и корыстолюбии и крайних пороках. Сколь велика зависть, сколь велико нерасположение, сколь велика ненависть со стороны всех, сколь велико у всех страстное желание перемены твоего положения! Я оставляю в стороне те клеветы на Бога, какие порождаются таковыми богатствами, хотя это всего более тягостно: что бы ни случилось и что бы ты ни сказал, ты не найдешь ничего хуже этого. Но нет трапезы соразмерной и умеренной, какова — наша, которой не осмеивает пророк, не осуждает человек, не порицает Бог, не наказывает огонь, никто не гнушается, не ненавидит, не говорит дурно, которую напротив одобряет Бог, в которой принимают участие ангелы, которую хвалят люди и принимает небо. Эти трапезы встретили ангелов; при этих присутствует Христос, а не при тех. Таковы были трапезы пророков, таковы — апостолов, таковы — праведных. А те — тиранов и людей, порочно обогащающихся на земле, те — с танцовщиками и прочими из числа живущих на погибель человечества, те трапезы — разбойников и чародеев, и грабящих могилы. Когда ты предложишь таковую трапезу, то ангел поспешно убегает, а Бог раздражается, вождь же демонов радуется; гнушаются и ненавидят, и изнывают не враги только, но даже и те, которые кажутся людьми дружественно настроенными, более снедаемые завистью, нежели наслаждаясь тем, что возле них находится. Когда же кто–либо предложит ту трапезу, скромную и соразмерную и не имеющую ничего возбуждающего похоть, то она будет и приятнейшей, и угодной для всех друзей и для Бога, и ангелов, и людей; соприсутствует ей и Единородный Сын Божий, потому что, подобно тому как Он уклоняется от кичливости и от всякого высокомерного человека, и от всякой смуты, точно так Он — друг для человека смиренного и всегда находится вместе с ним, и всего его ограждает и отовсюду защищает. А когда присутствует Христос, то не должно искать ничего другого. Итак, зная это, возлюбленные, будем убегать от того, будем преследовать это, чтобы нам получить и настоящие, и будущие блага, по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу слава, честь, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

СЛОВО ПЕРВОЕ
О молитве

Нужно радоваться, что святые оставили нам писанные образцы молитв. — Необходимость молитвы. — Давид — царь и пророк, вооруженный молитвами.

ПО ДВУМ причинам надлежит ублажать слуг Божиих и удивляться им: потому что надежду на свое спасение они выразили в святых молитвах и потому что, сохранив на письме те гимны и образцы молитв, какие они с радостью и страхом возносили Богу, передали это свое сокровище и нам, для того чтобы быть в состоянии привлечь к своей собственной ревности и все потомство. Так и следует, чтоб характер учителей переходил на тех, кто входит с ними в сообщество, чтобы слушатели пророков являли себя подражателями их праведности, чтобы мы все время жили в молитвах и служении Богу и попечении о Нем, считая это именно жизнью, это — здоровьем и богатством, это — пределом благ, т. е. возношение молитв Богу чистой и неиспорченной душой. Как солнце — свет для тела, так молитва — для души. Итак, если для слепого служит бедствием — не видеть солнца, то сколь велико бедствие для христианина не молиться непрерывно и не вводить посредством молитвы в свою душу света Христова? Однако, кто не изумился бы и не удивился человеколюбию Бога, какое Он проявляет в отношении к нам, даруя людям столь великую честь, что удостоил и молитвы, и беседы Своей? Во время молитвы мы воистину говорим с Богом; чрез нее вступаем в соединение и с ангелами, и весьма ясно удаляемся от общения с неразумными существами. Молитва — и ангелов долг, возвышает и их достоинство, хотя беседовать с Богом — нечто высшее по сравнению с достоинством ангелов. А что и в самом деле — нечто высшее, об этом учат нас они сами, с великим страхом вознося свои молитвы, давая и нам знать и понимать, что приходящим к Богу надлежит делать это с радостью и страхом: со страхом, чтобы нам не оказаться недостойными молитвы, с радостью же вследствие обширности чести, вследствие того, что смертный род удостоен столь великого попечения, что непрерывно наслаждается даже божественной беседой, через посредство которой мы перестаем быть и смертными, и преходящими, по природе своей будучи смертными, а через общение с Богом восходя к бессмертной жизни. И необходимо, чтоб пользующийся общением с Богом сделался выше смерти и всякого тления. Подобно тому, как совершенно необходимо, чтобы наслаждающийся солнечным лучем избегал тьмы, точно так же совершенно необходимо, чтобы наслаждающийся божественным общением не был после этого смертным, потому что самая обширность чести переносит нас к бессмертию. В самом деле, если беседующим с царем и наслаждающимся идущей с его стороны честью невозможно быть бедными, то гораздо более невозможно иметь смертные души тем, кто воссылает моления Богу и беседует с Ним. Смерть души — нечестие и беззаконная жизнь. Следовательно, и жизнь души — служение Богу и приличные тому нравы; нравы же святые и приличествующие служению Богу образует и удивительным образом сберегает в наших душах молитва. Одержим ли кто страстной любовью к девству, или заботится о почитании целомудрия в браке, или господствовании над гневом и жизни в кротости, или о чистоте от зависти, или о совершении чего–либо иного из должного, — всякий раз как молитва служит для него проводником и предварительно выравнивает его жизненный путь, он будет иметь и удобную, и легкую дорогу к благочестию. И невозможно, невозможно, чтобы просящие от Бога целомудрия и справедливости, и кротости, и честности не получили согласно своей молитве: «просите», говорит (Писание), «и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (Мф. 7:7), «ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят» (Лк. 11:10). И опять в другом месте: которого же из вас, говорит Писание, «сын попросит хлеба, подаст ему камень? или рыбы, подаст ему змею вместо рыбы? если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небесный даст Духа Святаго просящим у Него» (ст. 11, 13)? Такими словами и такими надеждами Господь всяческих призвал нас к молитве; нам же надлежит, повинуясь Богу, все время жизни проводить в славословии и молитвах, более прилежно заботясь о служении Богу, нежели о своей душе, так как при таких условиях для нас была бы возможность всегда вести жизнь, приличествующую людям. Кто не молится Богу и не желает непрестанно наслаждаться божественным общением, тот мертв и бездушен и лишен мыслительной способности. И это самое — величайший признак нерассудительности, именно — не понимать обширности чести и не любить страстно молитвы, и не считать смертью для души непоклонения Богу. Подобно тому как это наше тело, если в нем нет души, мертво и зловонно, так и душа, не побуждающая себя к молитве, мертва и несчастна, и зловонна. А что подлинно лишение молитвы надлежит считать более горьким, нежели всякая смерть, прекрасно учит нас Даниил, великий пророк, лучше предпочитавший умереть, чем быть лишенным молитвы в течение только трех дней (Дан. 6:10). Тот царь персидский не повелел ему совершить что–либо нечестивое, но только имел в виду, чтобы он помедлил в течение трех дней. Поистине без божественного мановения не могло бы войти в наши души никакое благо. Божие же мановение помогает нам в трудах и прекрасно облегчает их, если заметит, что мы любим молитву и непрестанно неотступно просим Бога, и ожидаем, что оттуда снизойдут все блага. Итак, когда я увижу, что кто–либо не любит молитвы и не имеет к ней горячей и ревностной любви, то мне уже ясно, что он не владеет в своей душе ничем благородным. Когда же увижу, что кто–либо ненасытно печется о служении Богу и, если не молится непрерывно, то причисляет это к величайшим бедствиям, тогда заключаю, что таковой — надежный подвижник всякой добродетели и — храм Божий. Если «одежда человека и походка и осклабление зубов» объявляют то, что заключается в нем (Сир. 19:27), согласно словам мудрого Соломона, то гораздо более молитва и служение Богу есть знак всякой праведности, будучи некоторым духовным и божественным одеянием, проливая в наши мысли большую красоту и прелесть, управляя жизнью каждого, не позволяя ничему дурному и неуместному господствовать над умом, убеждая почитать Бога и уважать ту честь, какая от Него даруется нам, уча удалять от себя всякое ухищрение лукавого, изгоняя постыдные и неприличные размышления, приводя душу каждого в состояние презрения к удовольствию. Вот гордость, единственно приличествующая почитающим Христа: не быть рабом чего–либо постыдного, но блюсти душу в свободе и чистой жизни.

Итак, что без молитвы совершенно невозможно свыкаться с добродетелью и с нею идти по жизненному пути, я думаю, ясно всем. Да и как мог бы кто упражняться в добродетели, не приступая и не припадая непрестанно к Вождю ее и Подателю? Как мог бы кто пожелать быть целомудренным и справедливым, не беседуя с удовольствием с Тем, Кто требует от нас и этого, и большего, чем это? Я же хочу в кратких словах доказать, что, даже если мы преисполнены грехов, а молитвы завладеют нами, то они скоро очищают. В самом деле, что могло бы быть славнее молитвы или божественнее, когда она оказывается некоторым противоядием для больных душевно? Известно, что ниневитяне являются первыми из числа тех, которые молитвой избавились от многих своих пред Богом грехов (Ион. 3:10). Вместе с тем, как овладела ими молитва, она сделала их праведными и быстро исправила город, привыкший жить среди распутства и порочно, и беззаконной жизнью, возымев большую силу, чем какую имела древняя привычка, сделав этот город полным небесных законов, вместе с собой привлекая и целомудрие, и человеколюбие, и кротость, и попечение о бедных. Без этого она не выносит обитания в душе; но тот ум, в который бы ни вселилась она, делает полным всякой справедливости, наставляя в добродетели и удаляя порок. И действительно, если бы тогда вошел в город Ниневию кто–либо из тех, которые прежде основательно были с ним знакомы, то он не узнал бы города: так он внезапно перешел от очень дурной жизни к благочестию. Подобно тому как женщину, дотоле бедную и носившую рубища, если бы кто–либо потом увидел украшенной золотыми одеждами, то не узнал бы, — так и тот, кто прежде знал этот город нищенствовавшим и лишенным духовных сокровищ, не узнал бы, что это за город, который в такой сильной степени могла изменить молитва и возбудить его нравы и образ жизни в добродетели. И некоторая женщина, прожившая все время в распутстве и блуде, вместе с тем, как припала к ногам Христовым, получила и спасение (Лк. 7:37…). Итак, молитва не только очищает грехи, но прогоняет даже и великие опасности. Царь и пророк, дивный Давид избежал большей части тяжких войн, благодаря молитве, выставляя впереди своего войска одно только это оружие и доставляя своим воинам тихое и безбоязненное наслаждение победой. Прочие, конечно, цари свою надежду на спасение полагали в опытности полководцев и в их искусстве, также и в стрелках из лука и тяжеловооруженных воинах, и всадниках; а великий Давид укреплял свое войско святыми молитвами, не взирая на спесь военачальников и отрядоначальников и предводителей конных сил и не собирая имуществ, и не приготовляя оружия, но с неба снося божественное всеоружие. Божественная молитва — воистину небесное всеоружие, и одна только она может безопасно оберегать предавшихся Богу. Неприятельские взоры, храбрость противников, и многое другое часто делают тщетными и силу тяжеловооруженных воинов, и их знание, и опытность стрелков, и их изворотливость; а молитва — непобедимое оружие и надежное охранительное средство, одинаково отгоняющее одного воина, одинаково и многие мириады: так и дивный Давид низложил того Голиафа, наступавшего, подобно какому–то страшному демону, не оружием и не мечами, но молитвами (1 Цар. 17). В такой степени крепким оружием в сражениях является для царей молитва; она — крепкое же оружие и для нас против демонов. Так и царь Езекия одерживает победу в войне с персами (4 Цар. 19), не войска вооружив, но противопоставив множеству противников только одни молитвы; таким образом он избежал и смерти, с подобающим благоговением униженно умолив Бога, и одна только молитва восстановила царю здоровье (Ис. 38). И что молитва действительно легко очищает согрешившую душу, научает нас мытарь, пожелавший получить от Бога отпущение грехов и получивший (Лк. 18:13); научает же и прокаженный, который вместе с тем, как униженно обратился к Богу с молитвой, тотчас и был очищен (Мф. 8:2). Если же Бог быстро исцелил зараженное болезнью тело, то Он гораздо скорее человеколюбиво уврачует заболевшую душу, потому что насколько душа более драгоценна, чем тело, настолько более естественно Богу обнаруживать в отношении к ней и большее попечение. И всякий мог бы указать бесчисленное множество примеров как древних, так и новых, если бы пожелал перечислить всех тех, которые были спасены чрез посредство молитвы. Но, быть может, кто–либо из более нерадивых и не желающих ревностно и усердно молиться, скажет, что Бог произнес следующие слова: «не всякий, говорящий Мне: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7:21)? Если бы я думал, что одной только молитвы достаточно для нашего спасения, то естественно было бы всякому воспользоваться этими словами; а так как я утверждаю, что молитва — самое важное из благ, также основание и корень плодотворной жизни, то никто да не воспользуется теми словами для того, чтобы извинить свою беспечность. И подлинно, ни целомудрие одно только без прочих добродетелей, ни попечение о бедных, ни благотворительность, ни иной какой–либо подвиг не может спасать, но требуется, чтоб все вместе стеклось в наши души; молитва же лежит под этим, как корень и основание. И подобно тому, как основания делают твердыми и скрепляют корабль и жилище, точно так же молитвы твердо держат нашу жизнь в сохранности; без нее же у нас не могло бы быть ничего — ни хорошего, ни спасительного. Поэтому Павел настаивает, непрерывно увещевая нас и говоря: «будьте постоянны в молитве, бодрствуя в ней с благодарением» (Кол. 4:2); и в другом месте: «непрестанно молитесь», говорит он, «за все благодарите: ибо такова о вас воля Божия» (1 Фес. 5:17–18); и опять в ином месте: «молитесь во всякое время духом, и старайтесь о сем самом со всяким постоянством и молением» (Еф. 6:18). Таким образом вождь апостолов непрестанно призывает нас к молитве многими и божественными словами. Поэтому надлежит, чтоб, наставляемые им, мы проводили жизнь в молитве и ею непрестанно освежали свой ум, так как мы — все люди — нуждаемся в ней не меньше, чем деревья — в водах. Ни те не могут производить плодов, если не пьют воды чрез посредство корней, ни мы не будем в состоянии изобиловать многоценными плодами благочестия, если не будем освежаемы молитвами. Вследствие этого именно должно, и вставая с ложа, всегда предупреждать солнце служением Богу, тоже и касаясь трапезы, и намереваясь спать; лучше же сказать — в каждый час вознося Богу одну только молитву, проводя в ней весь день, в зимнее же время, употребляя на молитвы даже большую часть ночи и сгибая колена с большим страхом, устремляя свои мысли на молитвы, считая себя счастливыми из–за служения Богу. Скажи мне, как ты будешь смотреть на солнце, не поклонившись Тому, Кто посылает твоим глазам сладчайший свет? Как ты будешь наслаждаться трапезой, не поклонившись Подателю и Источнику столь великих благ? С какой надеждой ты будешь достигать времени ночи? С какими сонными мечтаниями ты надеешься встретиться, не оградив себя молитвами, но отойдя ко сну без предохранительных средств? Ты будешь для лукавейших демонов презренным и весьма удобным для уловления; они непрестанно ходят вокруг, высматривая нас, кого бы, не укрепленного молитвой, они могли быстро захватить в плен. Если они заметят, что мы ограждены молитвами, то тотчас поспешно убегают, как разбойники и злодеи, видящие меч, висящий у головы воина. Если же действительно случится, что кто–либо не укреплен молитвой, то этот, внезапно схваченный, уносится демонами, и ввергается в грехи и несчастия, и бедствия. Боясь всего этого, мы должны всегда укреплять самих себя молитвами и славословием, чтобы Бог, умилосердившись над всеми, сделал достойными небесного царствия, чрез Единородного Сына Своего, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

СЛОВО ВТОРОЕ
о молитве

Кто молится, тот беседует с Богом.

ЧТО МОЛИТВА — основание всякого блага и способствует к достижению спасения и вечной жизни это решительно всякому известно; но, однако, необходимо поговорить об этом деле по мере сил, чтобы людей, привыкших жить в молитвах и ревностно заботиться о служении Богу, это слово сделало более ревностными, а жившие очень беспечно и оставившие свою душу не знающей молитвы, чтоб поняли, как то, что за убыток они понесли в течение прошедшего времени, так и сверх того не лишили самих себя спасения в остающуюся часть их жизни. Поэтому сейчас же мы имеем сказать о самом важном в молитве, что именно всякий, молясь, беседует с Богом; а как много значит, будучи человеком, говорить с Богом, это знает решительно всякий; но выразить эту честь словом никто не был бы в состоянии. Эта честь превосходит даже и величие ангелов, что те прекрасно понимая, почти все являются у пророков возносящими славословие и службы Господу с великим страхом, в силу великого благоговения закрывая и лица свои, и ноги, летанием же и неспособностью оставаться в спокойном состоянии обнаруживая сильный страх; уча, думаю, и нас, чтоб во время молитвы забывали о своей человеческой природе, чтоб одержимые усердием и страхом не видели ничего из находящегося налицо, но думали, что стоим среди ангелов и совершаем служение, тождественное с их служением. Все остальное, — говорю о том, что принадлежит им, и что нам, — и природа, и образ жизни, и мудрость, и разум, и все, о чем бы кто ни сказал, много отлично у них и у нас; но дело молитвы обще у ангелов вместе с людьми, и когда имеется в виду то, что касается молитвы, то между той и другой природой нет ничего промежуточного. Она (молитва) отделяет тебя от бессловесных животных, она соединяет с ангелами, и если кто ревностно старается о том, чтоб посвятить всю свою жизнь на молитвы и служение Богу, то такой скоро сделает своим достоянием их устройство, и жизнь, и поведение, и честь, и благородство, и мудрость, и разум. Что могло бы быть святее беседующих с Богом? Что — праведнее? Что — благонравнее? Что — мудрее? Ведь, если говорящие с мудрыми мужами, вследствие постоянного сношения с ними, скоро становятся подобными им со стороны благоразумия, то что надлежит сказать о беседующих с Богом и молящихся Ему? Сколь великой мудростью, сколь великой добродетелью и разумом, и честностью, и целомудрием, и кротостью нравов наполняет их молитва и прошение! Поэтому не погрешил бы кто–либо, доказывая, что молитва — причина всякой добродетели и справедливости и что в душу, незнакомую с молитвой и прошением, не может войти ничто содействующее благочестию; но, подобно тому как не укрепленный стенами город легко покорился бы неприятелям, так как в нем в очень сильной степени недостает того, что оказало бы противодействие, точно так же и душу, не укрепленную молитвами, диавол легко порабощает себе и без труда заражает всякого рода грехом. И, во–первых, когда он увидит душу, укрепленную молитвами, то не дерзает к ней приблизиться, боясь крепости и силы, какую доставляют молитвы, лучше питающие душу, нежели в какой степени пища — тела; потом, ревностно молящиеся не допускают себя до чего–либо недостойного молитвы, но, стыдясь Бога, с Которым только что беседовали, быстро отталкивают от себя всякое коварство лукавого, размышляя в себе самих, сколь велик грех — только что беседовавшему с Богом и просившему у Него целомудрия и святости тотчас перейти на сторону диавола и принять в душу постыдные удовольствия, и дать диаволу дорогу к уму, только что созерцаемому Богом, и дозволить демонам входить в души, в которых благодать Духа показала великое человеколюбие и попечение. И каким образом, — выслушай. Человеку невозможно без силы Духа перенести божественную беседу, но должно, когда она присутствует и помогает в святых подвигах, войти и преклонить колена, и просить, и молиться. Так как беседовать с Богом — дело, превышающее человеческие условия, то надлежит, чтоб благодать Духа, войдя в нас, укрепила и ободрила, и раскрыла высоту чести. Итак, когда поймешь, что и говоришь с Богом, и принял силу Духа, намереваясь беседовать, то не дашь диаволу никакого доступа в освященную Духом душу. Как беседовавшие с царем и насладившиеся его кроткими речами и честью, не находят приличным войти в общение с нищими и отверженными, так и беседовавший с Богом и молившийся не мог бы счесть приличным допустить сообщество с лукавым и нечестивым демоном. Воистину раболепствующий пред удовольствиями находится в общении с демонами и соревнует их неистовству, — подобно тому как человек воздержный и подвизающийся в делах справедливости живет вместе с ангелами и подражает их великолепию. Мне кажется, что если бы кто сказал, что молитвы — нервы души, то он сказал бы истину. Думаю, что как тело связывается нервами, и бегает и стоит, и живет, и крепнет, благодаря им, а если бы кто вырезал их, то уничтожил бы и всю гармонию тела, — так и души соединяются с помощью святых молитв и твердо стоят, и легко бегут по пути благочестия. Если же ты лишишь себя молитвы, то сделаешь то же самое, как если бы ты извлек из воды рыбу, потому что как для той жизнь — вода, так для тебя — молитва. Чрез посредство ее, как бы через воду, можно улететь вверх и стать выше небес и приблизиться к Богу. Итак, достаточно и сказанного для доказательства силы святой молитвы; но, быть может, лучше будет, обратившись к божественным Писаниям, из изречений Христа понять то богатство, какое молитвы собирают для людей, желающих проводить в них всю жизнь. «Сказал также», говорит (Писание), «и притчу к ним, им притчу о том, что должно всегда молиться: в одном городе был судья, который Бога не боялся и людей не стыдился. В том же городе была одна вдова, и она, приходя к нему, говорила: защити меня от соперника моего. Но он долгое время не хотел. А после сказал сам в себе: хотя я и Бога не боюсь и людей не стыжусь, но, как эта вдова не дает мне покоя, защищу ее, чтобы она не приходила больше докучать мне. И сказал Господь: слышите, что говорит судья неправедный? Бог ли не защитит избранных Своих, вопиющих к Нему день и ночь, хотя и медлит защищать их? сказываю вам, что подаст им защиту вскоре.» (Лк. 18:1–8). Поймем, братие, мудрость, сокрытую в словах Духа, исследуя ее сообразно с нашей силой, не какова она есть, но в какой мере она постижима нам. Те, которые проводят свою жизнь на море, спускаясь в самую пучину, приносят для находящихся на земле многоценные камни; мы же, исследуя море божественных Писаний, кинемся в самую пучину духовной мудрости, насколько это для нас возможно, чтобы принести вам совершенное сокровище, лучше украшающее души, чем как украшают головы царей выложенные драгоценными камнями венцы. Красота тех (венцов) находится в соответствии с настоящей жизнью; а тот, кто увенчивает свою душу словами Духа, и теперь со всякой безопасностью проводит время, и после конца жизни дерзновенно приближается к престолу Христову, преисполненный добродетели и чистый от всякой скверны. Итак, какое несем вам сокровище из глубины Писаний, не касаясь самой пучины мудрости, но спускаясь к ней настолько, насколько возможно? Христос, привлекая людей к молитве и желая показать проистекающую от нее пользу для наших душ, вводит некоего порочного и жестокого судью, отвергшего от своих глаз всякий стыд и изгнавшего из своей души страх Божий, хотя достаточно было бы предложить в пример кого–либо справедливого и милостивого и, сравнивши его справедливость с человеколюбием Божиим, показать силу молитвы, потому что если добрый и кроткий человек нежно принимает обращающихся с молением, то во сколько раз более Бог, обширность человеколюбия Которого превосходит не только наш ум, но даже и самих ангелов? Итак, — что я и говорил, — достаточно было бы привести в пример справедливого судью; теперь же Он вводит судью жестокого и нечестивого, и человеконенавидца, свирепого в отношении к прочим людям, а в отношении к тем, которые просят, доброго и кроткого, чтобы ты понял, что всякое моление легко привлекает к состраданию и милости даже и дурную природу. Итак, для чего Христос сделал это? Для того, чтобы никто из всех людей не оставался в неведении на счет силы молитвы. Поэтому, представив порочнейшему из всех судей вдову и показав его человеколюбивым, вопреки его природе, от этого порочного человека перенес речь к Своему Отцу, благому, кроткому, нежному, человеколюбивому, оставляющему без внимания беззакония, прощающему многие согрешения, злословимому ежедневно и переносящему это, снисходительно взирающему на воздаваемую демонам честь, на оскорбления, наносимые Ему, на злословия против Его Сына, на бесчисленное множество явных и тайных зол. Что же, злословимый таким образом, Он кротко переносит, а если увидит, что мы припадаем с подобающим страхом, то разве не помилует в скором же времени? «Слышите», говорит (Господь), «что говорит судья неправедный? хотя я и Бога не боюсь и людей не стыжусь, но, как эта вдова не дает мне покоя, защищу ее» (Лк. 18:6, 4–5). Что говоришь? Над чем не возымел силы страх, над тем возымела силу молитва? И угроза, и ожидание наказания не привели этого человека к справедливости, а вдова, явившаяся с мольбою, укротила жестокого. Итак, что надлежит соображать о человеколюбивом Боге, если умоляющая вдова сделала жестокого человека столь кротким? Сколь великую доброту, сколь великое человеколюбие покажет в отношении к нам Бог, всегда желающий только быть милостивым, но никогда не хотящий наказывать, даже и наказаниями угрожающий нам в силу Своего великого человеколюбия и уготовавший великие почести, чтобы и страх, и ожидание чести — одно возбудило к добродетели, а другой удержал от дурных поступков! Не могу отклонить свой ум от неправедного судии, в его кротости, не соответствовавшей его природным качествам, созерцая неизреченное Божие человеколюбие. В самом деле, если тот, кто никогда не желал проявить с своей стороны ничего добросердечного, внезапно переменившись, сжалился над умолявшей, то сколь великое попечение доставят нам с неба молитвы? Каждый мог бы узнать силу и могущество святых молитв, рассматривая и созерцая, сколь великими благами ежедневно и ежечасно наслаждаются те, которые всегда униженно умоляют Бога. И кто не знает, что и свет солнца, и звезд, и луны, и благорастворенность воздуха, и разнообразные виды пищи, и богатство, и жизнь, и бесчисленное множество благ Бог одинаково дарует всем людям — и праведным, и нечестивым, по той причине, что человеколюбие Его, проявляемое в отношении к нам, велико? Если же Он ежедневно так милостив и успокаивает тех, которые не просят и не требуют, то сколь великими благами естественно будут наслаждаться те, кто провел всю свою жизнь в прошениях и молитвах? А сколь многим из праведников удалось молитвами спасти и народы, и города, и всю вселенную, об этом мы хотим сказать вам. Но при воспоминании о молитве первым, достойным упоминания, лицем является Павел, — Павел, который в деле служения Богу был ненасытим, общий отец и старший из рабов Христовых. Итак, этот страж вселенной молитвой и непрестанным прошением спас все народы, всегда говоря нам: «для сего преклоняю колени мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа, от Которого именуется всякое отечество на небесах и на земле, да даст вам, по богатству славы Своей, крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, верою вселиться Христу в сердца ваши» (Еф. 3:14–17). Видишь, сколь много имеет силы молитва и прошение? Соделывает людей Христовыми храмами, и как золото и многоценные камни и мрамор устрояют жилища царей, так молитва — храмы Христовы. Вселитися, говорит он, Христу в сердца ваша. Что могло бы быть большей похвалой молитвы, нежели то, что она соделывает храмами Божиими? Кого не вмещают небеса, Этот входит в душу, проводящую свою жизнь в молитвах. «Небо — престол Мой», говорит (Господь), «а земля — подножие ног Моих; где же построите вы дом для Меня», говорит Господь, «и где место покоя Моего?» (Ис. 66:1). Но, однако, Павел созидает дом святыми молитвами. «Преклоняю», говорит он, «колени мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа, да вселится Христос верою в сердца ваши». И оттуда, конечно, всякий мог бы усмотреть силу святых молитв, что Павел, бежавший через всю вселенную, как бы окрыленный, и живший в темнице, и подвергавшийся бичеванию, и носивший оковы, и живший среди крови и опасностей, и прогонявший демонов, и воскрешавший мертвых, и исцелявший недуги, ни на что из этого не положился для спасения людей, но укрепил землю молитвами, и после знамений и воскресения мертвых прибегал к молитвам, подобно тому как некий атлет устремляется к месту борьбы за венцом. Подлинно, молитва — виновница и воскресения мертвых, и всего остального; и это естественно, потому что какую силу в отношении к деревьям имеют воды, такую в отношении к этой жизни — молитвы святых мужей. Ночью освежая молитвою свою душу, Павел легко переносил все беды, подставляя свою спину ударам так, как если бы он был статуей. Таким образом он потряс темницу в Македонии; таким образом, как лев, разорвал молитвами свои узы; таким образом исхитил темничного стража из заблуждения; таким образом сокрушил тиранию демонов (Деян. 16). Конечно, мы знаем также и то, что он пишет всем людям: «будьте постоянны в молитве, бодрствуя в ней с благодарением. Молитесь также и о нас, чтобы» было дано мне слово, когда я дерзновенно открою мои уста, «возвещать тайну» евангелия (Кол. 4:2–3). Что ты говоришь? Молитвы дают нам столь великое дерзновение, что мы можем дерзать умолять Бога о Павле? Какой воин дерзает умолять царя о великом полководце? И хотя никакой полководец не дружествен так царю, как Павел — Богу, однако, молитвы доставляют нам столь великую честь, что мы можем дерзать умолять Бога о Павле. Таким образом освободился из темницы и великий Петр, более блистающий, чем небо, — преимущественно благодаря своей собственной добродетели и ради общего человеческого спасения, а затем, и потому, что быстро отверзла заключенные двери темницы молитва церкви. Ведь не необдуманно написал Лука, что «церковь прилежно молилась» за Петра (Деян. 12:5), но для того, чтобы мы поняли, сколь великую на небесах силу имеют молитвы, так что освобождают от опасностей Павла и Петра, столпов церкви, вождей апостолов, славных на небе, стену вселенной, общую охрану всей земли и моря. Скажи мне, каким образом Моисей спас Израиля во время войн? Не передал ли ученику оружие и войско, а сам не противопоставил ли множеству врагов свои молитвы, уча нас, что молитвы праведников имеют гораздо большую силу, чем какова (сила) и оружия, и коней, и богатства, и войск. Поэтому и все войско, и многие мириады в молитве пророка имели надежду на спасение, так как, когда Моисей молился, то иудеи брали верх (Исх. 17:10–11), когда же прекращал молитву, то они уступали врагам. Таким, конечно, образом и мы, молясь, легко победим диавола, живя же в беспечности, изощряем против самих себя лукавого. Даже и живший нечестиво народ Моисей спас одной только молитвой, и с помощью ее одной только достиг божественного лицезрения, и бесчисленных благ. Она сделала ему и жизнь, подобную жизни небожителей. Молитва уничтожила силу огня и укротила львов, — одно сделавши относительно Даниила, а другое относительно трех отроков (Дан. 6:16 и след.; 3 гл). Через это, думаю, для всех стало ясным, что кем бы находящимся в опасности ни овладела молитва, всех она легко избавляет от угрожающих бед. Молитва — причина спасения, виновница бессмертия души, несокрушимая стена церкви, непоколебимая охрана, страшна для демонов, для нас же, благочестивых, спасительна. Она родила святого пророка Самуила (1 Цар. 1), потому что, после того как природа противодействовала матери в деле рождения детей, молитва, явившись, быстро исправила порок природы. Таков плод молитвы, такого родила молитва пророка. Отсюда произошел славный на небесах Самуил, лучший, чем свойственно человеку, соревнователь ангелам; и надлежало, думаю, явиться такому колосу молитвы, который превосходил бы остальных прекрасными качествами и добротой нравов и настолько имел бы преимущество пред бывшими до него святыми мужами, насколько в нивах тучнейшие и высочайшие из колосьев выделяются среди остальных. С ее помощью Давид удалил от себя великие войны, не употребляя в дело оружия, не потрясая копьем, не извлекая меча, но ограждая себя молитвами; благодаря ей, Езекия быстро обратил в бегство множество персов (4 Цар. 18:9–37; 19:1–37). Те подводили к стене осадные орудия, а он укрепил стену молитвами; и война прекратилась без оружия, благодаря молитве, когда не издавала звука труба, когда войско не трогалось с места, когда оружие не приводилось в движение, когда земля не обагрялась кровью, — молитвы было достаточно для устрашения врагов. Молитва спасла и ниневитян и быстро отвратила устремлявшийся с неба гнев, и скоро исправила зараженную грехом жизнь. Такую мощь и силу имеет молитва, что хотя ниневитяне прожили всю свою жизнь постыдно и порочно, но когда вошла в город молитва, то быстро изменила все и вместе с собой внесла целомудрие, и справедливость, и дружбу, и единодушие, и попечение о бедных, и все блага. Подобно тому как необходимо бывает, чтобы после вступления в город какой–либо царицы вместе с ней следовало всякое богатство, точно так же, конечно, и после проникновения в душу молитвы вместе с ней входит и всякая добродетель. И что в жилище — основание, то же самое в душе — молитва. И нам всем должно, утвердив в душе прежде всего ее, как бы основание и некоторый корень, ревностно строить и целомудрие, и кротость, и справедливость, и попечение о бедных, и все законы Христовы, чтобы, согласно с ними прожив остальное время, мы получили небесные блага, по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу, со Святым Духом, слава и держава во веки веков. Аминь.

Творения, отнесенные в издании Миня к разряду Spuria, т. е. подложных

БЕСЕДА
о пророчестве Захарии и о зачатии Елисаветы [84]

НИЧТО не находится вне зависимости от Господних определений, потому что все следует и служит божественному повелению. «Дал устав», говорит (Писание), «который не прейдет» (Пс. 148:6), потому что Кто вначале все произвел словом, Тот и опять может словом переделать творения. Он сказал некогда, чтоб безводная скала сделалась изобилующей водой, — и она тотчас изрыгает реки воды (Исх. 17): «ударил в камень, и потекли воды, и полились ручьи» (Пс. 77:20); и скала, которая прежде была сухой и лишенной воды, сделалась источником рек и матерью вод (Ис. 35:7), потому что ничто не бесплодно, чему Бог повелевает (совершать) рождение. Итак, Изменивший тогда бесплодную скалу в озеро, и теперь повелел бесплодной Елисавете явиться рождающей детей матерью и показал бесплодную плодоносной и отягченную старостью как бы новобрачной девицей. Когда спешила к могиле, тогда приготовлялась к деторождению; когда старость иссушила тело, тогда Бог возродил утробу; что потеряла она из–за времени, то вновь получила, благодаря Создателю; что потеряла юность, то старость получила назад; когда она сделалась близкой к смерти, тогда стала именоваться матерью дитяти; та, которая переступила уже за материнские времена, уведала материнскую заботу и носила на руке младенца, — та, которая по причине старости нуждалась в посохе для того, чтобы ходить; старица осязала перворожденное дитя, и бесплодная неожиданно родила, чтобы поверили Деве, рождающей сверх естества. То и другое ново и необыкновенно, потому что и бесплодная и Дева — неожиданные матери. Вестником же этого необыкновенного рождения был послан старцу Захарии архангел Гавриил; и, став по правую сторону от кадильного алтаря, явился ему: и «смутился Захария», говорится, «увидев его, и страх напал на него» (Лк. 1:12). Он увидел то, чего никогда не видел, говорящий огонь, бестелесного человека, неосязаемый образ, несравнимое ни с чем зрелище, не похожее ни на что видение, быстро ходящего по воздуху, крылатое существо с человеческим образом, — и «увидев смутился». Увидев же его смутившимся, ангел прогоняет страх добрыми извещениями: «не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн; и будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются» (ст. 13–14). Не бойся, Захария, я пришел не с целью наводить страх, но явился тебе вестником радости. Какой радости? «Жена твоя Елисавета родит сына тебе, и наречешь имя ему Иоанн». Он осветит мир, как денница, и прогонит мрак неведения, призывая Солнце правды, потому что идущий во след мене был прежде меня, «у Которого я недостоин развязать ремень обуви Его» (Мк. 1:7). И он «предъидет в духе и силе Илии» (Лк. 1:17). Дух Илии вселился и в Иоанна, потому что духи пророков повинуются пророкам; и почти во всем мы находим Иоанна подобным Илии. Тот жил в горах, и этот проводил время в пустыне; того питали вороны, и этот ел акриды; тот облекался в милоть, и этот в велблужди власы; тот был суров и обличитель, и этот равным образом; тот обличал Ахава, царя иудейского, и Иезавель, жену его: «ты», говорит он, «развращающий Израиля, и дом отца твоего» (3 Цар. 18:18), — и Иоанн обличал Ирода и Иродиаду: «не должно тебе иметь жену брата твоего» (Мк. 6:18). И он «предъидет в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям» (Лк. 1:17). Что значит: «возвратить сердца отцов детям»? Отцы иудеев: Авраам, и Исаак, и Иаков, и двенадцать патриархов, и все праведники, видя грехолюбивый народ, с готовностью блудодействующий с чужими богами, отвращались от них, как от таковых. С тех же пор, как Иоанн возвестил крещение покаяния, многие обратились к Богу. Итак, отцы их, видя, что они обращаются к Богу, и сами обратили к ним свои сердца; вот что значит: «возвратить сердца отцов детям, дабы представить Господу народ приготовленный» (Лк. 1:17), избранников Божиих, о которых Давид пророк предвозвестил, говоря: «таков род ищущих лица Бога Иакова» (Пс. 23:6). Необыкновенное зачатие сына поражает изумлением старца Захарию, он не в состоянии перенести рождения, имевшего наступить по миновании соответствующего этому возраста, — не размыслив разумно, что гончар, устроивший чрево, может возобновить обветшавшую утробу. Поэтому он и низвергнулся в крутую пропасть неверия. Когда ангел говорит: «вот жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн» (Лк. 1:13), Захария противостоит своим словом и говорит: «по чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных» (Лк. 1:18). Откуда мне, говорит, будет обеспечение? Какое можешь представить мне доказательство обещанного? Покажи мне теперь жезл, как при первосвященнике Аароне, расцветший, и тогда я поверю тебе, что и старость может произвести дитя. «Ибо я стар, и жена моя в летах преклонных». Слова твои — хороши, но обещание таково, что ему верить трудно. Как посредник, обещаешь мне сына, надежду за надеждами; время моей молодости миновало; я бесплодно истратил все время юности. Когда я сделался как бы сухим деревом, тогда ты вынуждаешь меня приносить плод; с согнутым телом прохожу по площади, уже не имею силы смотреть вверх к небу; старость увлекает меня к сродной мне земле, потому что я — земля и отойду в землю; едва переставляю ступню ног; двух ног мне недостаточно для хождения; вместо третьей ноги ношу жезл, потому что доныне я не обогатился дитятею, которое вело бы меня за руку; я — движущийся гроб и ходящий мертвец. Итак, каким образом с теперешнего времени дитя будет называть меня отцом? Аз бо есмь стар, и жена моя заматоревши во днех своих. Когда старость приводит меня к могиле, тогда ли я взойду на брачное ложе и произведу дитя на закате солнца моей юности? И я ослабел из–за времени, и Елисаветы утроба омертвела. Итак, «по чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных». «Ангел сказал ему в ответ: я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время» (Лк. 1:19–20). «И вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить». Желаю что–либо сделать, и как ты спрашиваешь? Я решился сотворить чадо, и ты расследуешь способ? Вообще же ты напрасно любопытствуешь относительно начала Моих дел. Разве невозможен для Бога всяк глагол? Скажи Мне: откуда был рожден Исаак? Не Авраам ли — старец — родил его, и не Сарру ли — неплодную — он назвал матерью? Ты, которому предстоит то же ожидание, почему не принял моих слов так, как — тот? Поэтому «будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить за то, что ты не поверил словам моим». Свяжу твой язык, пришедший в движение для бесчинного ответа; каким органом произвел грех, посредством того и будь наказан.

«Кто чем согрешает, тем и наказывается» (Прем. 11:17). Поэтому «будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить за то, что ты не поверил словам моим»; ты, говоря, не поверил Моим словам, молча — ожидай Моих слов, «которые сбудутся в свое время» (Лк. 1:20), потому что невозможное для людей возможно для Бога. Ему слава во веки. Аминь.

ПОХВАЛА
на зачатие святого Иоанна пророка — Предтечи и Крестителя

1. Великий Моисей, слуга Божий, глава пророков, шествовавший по морю, кормчий воздуха, дававший в пищу манну, Божий законодатель, принявший священные скрижали, первый вводитель в жизнь того, что полезно, этот столь великий муж устроил израильскому народу скинию по тому образцу, какому был научен от Бога на горе. И он устроил все, как святое, так и священное в отдельности, что содержалось внутри — в огражденном месте; самое же внутреннее между этим было и неприступным, и недоступным местом, так называемым «Святым святых». По этому образцу скинии и Соломон построил храм, затмевавший все бывшие на земле храмы не драгоценностью вещества только и не тонкостью искусства, но и видом постройки, так что никогда и не вздумалось бы пожелать тех, что были у египтян. И он делает храм на подобие всего мира, как чувственного, так и духовного. Подобно тому как есть земля и небо, и средняя перегородка — это твердь; так повелел Бог и тому быть, и разделив этот храм на две части и опустив посредине завесу, в часть, находившуюся вне завесы, позволил входить всем, а внутренняя часть была недоступна для всех и невидима никому, кроме одного только первосвященника, как заповедал ангел, сказавший Моисею, чтобы он передал сынам Израиля: «в седьмой месяц, в десятый день месяца смиряйте души ваши» (Лев. 16:29); это сказано о сооружении скинии, потому что тогда, в день водружения скинии, однажды в год один только первосвященник входил во Святая святых воскурять фимиам. Итак, в этот праздник сооружения скинии вошел и Захария в чину чреды своея покадити и увидел ангела, стоявшего «по правую сторону жертвенника кадильного. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн; и будет тебе радость и веселие, и многие о рождении его возрадуются, ибо он будет велик пред Господом; не будет пить вина и сикера, и Духа Святаго исполнится еще от чрева матери своей; и предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям, и непокоривым образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный» (Лк. 1:11–15, 17). Заметил ли ты обещание, превышающее пророческую силу? Это пророчество связало и развязало язык Захарии: связало, когда он не поверил рождению; развязало же его, когда рождение произошло. О, чудо! Иоанн из чрева — евангелист, из утробы — чудотворец, вскормленный в пустыне и ведущий равноангельскую жизнь, бывший после закона в числе пророков, второй Илия и истиннейший вестник, ревностью Духа изгоняющий заблуждение, Предтеча и Креститель, говорящий: «покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3:2); сын Захарии и плод бесплодной, и совершенное дело молитв народа; искренний возвеститель покаяния и заступник верных — исповедующихся; исполнение закона и вождь благодати, и изобличение нечестия иудеев; утвердитель небесных догматов и неподкупный судья проступков народа; родившийся, сверх ожидания, от нерождавшей, бесплодной женщины и по благодати брачный друг Христа, Который извел из скалы воду; обуздатель иорданских волн и руководитель очищения грешников; предузнавший непостижимое таинство и пророк явления Того, Кто невидим: таков Иоанн, согласно с возвещением, родившийся у Захарии в глубочайшей старости. О, чудо! Вот самыми делами подтверждены те бывшие во чреве радостные движения Иоанна, какие он обнаружил. Мир увидел веселие, которое Предтеча во чреве живописал своими ногами. Но какую мы воздадим праведнику честь, отовсюду окружаемые его отменными подвигами? Он, находясь во чреве, благовествует, рождаясь, чудотворит, подвизаясь в пустынных местах, преуспевает; воспитывается, ведомый вперед Духом, служит посредником между законом и благодатью, возвещает крещение покаяния, крестит явившегося Господа, крестя, созерцает славу Троицы и поистине свидетельствует о благодати, взывая, показывает на Возвещенного пророками, исповедуя Владыкой более сильным, чем он сам; путеводит к Нему верующих, научая множество народа тому, что полезно, наставляет и крестящихся мытарей, обличает и противозаконно поступающего Ирода, принимает, наконец, и Того, Кто дарует блаженство. Поэтому, какими словами выразим свое удивление? Какой язык приведем в движение при этом? Что из этого пройдем молчанием и что будем в силах сказать относительно этого? Велико море похвал, велика и широта отменных подвигов; и одно только ознакомление с делами поражает говорящих изумлением. Но да придет и ныне Захария, отец праведного, осужденный на молчание и опять начавший говорить; тот как нельзя более ясно поведает нам о своих делах, как он заговорил, после того как язык его был связан, как Иоанн рождается и высказанный ангелом приговор отменяется, как мщение уходит и приходит исцеление. Евангелист, вводя сокращенное повествование о Захарии и жене его — Елисавете, прежде обозначает их имена и род, и достоинство, а потом присоединяет похвалу их образу жизни и трофей за их добрые дела, при чем указывает и на осуждение Захарии на молчание и извещает о восстановлении дара речи. И слушай потом евангельские слова: «у них не было детей», говорит Писание, «ибо Елисавета была неплодна, и оба были уже в летах преклонных» (Лк. 1:7). И теперь я не только созерцаю их бесчадие, но и размышляю о древнем образе праведников, разумею — Авраама и Сарру; замечаю как неплодие, порождающее другое так и деторождение при помощи благодати и естества, необыкновенное деторождения таинство: таков образ и этого обетования. «Тогда явился ему Ангел Господень, стоя по правую сторону жертвенника кадильного. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. Ангел же сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь ему имя: Иоанн» (Лк. 1:11–13). Прекрасно стяжание обетования, велик дар видения, истинно Авраамова похвала, потому что как тому предвозвещено зачатие Сарры, так и этому — зачатие Елисаветы. Но, хотя предсказание одинаково, — не одинаково положение дел. Между тем как Авраам, вследствие обетования, не испытал ничего ужасного, Захария после благовествования оказывается безгласным, не поверив верному ангелу и приняв наказание безмолвием. «И сказал», говорит (Писание), Захария Ангелу: «по чему я узнаю это? ибо я стар, и жена моя в летах преклонных» (Лк. 1:18). Что это, Господи? Я возношу Богу моления за весь народ, умилостивляя Его, и Ты сам возвещаешь мне благую весть, что у меня родится сын? Это — невозможно, потому что старость — бессильна и естество — расслабленно, и моя жена — бесплодная скала. И каким образом это со мной случится? Однако, если и родится у меня сын, как Ты сказал, то какая будет от него польза народу? Ангел же отвечает: чрез него будет великое спасение народу и всем языкам, так как он обратит всех с пути заблуждения и покажет им путь спасения, став посредником между Богом и людьми. «Он предъидет в духе и силе Илии, и пророком Вышняго наречется» (Лк. 1:17, 76). Он предъидет пред лицем Господним, говоря: «вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1: 29).

2. Захария, отвечая на это, сказал ангелу: «по чему я узнаю это?» Ангел же сказал: так как ты нетерпеливо желаешь знамения рождения и не веришь моим словам, то возьми надежный залог: «я Гавриил, предстоящий пред Богом, и послан говорить с тобою и благовестить тебе сие; и вот, ты будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим, которые сбудутся в свое время» (Лк. 1:19–20). Неумолим суд погрешившему и безотлагателен наказующий гнев. Поистине не следовало бы оказывать недоверия ангелу, не следовало бы, чтобы алтарь был предметом презрения, не следовало бы думать, что время каждения — время обмана, — ведь когда он кадил — явился ангел. Он не вспомнил об истории Авраама; и тогда рождает дитя неплодная и старость, а сказанное тогда было встречено с полным доверием; (Захария же) получил чудесное подтверждение такового деторождения. Поэтому ангел говорит ему: «будешь молчать и не будешь иметь возможности говорить до того дня, как это сбудется, за то, что ты не поверил словам моим». О, человеколюбивое наказание, скорее соделавшее исправление! Ангел вразумляет и самый голос, которого Захария лишился, потому что «выйдя, не мог говорить к ним; и они поняли, что он видел видение в храме; и он объяснялся с ними знаками, и оставался нем» (Лк. 1:22). Прекрасно написал евангелист: «и оставался», потому что молчание ожидало рождающегося голоса, Захария — Иоанна, старец — младенца. О, чудо! Слово приходит и голос предвозвещает; Господь грядет, и раб предпосылается. Но зачем теперь преждевременно говорю о проповеди в пустыне, имея некоторый другой необыкновенный и великий предварительный голос? Есть дела более ранние, которые выше этих речей. Креститель, еще живя во утробе матери, еще удерживаемый узами естества, еще обернутый материнскими свивальниками, проповедью вопиет об явлении Господа. Случилось, говорит (Писание), что когда Елисавета услышала приветствие Марии, «взыграл младенец радостно во чреве моем» (Лк. 1:44). Еще не рождается — и говорит радостными движениями; еще не имеет возможности кричать — и предвозвещает Бога. Поистине «другие трудились, а» мы «вошли в труд их» (ср. Ин. 4:38); предвещали пророки и не молчали подвергаемые ударам; список патриархов находился в опасности: тираны выстраивались против них во враждебный строй; воевали цари; воспламенялся гневом народ; весь мир противоборствовал подвигам праведников; тут они приводились в суды, там подвергались бичеваниям; отовсюду — пытки и мучения! Но, благовествуя испытывавшим таковое несчастие в жизни прекращение зимы, Иоанн, еще связанный свивальниками естества, показал нам спасительную весну; и спеша возвестить своим голосом Того, о Ком объявил своими ногами, насильственно пытался переступить пределы естества, и торопил медленно рождавшую Елисавету; прыгал, и веселясь вместе, и досадуя из–за того, что находился во власти чрева; вопиял против периода месяцев; потрясал утробу, как тюрьму, в которой он неправедно был заключен, и восклицал своими радостными движениями, так говоря Елисавете: мать, ты, медленно рождая, поступаешь несправедливо, задерживая радость вселенной и препятствуя выйти Предтече; ты носишь во чреве пророка, удерживаешь царского воина; препятствуешь быстрому гонцу с проповедью благочестия; ты поступаешь несправедливо, мать; не знаешь будущего, не ведаешь имеющего быть. Приходит свет, — освободи утро; пусть взойдет солнце, пусть воссияет денница; Слово — при дверях, и уже нужда в голосе, вблизи Жених, и надлежит, чтобы был открыт чертог на Иордане; нужда — в крови, искупающей мир, и надлежит мне заранее указать на Агнца. Род человеческий опутан грехами, пришел Разрешитель скованных. Нужда — в вестнике, чтобы все, узнав, вышли на встречу Господу; и вот ты удерживаешь Предтечу в утробе. Итак, мать, поразмысли об Адаме, находящемся во власти ада, о вечных стенаниях Евы, — ведь доселе вопиет кровь Авеля, обвиняющая Каина в убийстве; вместе с ней стенают и самые стихии. Поэтому, конечно, ты и освободилась от несчастья бесчадия, чтобы родившийся от неплодной указал на Родившегося от Девы; поэтому я радостно прыгал во чреве, чтобы более не предавался пляскам в мире диавол. Вот что объявлял Елисавете своими радостными движениями еще не родившийся Иоанн. «Елисавете же настало время родить, и она родила сына. И услышали соседи и родственники ее, что возвеличил Господь милость Свою над нею, и радовались с нею. В восьмой день пришли обрезать младенца и хотели назвать его, по имени отца его, Захариею. На это мать его сказала: нет, а назвать его Иоанном. И спрашивали знаками у отца его, как бы он хотел назвать его. Он потребовал дощечку и написал: Иоанн имя ему. И все удивились. И тотчас разрешились уста его и язык его, и он стал говорить, благословляя Бога» (Лк. 1:57–60, 62–64). Подлинно, рождается дитя, и голос отца возвращается; таким образом обнаруживается восклицающий голос Иоанна, сила голоса указала и самое имя. «Я», говорил (Иоанн), «глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу, прямыми сделайте стези Его» (Ис. 40:3; Ин. 1:23). Восприяв озарение от Святого Духа, он показывал Творца тварям и на Создателя указывал пальцем всем людям, восклицая велегласно: «вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1:29). «сотворите же достойный плод покаяния и не думайте говорить в себе: «отец у нас Авраам», ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Мф. 3:8–9). Но зачем вместе с горячей ревностью дитяти и наше сегодняшнее слово слишком растягивается? Удержим, если угодно, теперь на некоторое время свой язык, достаточно попрыгавший вместе с дитятей. Прекрасно соразмерять свое повествование с удобным временем и находить удовольствие в сказанном, а также ожидать исследования того, что следует по порядку. И креститель своим радостным прыганием не переступил насильственно пределов естества, но и сам ожидал надлежащее время, зная, что и это ради нас после него исполнит Господь, восклицая: «земля наполнится познанием славы Господа, как воды наполняют море» (Аввак. 2:14), и «от востока солнца до запада велико будет имя Мое, и на всяком месте будут приносить имени Моему чистую жертву» (Малах. 1:11). Уже не один храм, как во времена закона, приемлющий жертвы, и ими гордящийся, но по всей вселенской церкви беспорочно воссылают славу Богу. Там первосвященник был один на каждый год, смертный и исполненный всякого греха; мы теперь приняли первосвященника душ наших — Иисуса Христа, Который «не сделал никакого греха, и не было лести в устах Его» (1 Пет. 2:22). «Итак имеем», говорит (Писание), «Первосвященника великого, прошедшего небеса», Господа нашего Иисуса Христа (Евр. 4:14), Которому подобает всякая слава, честь и поклонение, со Отцем и Всесвятым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

На Благовещение
преславной Владычицы нашей Богородицы

1. Опять радостные благовествования, опять извещения о свободе, опять отозвание назад, опять возвращение, опять голос веселия, опять освобождение от рабства: ангел беседует с Девой, так как и с женой беседовал змий. «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога к Деве, обрученной мужу» (Лк. 1:26–27). Гавриил был послан объявить всемирное спасение; Гавриил был послан, неся Адаму обещание возвращения из плена; Гавриил был послан к Деве, чтобы изменить бесчестие женского пола в честь; Гавриил был послан, чтобы приготовить чистому Жениху достойный чертог; Гавриил был послан, чтобы помолвить создание с Создателем; Гавриил был послан к одушевленному дворцу Царя ангелов; Гавриил был послан к Деве, обрученной Иосифу, но сберегаемой для Сына; был послан бестелеcный раб к чистой Деве; был послан свободный от греха к недопускающей тления; был послан светильник, чтоб указать на Солнце правды; было послано утро, бегущее впереди света дня; был послан Гавриил, показывающий Того, Кто находится в недрах Отца и в объятиях Матери; был послан Гавриил, показывающий на Того, Кто находится на троне и в вертепе; был послан воин, вопиющий о таинстве Царя, — таинстве, познаваемом верою, не исследуемом излишним любопытством, — таинстве, покланяемом, не взвешиваемом как бы на весах, — таинстве, исповедуемом, не измеряемом. В месяц шестый послан бысть Гавриил к Деве. О каком шестом месяце говорится? О каком? С какого Елисавета приняла благовествование, с какого зачала Иоанна. Откуда это ясно? Пусть объяснит сам архангел, говорящий Деве: «вот», говорит он, «Елисавета, родственница Твоя, называемая неплодною, и она зачала сына, и ей уже шестой месяц» (Лк. 1:36). В месяц шестой. Шестой месяц зачатия Иоанна. Надлежало, чтоб прежде пришел воин, надлежало, чтоб прежде явился телохранитель, надлежало, чтоб сначала проложил путь возвеститель Господня пришествия. «В шестой месяц послан был Ангел Гавриил к Деве, обрученной мужу», не вступившей в брак; хотя обрученной, но сохраняемой. Почему — обрученной? Чтобы разбойник тот не узнал в скорости о таинстве. Что Царь придет с помощью Девы, лукавый знал, потому что и он сам слышал слова Исаии: «се, Дева во чреве приимет» (Ис. 7:14); и естественно сторожил все в отдельности, что было предсказано о Деве, чтобы, где заметит, что исполняется это таинство, приготовить хулу. Поэтому Господь пришел чрез посредство обрученной, уже принявшей на себя обязательство. В месяц шестый послан бысть ангел Гавриил к Деве обрученней мужеви, емуже имя Иосиф. Послушай, что говорит пророк об этом муже и Деве. «Дастся книга запечатанная человеку умеющему читать» (Ис. 29:11). Что это за книга запечатанная, если, конечно, не чистая Дева? От кого она дастся? Ясно, что от священников. Кому она будет дана? Плотнику Иосифу. Этот Иосиф, прежде живший в честном браке и родивший сыновей, потерял жену и остальное время жил в целомудрии, воспитывая детей в учении и наставлении Господнем. Ведь известно, что апостол Павел, придя для проповеди и найдя одного из его сыновей, пишет, говоря: «другого же из Апостолов я не видел, кроме Иакова, брата Господня» (Гал. 1:19), не как рожденного от Девы Марии, но — от Иосифа. Итак, как священники сочетали Марию с целомудренным Иосифом, и предложили ее ему, выжидая удобного для брака времени, то он, принявши, должен был сохранять Деву в неповрежденности. Это пророк предсказал много ранее: «дастся», говорит он, «книга запечатаннная человеку умеющему читать», то есть, сочетавшемуся браком, и он скажет: не могу прочитать. Почему не можешь, Иосиф? Не могу, говорит, прочитать, потому что книга запечатана. Для кого она сохраняется? Она сберегается в жилище для Творца всяческих. Но возвратимся к предмету. В месяц шестый послан бысть Гавриил к Деве, конечно, получив таковые приказания. Слушай — говорит — ангел, будь слугою страшного таинства, послужи сокровенному чуду, Мои сострадательные чувства понуждают Меня снизойти к разысканию заблудшего Адама. Грех сделал ветхим сотворенного по Моему образу, испортил творение Моих рук, помрачил красоту, которую Я создал; волк владеет Моим скотом; райское жилище опустело. Древо жизни охраняется пламенным мечом и заперто место наслаждения. Я оказываю сострадание тому, кто подвергся нападению, и желаю поймать врага. Я хочу, чтоб это было скрыто от всех находящихся на небе сил, тебе одному только поверяю тайну; иди к Деве Марии, отправься к одушевленным вратам, о которых говорит пророк: «славное возвещается о тебе, град Божий!» (Пс. 86:3). Отправься к Моему раю, одаренному разумом; отправься к восточному городу; отправься к жилищу, достойному Моего Слова; отправься ко второму небу на земле; отправься к легкому облаку; объяви ему о дожде Моего явления; отправься к приготовленному для Меня святилищу; отправься к чертогу Моего вочеловечения; отправься к чистой брачной комнате Моего плотского рождения; скажи в уши разумного ковчега, уготовай мне преддверие слуха; но не приведи в смятение, не расстрой души Девы; со скромностью предстань ко святилищу; прежде всего воскликни к ней голосом радости; скажи Марии: «радуйся, благодатная» (Лк. 1:28), чтобы Я оказал сострадание к страждущей Еве. Ангел услышал это и, как естественно, размышлял сам собой: необыкновенное дело — превосходящее мысль слово; страшный для херувимов, на которого не могут зреть серафимы, непостижимый для всех ангельских сил, о каком возвещает обстоятельстве! Объявляет Деве о присутствии в ней Своего Лица, лучше же сказать: обещает ей о входе чрез посредство слуха! И осудивший Еву спешит столь много прославить ее Дочь и говорит: приготовь Мне входы слуха! И может ли чрево вместить Невместимого? Поистине страшное таинство! Когда ангел размышлял об этом, Господь говорит ему: что смущаешься и изумляешься, Гавриил? Не был ли ты недавно послан Мною к священнику Захарии? Не дал ли ты ему добрых известий относительно рождения Иоанна? Не наложил ли ты на неверовавшего иерея наказания молчанием? Не осудил ли ты старца на лишение голоса? Не ты ли провозвестил, не Я ли утвердил? Не последовало ли дело за твоим благовествованием? Не зачала ли неплодная? Не оказала ли повиновения утроба? Не отступила ли болезнь бесплодия? Не убежало ли бездействие естества? Не есть ли теперь приносящею плод та, которая доселе не приносила плодов? Разве «останется бессильным» у Меня — Творца «какое слово» (Лк. 1:37)? Итак, почему ты охвачен сомнением? Что же опять ангел? Господи, исцелить недостатки естества, прекратить бурю страданий, призвать мертвенность членов к животворящей силе, повелеть естеству проявить силу деторождения, уничтожить неплодство в членах уже устаревших, видоизменить состаревшийся стебель в состояние зеленеющего, внезапно показать бесплодную ниву матерью колосьев, все это — дело Твоего могущества, обычно совершаемое, и свидетельствуют — Сарра и после нее Ревекка, и опять Анна, подчиненные рабству тягостной болезни неплодия, а потом принявшие от Тебя свободу. А чтоб родила дева, не вступившая в сношение с мужем, это — выше законов естества. Но и Твое пришествие Ты возвещаешь Девице. Пределы неба и земли не вмещают Тебя; и каким образом вместит Тебя девическая утроба? И Господь говорит: каким образом вместила Меня палатка Авраамова? Ангел говорит: потому что он владел полнотою гостеприимства. Потом подумай, Господи, там Ты явился патриарху в расположенной подле дороги палатке, и Ты, все наполняющий, прошел мимо. Каким образом вытерпит огонь божества Мария? Престол Твой пламенеет, озаряемый сиянием, и неужели Дева может без ужаса носить Тебя? Да, конечно, если бы огонь в пустыне причинил вред купине (Исх.), то несомненно повредило бы и Марии Мое присутствие; если же тот огонь, изображавший явление с неба божеского огня, только оросил купину, а не сжег, то что ты мог бы сказать об истине, нисходящей не в пламенном огне, но в виде дождя? Тогда наконец, ангел исполнил повеленное ему, и, придя к Деве и войдя, воскликнул к Ней, говоря: «радуйся, благодатная, Господь с Тобою» (Лк. 1:28). Уже диавол не против Тебя, потому что где прежде враг нанес рану, там врач налагает пластырь; откуда смерть получила начало нападения, оттуда жизнь соорудила вход жизни. Чрез жену разливается зло, чрез жену текут блага. «Радуйся, благодатная»; не стыдись, как виновница осуждения, потому что Ты делаешься Матерью Того, Кто осудил. «Радуйся, благодатная»; радуйся, непорочная, рождающая Жениха пребывавшему во вдовстве миру. «Радуйся, благодатная», потопившая в утробе матерней смерть; радуйся, одушевленный Божий храм; радуйся жилище, равное по своей цене небу и земле; радуйся, пространное вместилище невместимого естества. При таком положении, врач приступает к немощным, сидящим во тьме является солнце правды, обуреваемым — якорь и безопасная от морских волн гавань, рабам, непримиримо ненавидимым, родился Посол и союз мира, пленников посетил Избавитель, подверженных нападению неприятелей — крепкий Покров неизреченной радости и любви. «Ибо Он есть мир наш» (Еф. 2:14), — как говорит божественный апостол, — мир, которым, о, если бы нам непрестанно наслаждаться, по благодати самого Христа и Бога нашего, Которому слава во веки веков. Аминь.

БЕСЕДА
на слова: «вышло повеление от кесаря Августа» и на внесение в перепись святой Богородицы

1. Возлюбленные! Когда общий наш Спаситель Иисус Христос имел родиться, от кесаря Августа выходит общее повеление, касающееся вселенной. Так так всеобщая благодать должна была воссиять на всю землю, то некоторым образом и дело общественное соприкасается с религией, и, при рождении Спасителя, происходит одно повеление во всей вселенной. Итак, изыде повеление от кесаря Августа, чтоб была сделана перепись всей вселенной для приготовления единения религии, для приготовления пути евангельской проповеди, для приготовления пути учению. Прежде было, конечно, много местных начальственных учреждений; не было кесарева повеления, касавшегося того всеобщего объявления; а когда при посредстве проповеди вера благочестия должна была распространиться по всей вселенной, вселенная соединяется под одним лозунгом; и не только вселенная, но и земное — с небесным, и к пользе для людей благочестие доводится до общего сведения, чтобы божественная истина ни от кого не осталась сокрытой. Кесарь Август повелевает — и Иосиф повинуется и берет Деву. Когда ты спросишь эллина или даже самого иудея о том, почему Август удостоился чести много времени царствовать (а он царствовал пятьдесят шесть лет и четыре месяца), то они ничего не отвечают, но, не зная причины вещей и не веря Божией благодати, думают, что весьма продолжительное время выпало ему на долю по некоторому жребию. При нем родился Иисус Христос. Поэтому, если Август был римским императором и, притом, первым, то Христос естественно воспринял на Себя исполнение домостроительства Божия об Его воплощении при основании римской империи. Должен был быть введен жезл железный, жезл, о котором говорит Давид: «будешь пасти [85] их жезлом железным»; и: «проси у Меня, и дам Тебе народы в наследие Твое, и концы земли во владение Твое» (Пс. 2:9, 8), как будто бы Отец беседовал с Сыном и говорил: иудеи отреклись от Твоего царства и оскорбили Твою власть; это — народ презренный, немного таких, которые обратились. Проси от Мене, и дам Ти языки достояние Твое, и одержание Твое концы земли, не угол Палестины и не обрезанный народ, пустой и с душой без сердца, но: дам ти языки достояние Твое, и одержание Твое концы земли. Ты же упасешь их, так как они не пожелали повиноваться евангелию, так как не захотели уступить чудесам, упасешь их, не словом, но делом и железным жезлом, римской властью; по этой причине они подчинены власти жезла. Иисус, когда пришел в Иерусалим и увидел в храме торговлю и корыстолюбивое занятие, — потому что внутри продавали и покупали, ввозя внутрь товар под предлогом жертвоприношений, — то, сделав жезл и бич из веревок, выгнал торжников из храма, говоря: «дома Отца Моего не делайте домом торговли» (Ин. 2:16). И если бы они приняли тот жезл, то не были бы упасены жезлом железным; а так как они не почтили спасительного жезла, то подпали не под бич и не под слово, бичующее людей со здравыми чувствами, но под жезл железный; и часто они хотели удалить его, но их поражал жезл железный, не просто ударяя, но умерщвляя. Поэтому, когда железный жезл начал владычествовать в царствование Августа, тогда именно родился и Христос. Власть римлян — начало проповеди, четвертое царство времен. Можно заметить, что это у пророков таинственно сохранено, так как ни в новом ни в ветхом завете не находится ничего незаписанного, но ветхий предупредил собой новый, а новый истолковал собой ветхий. И часто я говорил, что — два завета и две рабыни, и две сестры, которые в роде как бы телохранителей сопровождают единого Господа. Господь возвещается у пророков; Христос проповедуется в новом завете; новое не ново, потому что ветхое предупредило; ветхое не погасло, потому что оно истолковано в новом завете. Ты мог бы увидеть, что тот Даниил, очень юный возрастом, но седой по пророческому дару, пророчествовал в Вавилоне. Почему в Вавилоне? Потому, что народ был отведен в рабство в Вавилон, и семьдесят лет провел в Ассирийской земле. Итак, там рождается Даниил, там воспитывается, ни в чем не потерпев вреда от иноплеменной земли. Он имел отеческое благоразумие, и от юности делается пророком, и Святой Дух вошел в его душу, и, достигши 18–летнего возраста, Даниил начал свою пророческую деятельность. И многое есть, о чем он пророчествует, но истолковывается также и четыре царства. Навуходоносор, ассирийский царь, видел в образе четыре различия, одно тело, но четыре цвета. Образ имел золотую голову, грудь же имел серебряную, а живот имел медный, ноги же имел железные, и этот образ состоял из четырех веществ (Дан. 2:31…). И увидел царь; но не было того, кто бы изъяснил. Пришли маги, пришли халдеи, были приведены прорицатели, были призваны те, которые всегда вводили царя в заблуждение; и что же они говорят? Скажи нам сон, и мы истолкуем его (Дан. 2:4). Итак, Бог, устраивая, чтоб они по обыкновению не обманули его, удаляет из памяти царя образ сновидения; и царь сказал: «расскажите мне сон» (Дан. 2:9). А так как они ясно признавались, что невозможно рассказать сон другого, но они растолкуют в том только случае, если услышат о нем, то приглашается Даниил, о котором стало известно, что он силен в такого рода вещах; и он входит к царю Навуходоносору, после того как Святый Дух открыл ему содержание сна, и говорит царю: царь, ты видел это и это. И одновременно со словами пророка слушавший вспоминал о сне; и слышанное напомнило ему о видении. Итак, пророк изъясняет этот сон, — ведь после того, как он рассказал самый сон, он был уже истолкователем достойным доверия, — и говорит: образ, который ты видел, это — четыре царства, потому что четыре царства восстанут на земле (ст. 37 и след.). Тот образ был цельный, и стояло одно тело. Но ты, царь, увидел, что оторвался без участия чьих–либо рук камень и сокрушил образ, и камень занял и наполнил всю землю. Вот — то, что ты увидел: ты увидел четыре царства. «Ты — это золотая голова» (ст. 38), — потому что первыми царствовали ассирийцы, весьма богатые и весьма пышные, и весьма изнеженные. И говорит ему: «Ты — это золотая голова. После тебя восстанет другое царство, ниже твоего» (ст. 38–39), — потому что после ассириян царствуют персы и мидяне; были же и эти весьма блистательны. Третье царство восстанет медное — царство греков и македонян, — когда именно Александр, будучи в Элладе, снарядив войска, сделал нападение на Персию и низложил Дария, а царство его подчинил своей власти. Итак, он сравнен с медью по причине благозвучия беседы и языка. Эллины, бывшие с Александром, и сам Александр, бывшие красноречивыми в беседе, были сравнены с медью, так как золото, хотя и блестяще, однакож неблагозвучно; подобным же образом также и серебро; а медь, хотя и хуже по веществу, но благозвучна в отношении к издаваемому ею звуку. Поэтому он говорит: третье царство — то, которое обозначается чрез посредство меди; четвертое же царство и последнее — железное (Дан. 2:40). Итак, «будешь пасти их жезлом железным» (Пс. 2:9). Смотри на согласие пророчества: Даниил видел, что камень отсечен от горы без участия рук. Каким образом отсечен? Не железом, без содействия рук, потому что Дева рождает без постороннего содействия; камень же поразил образ и превратился в великую гору и наполнил всю вселенную. Один камень наполняет всю землю. Тот «камень оторвался от горы без содействия рук, и сделался великою горою и наполнил всю землю» (Дан. 2:34–35).

2. Какой это камень? Слушай, что говорит Исаия: Вот, Я полагаю в Сионе камень претыкания и камень соблазна (ср. Ис. 8:14; 28:16): и «всякий, верующий в Него, не постыдится» (Рим. 9:33). Но не один только Исаия говорит об этом камне, а пророчествует и Давид: «камень, который отвергли строители, соделался главою угла: это — от Господа, и есть дивно в очах наших» (Пс. 117:22–23). Каким сделался углом? Всякий угол связывает собой две стены; а этот Камень связал новый и ветхий завет, два народа из язычников и из иудеев, почему «это — от Господа, и есть дивно в очах наших», не в глазах всех, но в глазах нас верующих. Поэтому, всякий раз как увидишь, что церковь из иудеев и эллинов сохраняется чрез посредство одного Камня, то более всего пусть приходит тебе на ум сказанное. Но, конечно, кто–нибудь, быть может, спросит: где среди нас кто–либо из иудеев? Из числа эллинов — тех мы видим. А те, что — из иудеев, где они находятся? Откуда был Павел? Откуда был Петр? Откуда был Андрей? Откуда Иоанн? Откуда многотысячная церковь в Иерусалиме? Прежде всего — из иудеев, потом — из эллинов. Когда уверовали те, которые были среди них, имея надежду благочестия, тогда пришел железный жезл и рассеял оставшихся в неверии, так как «Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника» (Пс. 2:9). Почему яко сосуд скудельничь? Если упадет глина в то время, когда она еще влажная, то она приводится в прежнее состояние; если же будет сделан сосуд и уже будет обожжен огнем и сделается весьма сухим глиняным черепком, то, после того как будет сокрушен, уже не допускает восстановления в прежнее состояние. Упасеши я жезлом железным, яко сосуды скудельничи сокрушиши я. Конечно, Христос рождается во время преобладания царства железного: камень отсечен без содействия рук. Смотри на согласные дела и на одинаковые слова: камень сокрушил образ и прекратил бытие существовавших на земле царств; сделался великой горой и наполнил всю землю. Навуходоносор, царь, увидел этот сон; забыл же он сон, чтоб не мог рассказать магам и чтоб по обычаю не был обманут ими, услышав от них одно вместо другого. Итак, спустя немного времени, сам Даниил другим образом видит сон; впрочем, то был не сон, а откровение видения. Казалось ему, что он находится при море; и говорит Даниил: «четыре больших зверя вышли из моря» (Дан. 7:3). Но тихо и понемногу последуем за образом пророчества. «Вышли», говорит он, «четыре больших зверя из моря, непохожие один на другого», и, по его словам, между ними весьма велико различие. «Первый — как львица, но у него крылья орлиные» (ст. 4). Там ты имеешь золото, здесь — львицу; почему здесь — львицу и там — золото? Там — золото по причине роскоши и богатства; здесь — львицу по причине женского пола и женской нежности, но однако — зверя. Первый, как львица. Второго же зверя увидел, как медведицу; и «стоял с одной стороны» (ст. 5); там серебро, здесь медведица, по причине жестокости. Третьего зверя, говорит он, я видел, как барса [86] (ст. 6), быстрейший зверь. Так как Александр, царь македонский, весьма быстро сделал нашествие на восток, то он сравнен с барсом. Там медь по причине благозвучности языка Эллады, здесь барс по причине весьма большой быстроты нападения. Говорит и о четвертом звере, но не называет по имени, а именует страшным, весьма страшным выше меры; «у него большие железные зубы; он пожирает и сокрушает, остатки же попирает ногами; он отличен был от всех прежних зверей», бывших прежде его (ст. 7); это был страшный зверь; пророк не сказал его имени. Так как это место пророчества должно было быть ясным, — его пророк относил к римлянам, — то, чтобы это царство не подверглось поруганию, он оставляет этого зверя без имени. Когда же, говорит он, я увидел этого четвертого зверя, то испугался и затрепетал, потому что он был очень страшен и ужасен: все попирал, все сокрушал, все пожирал; над всем неограниченно господствовал, — куда отправлялся, там подчинял своей власти. И что говорит пророк? Вдруг я увидел реку огненную: «поставлен был престол, и воссел Ветхий днями; тысячи тысяч служили Ему и тьмы тем предстояли пред Ним» (ст. 9–10), Ветхим днями. «Раскрылись книги» (ст. 10), и «вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями» (ст. 13). И что тотчас произошло? Уже не звери, уже не море, уже не страх перед зверем; но Тот принял власть и Сам стал неограниченно господствовать: «владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет», так как власть Его — до рода родов, (ст. 14). «Здесь», говорит пророк, «конец слова» (ст. 28). И пророк таким образом видит четыре царства, как приличествовало ему, удалявшемуся от житейских дел; царь же, как ему приличествовало, видит четыре царства как бы в золоте и серебре, и меди, и железе. Если бы царь увидел царства под видом зверей, а потом истолковал ему Даниил, то было бы странно говорить ему: ты — первый зверь, так как показалось бы оскорбительным для слушателя; но царь видит, как царь, и пророк видит подобное же в другом образе. Это нами сказано, возлюбленные, не напрасно, и не без причины мы изучили эту древнюю историю, но для того, чтобы вы удостоверились, что царство Августа было прославлено, было почтено, было восхвалено, было долговременно, потому что при нем родился Христос, и тот муж настолько был почтен, что даже и имя его сделалось титлом достоинства. Надлежит вам знать, что он царствовал пятьдесят шесть лет; когда же исполнилось сорок два года, родился Христос; следовательно, Христос воспитывался в течение пятнадцати лет его царствования. За Августом же по порядку следует Тиверий, и в 18–м году царствования Тиверия Христос идет на крест и страдает, и воскресает, и возносится. Поэтому при Августе Он жил 15 лет, при Тиверии же 18. Иисус, в царствование Тиверия кесаря, будучи 30–летним, открыл о Своем божестве ученикам и проповедовал, сверх того, три года; всюду чтится Троица, поэтому, проповедавши в течение трех лет, на 18–м году Тивериева царствования шествует на страдание, исполнив во плоти домостроительство.

3. Итак, «в те дни», — чтоб нам восстановить то чтение, — «вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле» (Лк. 2:1). Эта перепись — выяснение дел, первое обнажение истины, чтобы род человеческий не был в неизвестности: это — первая перепись. Ужели и сами пророки умолчали об этом? Сделаем отступление в ветхий завет, исследуем иудейские дела и дела иудейского неверия. Призываю во свидетельство Давида, мужа достойного доверия, чтимого у иудеев, даже если только сделано о нем одно воспоминание, достойного веры в глазах церкви. Итак, что же говорит Давид? «Господь поведает в писании народов и владык сих» (Пс. 86:6). Это — слова пророка, а вот — дела евангельские: сие написание первое, взыде же и Иосиф от Галилеи, из града Назарета во Иудею, во град Давидов, иже нарицается Вифлеем, зане быти ему от дому и отечества Давидова, написатися с Мариею обрученою ему женою, сущею непраздною «эта перепись была первая, пошел также», говорит (евангелие), «и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова, записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна» (Лк. 2:2, 4–5), — потому что при браках только происходит зачатие. «Когда же они были там, наступило время родить Ей; и родила Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому что не было им места в гостинице» (Лк. 2:6–7). Ничего нет более простого, чем это дело, ничего нет беднее, чем рождение Иисусово. Иисус сделался бедным ради нас, хотя и был богат; Мариамь положила Спасителя в яслях; не было ничего, что можно было бы подостлать, ничего, чем бы укрыться; Спаситель и не имел нужды в такого рода попечении о Нем и не нуждался во внешней заботливости, подобно тому как и зачинается Он не по закону естества. Достаточно было услужения со стороны Девы; Он сам был устроителем всего. Таким образом, говорит (Писание), «положила Его в ясли» и «в той стране были пастухи, которые содержали ночную стражу» (ст. 7–8). Матфей повествует, что пришли маги; Лука же, что «в той стране были пастухи, которые содержали ночную стражу»; там маги, здесь пастыри. И пришел к ним ангел, возвещая о великих делах: «я возвещаю вам великую радость, ибо ныне родился в городе Давидовом Спаситель» мира (Лк. 2:10–11). И когда один ангел говорил, отверзлись небеса, и явилось единое согласное пение восхваляющих и говорящих: «слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение» (ст. 14). Все должно сочетаваться, небо и земля вступить в единение, для того, чтобы нижнее сделалось верхним, чтобы был мир у тех, которые обитали далеко, и у ближних. Поэтому пастыри выслушивают радостную весть. Почему пастыри? Потому что мы заблудились на подобие овец, поэтому–то пришел для мира пастырь — Христос Иисус, Спаситель вселенной, и пастыри ради Пастыря получают радостную весть, и — слава в вышних Богу. Люди должны были прославлять и воссылать благодарность Пославшему на землю мир, потому что люди освободились от вражды, бывшей к Богу. Во человецех благоволение — надлежало, чтоб людям казалось хорошим то, что относилось к благочестию. Итак, пастыри, получив радостную весть и выслушав слово, увидели дела; пришли в пещеру; они не увидели ложа, не увидели постели, не увидели приготовления трапезы, но сидящую Мариамь и Иосифа, и возлежавшее дитя. Евангелист не говорит прежде всего об отце, но сначала говорит о Мариамь, потому что она — поистине Мать, лучше же сказать: и Она сама не мать, так как Она не родила по естеству, но зачала преестественно. Она не знала происходившего, но была орудием Художника. Итак, они увидели Мариамь и Иосифа и дитя; услышав слово, они увидели самые дела, удивились, были спасены. Дитя, конечно, лежало, терпеливо снося пока еще несовершенное развитие тела и перенося увеличение его; и, подобно тому, как художник взял и приготовил инструмент, чтобы, напр., игрок на цитре воспользовался затем цитрой, или стрелок надлежащим образом воспользовался затем луком и стрелой, — так и Иисус, входя в общение со всеми, понемногу растет. Почему же не вдруг? Почему сразу не стал совершенным мужем? Он пришел, чтобы подражать нашему естеству, чтоб освятить бренность чрез пример. Конечно, если бы Он пришел совершенным по возрасту, то еретики поспешили бы говорить: Дева не родила Его, Он не воспринял бренности от нашего рода. Итак, Он родился от Девы, восприяв от общей бренности, чтобы освятить Адама — Свое создание; и по этой причине Он растет понемногу, и хотя, как человек обращается с людьми, но, будучи Господом естества, жил безгрешно. Поэтому, когда ты услышишь о Нем — дитяти, то припоминай то пророчество Исаии, которое он произнес: «Младенец родился нам; владычество на раменах Его, Бог крепкий, Князь мира, Отец вечности» (Ис. 9:6). Когда услышишь о дитяти, то не презирай имени, но подивись человеколюбию Бога и подивись устроению спасения, чтобы тебе сделаться достойным слушания евангельских слов, тебе, сопутствуемому верою, упражняемому терпением, состязующемуся благочестием, усовершаемому любовью, ставшему всецело неповрежденным во Христе Иисусе Господе нашем, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, держава, честь и поклонение во веки веков. Аминь.

О святом Иоанне Предтече

Да совершим празднество в честь Иоанна Крестителя, да увенчаем своей любовью того, больше которого «не восставал из рожденных женами» (Мф. 11:11), по слову Господню. Подлинно, ничто так не окружило пророка почестью, как то, что он окрестил Господа. Направимся же к Господнему крещению, всего более украсившему предтечу Царя небес, и своей любовью проникнем в те места Иудеи, из которых мы получили в качестве плода доступ к благам; лучше же сказать: опишем словами те дела и соберем здесь плод того, что прочитано немного раньше. Предположим себе тот Иордан, принявший своего Творца, пришедшего во плоти, что он течет среди нас; и подумаем, что Иоанн Креститель стоит ка берегах реки, и станем созерцать Христа — Господа, приходящего к Своему рабу к крестящегося от него, и пальцем указываемого с его стороны, а с неба — сошествием Духа; и поклонимся мы, почитатели единосущной Троицы, свидетельствовавшему Отцу и засвидетельствованному Сыну, и свидетельствовавшему Духу Святому. Последуем за книгой евангелий, путеводящей нас к тому, что мы страстно любим, и, ступая по божественным изречениям, как бы по следам, взбежим к всепрославляемому таинству вселенной. «Тогда», говорит (Писание), «приходит Иисус от Галилеи на Иордан ко Иоанну креститься от него» (Мф. 3:13). Господь пришел к Иордану, так как Сокровище мудрости не совершило ничего безвременно и неразумно, но все, что предпринял Господь для нашего искупления, Он совершил в надлежащее время. Будучи Богом и Творцом всякого времени и всякого расстояния, Он установил время, и действиями тогдашнего снисхождения, как цветами, усеял начала совершенного Им. Тогда приходит Иисус. Тогда; когда? Когда взошел на все ступени возраста; когда поднялся на всю лестницу естества; когда возблистало совершенство Его тела и души; когда, в течение тридцати годовых периодов, сделался совершенным человеком, — неложно тогда достиг Иордана и безгрешный вместе с грешниками пришел для крещения и, подклонив Свою голову под руку того, пылал желанием принять крещение. Иоанн же Креститель, точно узнав Того, Кого давно знал, благодаря отцу, еще в утробе своей матери, сняв с Его головы со страхом и великим трепетом правую свою руку, говорит: что это, Господи? Что значит это необыкновенное чудо? Что это за смиренное и что за тихое зрелище этого появления? Передо мной подклоняешь Свою голову, о, Глава церкви? Передо мной склоняешь Свою голову, преклонивый небеса и сошедший на землю, передо мной склоняешь Свою голову, имеющий главою Бога? Передо мной склоняешь голову, которой поклоняются херувимы? Передо мною склоняешь голову, которую почитают и пред которой трепещут серафимы? Передо мной склоняешь голову, соединивший брачными узами Адама и Еву в раю, как в чертоге, и словом наложивший на их головы венец, и присоединивший благословение обилия детей, и сказавший им: «плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» (Быт. 1:28); словом выведший из него естество, стройный состав естества, пославший Сына противником смерти, чтобы Он насадил большее число, чем сколько та обрезала; вращающий течение жизни, по своему желанию; исполняющий склоняющияся к тебе головы всяким освящением; нигде не вмещаемый; изливающий реки милосердия, — Ты желаешь вместе с другими погрузиться в эту реку? Творец источников — Ты решился пребыть в них? Требуешь крещения, которое именно Ты мне даровал для сообщения его нуждающимся? И какую нужду Ты имеешь в крещении покаяния, Сам оказывающий милосердие к кающимся? Что за нужду имеешь в такого рода врачестве, одним повелением Своим исцеляющий раны остальных? Зачем нужно покаяние Тебе, совершающему дела достойные похвалы? Не снизошел ли Ты к людям, только как человеколюбивый? Ты носишь зрак раба, который создал Себе, и чрез него Ты освятил Свой образ, который сокрушил диавол; Ты обновил этот образ, как восхотел; Ты сделался Отцем всех нас. Не в Тебе ли воззван назад изгнанный Адам? Не в Тебе ли царствует некогда осужденный род? Не чрез Марию ли Ты воздвиг павшую Еву? Не употребляешь ли всех средств, желая сделать людей равными ангелам? Не изгоняешь ли из земли беззакония, как нечто злоумышляющее против человеческого рода? Не приводишь ли в жизнь благоустройства, как воспитателя человеческой природы? Не прогоняешь ли мрачной ночи обмана? Не велишь ли восходить дню богопознания для тех, кто желает созерцать красоту его? Не распростираешь ли в душах всех света истины? Не рассееваешь ли облаков злочестия, как дым? Не подобно ли солнцу правды, облеченному белым облаком тела, всюду рассыпаешь лучи Божества? Не девственник ли Ты по взору и поступи, и виду, и помышлению, и уму, и душе? Не от Девы ли устроил Себе девственное тело? Ужели оно нуждается в покаянии и в сокрушении? Итак, зачем буду крестить Тебя теперь, Творец реки и Податель крещения, по человеколюбию сделавшийся человеком? В Тебе нет следа беззакония, и пятно греха не осквернило Твоей непорочной плоти, и устами Твоими никогда не завладело коварство. Яд аспидов скрывается в иудейских устах, потому что иудеи — порождения ехидновы, и языки их — коварны; в Твоих же устах бьют ключом источники вечной жизни, потому что, будучи Жизнью, Ты изрекаешь жизнь и даруешь. Итак, как же, Податель настоящей и будущей жизни, Ты приходишь к этим бедным волнам? Все остальные. крещаемые мной, от меня слышат: «покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3:2), и уверуйте в Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного. В отношении же к Тебе, крещающемуся, что мне сказать? Что возглаголать? Сказать: покайся? Кто же примет Твое покаяние? Какой другой Бог — больше Тебя? Сказать: покайся, приближибося царствие небесное? И царству я буду благовествовать о царстве? И с Тобою буду беседовать о Тебе? Или Ты не знаешь того, что — Ты? Не знаешь царства небесного, неся которое людям Ты пришел с неба? Сказать Тебе: уверуй в Господа Иисуса Христа? Я буду увещевать Тебя уверовать в Тебя? И кто когда–либо был вразумляем веровать в самого себя? «Надобно, чтобы приходящий веровал, что есть» Бог (Евр. 11:6); Ты же — Бог и Сын Божий, хотя и явился как человек, и достоин того, чтобы в Тебя все веровали. Сказать ли Тебе: уверуй в Твоего Отца? Но когда Ты являлся неверующим и враждебным Отцу? Когда Ты был разлучен с божеством Бога, Который Тебя родил? Итак, что сказать Тебе? Уверуй в Духа Святого? Но Он существует в Тебе и вместе с Тобой. «Мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?» (Мф. 3:14). Единородный Сын Божий к сыну Захарии? Родившийся от Девы к родившемуся от неплодной? Не нарушивший девства Своей Матери к прекратившему неплодство родившей? Тот, Кто был приветствован из чрева к узнавшему из утробы Твое господство? Вочеловечившийся к голосу пустыни? Столь высокий к тому, кто столь ничтожен? Господь всей твари к слуге, недостойному Твоей благости? Богатый по природе к бедному по естеству, а богатому только по одной Твоей благодати? Небесный и земной к тому, кто только земной? Имеющий свыше божество, а снизу — человечество — к тому, кто прозяб только снизу? Такой Владыка — ко мне — ничтожному слуге? Но раб не освобождает господина, свеча не освещает солнца, глина не исправляет горшечника, овца не пасет пастыря, предтеча не украшает царя. Река не вмещает в себе Твоего божества; река не измеряет Того, Кого не вмещает небо; Иордан не омывает своего Творца; вода признает Сотворившего; эти потоки разве не знают света, и я разве дерзну на служение Тебе? Душа моя смущается, рука моя, дрожа, боится приблизиться к всесвятому Твоему телу.

2. Что мне сделать? Что совершить? И трепещу Тебя, Господи, и страстно люблю; и бежать не дерзаю, и приблизиться не отваживаюсь; и страшусь дать крещение, и страстно желаю получить освящение. Аз требую тобою креститися: я научился покланяться Тебе, а не крестить; скорее я подклоняю свою выю под Твою десницу. Благослови меня, Благословляющий годы праведных; сделай, чтоб я сегодня радостно вошел в иорданские струи, подобно тому как Ты сделал то, что я недавно прыгал в материнском чреве. Да, говорит Господь, Я удивляюсь твоей, Креститель, богобоязненности, но желаю повиновения. Ты сделался проповедником Моего царства, но должен сделаться служителем и Моего домостроительства. Я пришел к тебе, так как это полезно и тебе, и тем которые тебе подобны; Я. пришел с небес, и весь нахожусь в недрах Отца, чтобы соединить тварь с Творцом; Я вот пришел, чтобы взять живыми беглецов; Я пришел, как человек, где уже прежде был, как Бог, чтобы сделать людей богами; Я взял из вашей среды бедную Мать, чтобы вы с дерзновением могли призывать Моего Отца; Я вскормлен, как дитя, молочною пищею, чтобы предложить верным Себя самого в пищу; Я был облечен детскими пеленами, чтобы расторгнуть узы беззакония; Я возлег не на царском ложе, но в ничтожных яслях, чтобы после Моего во яслях возлежания уже никто более из словесных не болел неразумием, как бессловесный; Я принял в Моей плоти обрезание, которое прежде Я узаконил, — чтобы привнести обрезание нерукотворненное; как первородный, Я — Единородный принес установленную законом жертву, чтобы переменить такого рода жертвоприношение и соделать самого Себя удивительной жертвой. Я бежал в Египет, но не перестал быть убежищем для всех; Я сделался малым дитятей, совершенным мужем, как ты видишь, чтобы даровать несовершенным совершенство; Я прошел чрез все степени возраста, чтобы всякий возраст укрепить постепенным преуспеянием. Я прибыл и на реку, чтобы устроить для земнородных восхождение на небо; и принимаю это крещение, чтобы доставить Моим ученикам крещение пакибытия. Я переношу погружение в воду, подобно тому как перенес и плотское рождение. Как законодатель, чту права закона, чтобы обновить символы благодати; как здоровый врач, принимаю участие в лекарстве больных, хотя и не имею в этом нужды, для того, чтобы измыслить для больных более новую помощь, помощь со стороны купели. Ради грешников принимаю крест, и ужели уклонюсь от безопасной купели? Я имею перенести тридневную смерть, и ужели не совершу погружения, не связанного ни с какой болью? Я пылаю желанием снизойти в самую глубину ада, и ужели не погружусь в волны реки? Итак, соверши надо Мной крещение, надо Мной, имеющим крестить и спасать желающих; окрести Меня, намеревающегося поднять на небесную высоту погруженную во грехи человеческую природу; окрести Меня, как человека на земле, а вверху прославляемого ангелами, как Бога. Будь скорым служителем Моих таинств; измени свой отказ в доброе действие; останови свой язык и приведи в движение свою десницу на дело; смело возложи руку поверх Моей головы, которая ради тебя воспринята из твоей бренности; получи выгоду от Моего крещения, чтобы тебе называться именем Крестителя. «Оставь теперь» (Мф. 3:15); сначала соверши крещение, и тогда уже богословствуй; сначала окрести, и тогда уже поклонись. «Ибо так надлежит нам исполнить всякую правду» (ст. 15). Ничто так не украшает возвышенного. как добровольное снисхождение, потому что истинная высота не пренебрегает дел скромных. «Тогда допускает Его» (ст. 15) Иоанн, взывая к Нему: вот, Господи, я исполняю Твое повеление; чему я научился, не зная этого ранее, то с радостью исполняю. Вот я возлагаю свою десницу на Твою голову, так как Ты повелел это; я — Твой раб и сын Твоей рабыни; и рука моя — Твое творение. и река эта — произведение Твоего господства, и источники эти — Твои создания, и крещение это — Твой дар; и Ты один только знаешь, какое совершаешь таинство. Крестись, крестись, прошу; и спаси, как хочешь, тех, кого Ты сотворил. Я — блажен, благодаря Тебе я необыкновенно рожден и удивительно воспитан в пустыне, и теперь удостоен этого служения; блажен я, избранный Тобой для того, чтобы послужить столь великому таинству. О, десница, как много ты вознесена! О, бренный орган, как много ты почтен! Человеколюбивый и щедрый Господи, после того, как Ты соединил благодать с водами и даровал этим Своим погружением как бы некоторую закваску освящения, — выйдя из вод (униженно молю, Господи!) вознеси и обними человеческую природу, лежащую при последнем издыхании и изнемогающую, призри ее, добровольно сгорающую, восставь ее, распростертую на земле, как на ложе и болеющую различного рода болезнью; как врач, прогони эти болезни. Тебя ожидают хромые, чтобы по Твоему слову побежать; Тебя ожидают слепые, чтобы прозреть; Твоего голоса ожидают все мертвые для того, чтоб воскреснуть; Твоего пришествия жаждут сожигаемые зноем несчастий, явись для всех, как роса исцеления. «И, крестившись, Иисус тотчас вышел из воды, — и се, отверзлись Ему небеса, и увидел Духа Божия, Который сходил, как голубь, и ниспускался на Него» (Мф. 3:16). О, страшные и удивительные таинства! Небо свыше приветствует Того, Кого река незадолго пред тем омыла; и Дух Святый богословствует о Том, Кого окрестил раб. И вот — голос с небес, говорящий: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (– 17). Это — крестившийся, не по Своей собственной нужде, но по одному только человеколюбию, свидетельствуемый Святым Духом, возвещаемый Мною, ясно увидевшим Его; прежде веков рожденный от Меня и тетерь плотию родившийся от Марии, единосущный Мне и вам; совечный Мне и имеющий одинаковый образ с вашим; Создатель Адама и Отрасль Давида; Творец Девы и Сын Девы; воспринимаемый умом и являющийся видимым образом; созерцаемый верой и зрением; совершенный в божестве и совершенный в человечестве. Это — Сын Мой возлюбленный. Это — и творящий чудеса, как Бог, и страдающий, как человек, Он Мой Сын, потому что крест не отделяет от Меня Того, Кто неразделим по естеству. Он, пронзаемый даже и гвоздями, Мой Сын, потому что гвозди Его не причиняют вреда божественной сущности. Он — Сын Мой, даже если и страдает, потому что страдание не в состоянии коснуться Его божества. Он, и добровольно умирающий, по Своему естеству противник смерти, Мой Сын, потому что умирать по божеству не есть что–либо естественное, не желает Он этого и не может, так как смерть не побеждает жизни, и смерть не преодолевает бессмертия. Он, и восстающий из мертвых, Мой Сын, потому что, как Творец вселенной, Он воскресит храм Своего тела, которому допустил быть разрушенным врагами. Он, с этой плотью восходящий на небеса, с которых и не удалялся, Мой Сын. Принимающий Его принимает вместе с Ним и Меня; поклоняющийся Ему Мне покланяется; верующий в Него в Меня верует; умаляющий Его Меня умаляет, так как оскорбление Сына — обида, наносимая Отцу; приемлющий Его и не дающий места излишнему любопытству, но почитающий без ненужного исследования — блажен. Сей есть Сын Мой возлюбленный, о Немже благоволих. Грешники, бегите к Тому, Кто вземлет грех мира; осужденные, обнимите человеколюбивого Судию; омертвелые из–за грехов, поспешите к Источнику жизни. Таковы прекраснейшие дары празднества в честь Крестителя; все они доставлены нам ради нас явившимся Владыкой Христом Богом нашим. Ему — слава и держава, с Отцом и Всесвятым и Животворящим Его Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

На праздник святого Богоявления

ИСТОЧНИК евангельских учений имеет отверстые потоки, и если кто–либо, испытывая жажду, пьет из этого источника, тот получает себе жизнь; получает же жизнь по духу и закону заповедей, испытывая радость, более приятную, чем вино. Сладость духовных словес не знает пресыщения, потому что она увеселяет не чрево, а сердце, и приводит помыслы благочестивых к божественной любви. Ты только что слышал в евангелии, как Иоанн Креститель взывал к собравшемуся отовсюду и крестившемуся иудейскому народу: «я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня» (Мф. 3:11). Грядый по мне; по, т. е., в отношении к времени рождения. «Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь [87] Его» (ст. 11). Какую же обувь, которую должно было носить, носил Господь, так как Иоанн говорил: «я не достоин понести обувь»? Здесь обувь говорит о таинствах домостроительства, потому что обувью называется вочеловечение Господне. И свидетель этого — Господь, возглашающий чрез пророка: «на Едома простру сапог Мой» (Пс. 59:10). Поэтому и вочеловечение Господне прослыло как подножие, так как оно явилось на земле и обняло пределы земли. Это именно объясняя с той и другой стороны, и пророк возгласил: «превозносите Господа, Бога нашего, и поклоняйтесь подножию Его: свято оно» (Пс. 98:5). «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата Его в руке Его, и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым» (Мф. 3:11–12). Когда Иоанн возвещал это и громко проповедовал о Господе, сильнейшем, нежели он, то крестимые им противились Иоанну, говоря: пророк, разве ты имеешь кого–либо, более сильного, чем ты? Зачем ты клевещешь на самого себя? Ты — сын великого Захарии, ты и вожделен для людей, и страшен для диких зверей. Ужели ты имеешь кого–либо, более сильного, чем ты? Что ты пустословишь? Нет более сильного, чем ты. Ты и родился согласно с обетованием, ты указан Гавриилом, ты явлен в алтаре, ты разрешил связанный Гавриилом язык родившего тебя, ты назван Иоанном, что обозначает благодать Божию. Итак, зачем ты клевещешь на самого себя? Ты не имеешь более сильного, чем ты. Иоанн же, как раб, свидетельствовавший в пользу Владыки, не допустив присвоения себе божеского достоинства, громко отвечал противостоявшему народу, говоря: вы говорите то, чего не знаете; я свидетельствую о том, что знаю. Идет сильнейший меня. Я — ради Того; Он — не ради меня; я — от неплодной, Он — от Девы; я — воин, Он — Царь; я — предтеча, Он — небесный; я получил Духа заимообразно, Он доставляет жизнь всем людям; я — вестник покаяния, Он — Податель сыноположения; я крещу вас водой, предочищая вас, как сосуды, загрязненные грехами, Он предложит миро благодати. Той вы крестит Духом святым и огнем, не жгучим, но освятительным. Я привожу в движение язык увещания, Он несет лопату правосудия и снесет праведных, как спелый хлеб, в небесную житницу, а грешников и непокаявшихся предаст неугасимому огню, как мякину. «Идущий за мною сильнее меня», Того ожидайте к себе, от Него примите совершенное крещение; я — светильник в некоторой части, а Он — Солнце повсюду. «Идущий за мною сильнее меня». Когда Иоанн проповедовал это и подобное этому, крещенные им толпы народа ожидали, рассуждая друг с другом и говоря: потерпим и посмотрим на имеющее придти царство или блеск; Иоанн отягчил наши уши изумительными словами; он говорит, что явится сильнейший его, несущий лопату и огонь, и Духа. При этом, когда толпы народа нетерпеливо ожидали явления мирского царства, Иоанн увидел, что идет Господь всяческих и Бог, и вот Господь в человеческом виде, один только, бедный, в одном хитоне, как один из всех людей, достигнув Иордана, наклонил голову пред Иоанном, желая получить Себе от него крещение. Итак, сверх сильного ожидания, заметив Христа, приходящего в этом уничиженном виде, Иоанн Креститель смутился, недоумевал и был изумлен; высматривал кругом место для бегства, желая скрыться от Него, — и не нашел, потому что невидимой рукой был удерживаем и останавливаем; он воскликнул к удерживавшему его Господу, говоря: «мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?» (Мф. 3:14). Что Ты делаешь, Господи? Зачем предаешь меня толпам народа на смерть? Теперь толпы народные побьют меня камнями, как сказавшего ложь; я возвестил о Тебе великое, и Ты явился, как бедный и пришлец. Что ты делаешь, Господи? И вверху — Сын Царя, и снизу — Царя же Сын, — и отнюдь нет царского скипетра? Покажи Свою десницу; зачем Ты явился один только и бедным? Где — множество Твоих ангелов? Где — легион архангелов? Где — служащие Тебе шестикрылые херувимы? Где — лопата? Где — огонь? Где — Твой Святый Дух? Ты прославил Моисея, показал светлое облако, произвел огненный столб, чтоб он шел пред ним, осиял лице его ангельской славой, раба облек столь великой славой, а Ты, Господи, явившись в виде обыкновенного человека, преклоняешь предо мной Свою голову? Посмотри вверх. Ты — Глава всех; покажи, что — Ты; Ты обнаружил уничиженное, — покажи и высокое; крести присутствующих, и прежде всех — меня. Что случится, если я пожелаю крестить Тебя? Иордан не перенесет; он узнал Тебя — Творца, повернул волны свои назад; не течет вперед своим обычным бегом, отвергает обычный порядок. Стихии узнают, и я ли не узнаю? Если желаешь быть крещенным, то окрести сам Себя. Я не простираю рук; они отказываются соединиться, цепенеют, сокращаются; что удерживать они не научились, того не принимают. Аз требую Тобою креститися, и Ты ли грядеши ко Мне? Я знаю Тебя, кто Ты, и Тебе известно, что я знаю Тебя. Зачем скрываешь от меня, который знает Тебя? Будучи связан в чреве моей матери и не находя выхода прежде определенного времени, я только созерцал Тебя — носимого Той, Которую Ты носишь; я узнал Тебя, и, не имея возможности что–либо говорить сам, воспользовавшись устами моей матери, воскликнул чрез ее посредство, говоря свои слова: «откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?» (Лк. 1:43). Там я не обманулся, и ужели здесь не узнаю? «мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне?» Господь же, как только услышал, сказал ему: «оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду» (Мф. 3:15). Оставь теперь; ты не знаешь, что говоришь; Я знаю, что делаю. Ты желаешь, чтобы была открыта тебе слава Моего божества; настоящее время не позволяет; все прекрасно в свое время. Ты говоришь истину, но не верят тебе, потому что народ иудейский неверен; не назвал ли ты иудеев порождениями ехидн (Лк. 3:7 [88])? Следовательно, как же ты хочешь, чтоб Я был открыт для них? Они не принимают твоего о Мне свидетельства; в силу своей подозрительности, они подозрительно относятся к твоим словам, что ты — Предтеча. Оставь теперь, они получат большее свидетельство. Остави ныне, тако бо подобает нам исполнити всяку правду. Иоанн же говорит Ему: как, Господи? И Господь — ему: подобно тому как Я был обрезан, чтобы исполнить закон, и крещусь, чтобы утвердить благодать. Если я исполню часть и часть оставлю без внимания, то оставляю домостроительство неполным; Мне надлежит исполнить все, чтобы после этого Павел написал: «конец закона — Христос, к праведности всякого верующего» (Рим. 10:4). «Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду». Оставь, Иоанн, чтобы естество воды получило освящение; Мне надлежит исполнить все. Если Я не получу от тебя крещения, то Царь не пожелает быть крещенным от бедного иерея. Оставь теперь, оставь, для того, чтоб свыше воскликнул Отец: «Сей есть Сын Мой возлюбленный» (Мф. 3:17), для того, чтоб иудеи не начали называть Меня сыном плотника, но — небесного Отца. Оставь теперь, не противься Адаму: Я — второй Адам, желающий омыть нечистоту прегрешений того; если Я не буду окрещен, то как будет очищен тот Адам? Ведь поэтому Я и крещусь тридцати лет, выждав возраст того Адама, чтобы чрез то, что было свойственно ему, утвердить Мое. Оставь теперь, чтобы исполнилось сказанное устами пророка: «глас Господень над водами» (Пс. 28:3). И можно было видеть зрелище страшное. Содрогающийся Иоанн коснулся главы Господа; а когда сверху разверзлись небеса, то ангелы смотрели на происшедшее; благодать же Духа, в виде голубя сходя на главу Господню, оттолкнула десницу Иоанна. И стояло множество народа, весьма недоумевавшего и говорившего друг к другу. кто это? Потом, как бы отвечая народным толпам, осведомлявшимся друг у друга о том, кто это, Отец воскликнул, говоря: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф. 3:17); «Его слушайте» (Мф. 17:5) [89]. Родитель восклицает о Своей нежной любви к Сыну, чтобы ты понял намерения Создателя относительно мира, так как Он отдал такового Сына за таковых рабов, нежно Любимого — за ненавидимых, Безгрешного — за грешников. Славного — за бесславных. Итак, прославим явившегося Владыку с Отцем, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

СЛОВО
о Сретении Господа нашего Иисуса Христа, а также о Богородице, и о Симеоне

ГОСПОДЬ наш Иисус Христос не только облекается плотью, но и, согласно с законом, обрезывается, чтобы отнять предел у иудейского неверия. Он идет к закону ради закона, чтобы чрез веру освободить учеников от закона: и принимает плоть, и обрезывается вместе с иудеями. Он имел общение в плоти, имел общение и в обрезании; укрепил родство, чтобы они не отреклись от происходящего от Давидова семени Христа, Которого и ожидали; показал доказательство родства. В самом деле, если они говорили, хотя Он и был обрезан: «не знаем, откуда Он» (Ин. 9:29), то, если бы Он не был обрезан по плоти, отрицание их имело бы основательный предлог. Итак, «по прошествии восьми дней, когда надлежало обрезать» (Лк. 2:21) дитя, — Иисус ожидал увеличения органа. «По прошествии восьми дней, когда надлежало обрезать», так как закон повелевает обрезывать в 8–й день, и если наступит 8–й день, то выходит на средину врач и берет в руки железное орудие и проявляет свое искусство, и ради обрезания пренебрегает субботой. Спросим же иудеев: суббота — покой; этот день — совершенный отдых; почему 8–м днем вытесняется седьмой? Почему 8–й день становится выше 7–го? Но Иудеи, конечно, не знают об иудейских делах; церковь же Христова знает Христа и иудейские учения. Дитя обрезывается в 8–й день, потому что в 8–й день надлежало быть воскресению, то есть Господню обрезанию всего мира. Почему не повелел Моисей обрезывать в 6–й день? Почему не в 9–й или 10–й? Ясен 8–й день, в который воскресает Господь. Итак, если кто не верит воскресению, тот не обрезан сердцем, отчужден от Бога неверием. Обрезание же — истинное познание и понимание веры. Поэтому, возлюбленный, обрезание передается верным чрез посредство святого крещения; а святое крещение — образ Христова воскресения. Поэтому перейди от плоти к духу, от телесного возвысся до духовного, и ты найдешь там плотское обрезание, а здесь — духовное и очищение грехов. 8–й день — обрезание; 8–й — также и воскресение; а крещение — образ воскресения; восхождение бывает от малых вещей к большим, от телесных — к более духовным. Поэтому пусть придут иудеи и преуспеют, так как надлежит преуспеть по сравнению с телесным, а не оставаться при одном и том же. Конечно, Господь наш Иисус Христос, пришедший «не нарушить закон, но исполнить» (Мф. 5:17), был обрезан вместе с иудеями. Посему евангелист говорит: «по прошествии восьми дней, когда надлежало обрезать [Младенца], дали Ему имя Иисус, нареченное Ангелом прежде зачатия Его во чреве» (Лк. 2:21). Мы называемся после рождения, Иисус же называется прежде рождения, потому что Он был прежде зачатия. Иисусом же был назван, потому что имел дело спасителя. «А когда», говорит (Писание), «исполнились дни очищения их по закону Моисееву» (Лк. 2:22). Чьего очищения? Марии и Иосифа, потому что закон повелевал жене — родительнице пребывать особо от чистых, выжидать известные дни и не выходить из дома. Итак, «когда исполнились дни очищения по закону Моисееву» (хотя это не было необходимо для Девы, но, однако, исполнялся закон) «принесли Его в Иерусалим, чтобы представить пред Господа, как предписано в законе Господнем» (Лк. 2:22–23). Где речь о телесном очищении, (Писание) говорит: по закону Моисееву; где — о представлении святого, говорит: «как предписано в законе Господнем», — не потому, что закон Моисея не был законом Господним, — ведь если говорит пророк, ведя речь при содействии Духа Святого, говорит не сам, но Господь внушает, — но, однако, так как и очищение имело телесный образ, то (Писание) говорит о Моисеевом законе, а так как предстояло Дитя первородное, то говорит: по закону Господню, почитая рождающееся: якоже есть писано в законе Господни: «как предписано в законе Господнем, чтобы всякий младенец мужеского пола, разверзающий ложесна, был посвящен Господу» (ст. 23). Итак, это слово, и весь закон, и причина закона — все полагалось ради Имевшего разверзать ложесна. Все первородные существа из животных и людей никогда не разверзали ложесн, но были только первородными; Кого же родила Дева, Один только Он разверз ложесна. Итак, обращай внимание, прошу, на учреждение всего закона ради Того только, Кто имел родиться от Девы. Откуда же иудеям возможно было понять это учреждение? Будучи плотскими, они как нельзя более далеко отстоят от того, чтоб постигать мысли, требующие духовного понимания. Затем приходят они дать «жертву, по реченному в законе Господнем, две горлицы или двух птенцов голубиных» (ст. 24). Случилось же и это прообразовательно согласно с законом, чтобы не пропустить ничего в законе не исполненным. Эти иносказания — согласны с законом; но перейдем к евангельскому повествованию: «тогда был в Иерусалиме человек, именем Симеон. Он был муж праведный и благочестивый, и Дух Святый был на нем. Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня» (Лк. 2:25–26). Был старец Симеон, и он ожидал исполнения благовествования; он оставался в храме, говоря с самим собой так: где бы Он ни родился, во всяком случае сюда придет. Этот старец «пришел по вдохновению в храм» (ст. 27) в тот час, «когда родители принесли Младенца». Часто он приходил, но по своим делам; тогда же, руководимый Духом Святым, благовременно приходит, чтобы исполнилось обещанное ему. «Он взял Его на руки, благословил Бога и сказал: Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром» (ст. 28–29). Откуда отпускаешь? Из рва этой жизни, потому что печальны обстоятельства ее, — жизнь эта — темница. Итак, он желал быть отпущенным; если же кто считает удаление отсюда наказанием, тот еще не совершен в вере. И вот он говорил: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром», потому что явился имеющий принести мир миру; пришел Миротворец, соединяющий небо с землей, и явился делающий землю небом чрез посредство евангельского учения. Симеон восклицает: «ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое» (ст. 29–30), говорит. Что значит сказанное им? (Это значит:) прежде я веровал мыслью и знал помышлением; теперь же увидели и глаза мои; и то, чего я ожидал сердцем, вот увидели мои глаза уже совершившимся. Что же? «Видели (очи мои) спасение Твое». Какое? «Которое Ты уготовал пред лицем всех народов» (ст. 31), не одного народа и не Израиля только, но «пред лицем всех народов», потому что родившийся — Учитель всей вселенной. «Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля» (ст. 32). Почему свет? Потому что народы пребывали во тьме и потому что Он просветил погруженные во тьму племена. «Свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля». Здесь — слава и там — откровение; там — начало научения, а здесь — последующее учение. «Славу народа Твоего Израиля». Но, конечно, кто–либо скажет: а где израильтяне? Ты имешь Петра, имеешь Павла, имеешь Иоанна, имеешь три тысячи человек, имеешь пять тысяч человек (Деян. 2:41; 4:4), имеешь иерусалимскую церковь, имеешь уверовавших из иудеев, так как в числе уверовавших был и этот народ. «Если бы Господь Саваоф не оставил нам семени, то мы были бы то же, что Содом, уподобились бы Гоморре» (Ис. 1:9). Бог говорит: «впрочем, Я оставил между Израильтянами семь тысяч [мужей]; всех сих колени не преклонялись пред Ваалом» (3 Цар. 19:18). Таким образом в этом народе сохранилось семя веры, и не погиб весь народ. Да не будет! И не погибли все иудеи, так как и теперь в этом блаженном состоянии и звании хотя «много званных, но мало избранных» (Мф. 20:16). Христос призвал всю вселенную и приготовил святую пищу евангелия. Но, когда придет во второй раз, то войдет и сделает выбор и с заботливостью исследует возлежащих; и если найдет, что кто–либо из возлежащих не имеет брачного одеяния, то скажет ему: «друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде?» (Мф. 22:12). И отвергнет его, подобно тому как мы слышали в евангелиях. Итак, и там был выбор, и здесь будет выбор. На основании того, что мы призваны, ужели мы должны и вести себя надменно, как будто достигшие совершенства? Падение первых людей да будет нашей безопасностью. Таким образом, возлюбленный, и этот народ погиб не весь, и не весь он развратился, и не весь проявил неверие, и не весь преследовал апостолов, но чрез апостолов уверовали три тысячи, не считая женщин и детей [90] (Деян. 2:41). И в Иерусалиме произошла многотысячная церковь, когда храм еще не был разрушен, когда иудеи еще не были изгнаны, когда Иерусалим еще не был предан разорению. Была создана церковь, и слова Иоанна оказались очевидной истиной: «Ему должно расти, а мне умаляться» (Ин. 3:30). Поэтому Симеон, будучи пророком, говорит: «славу людей Твоих Израиля». Славою ожидающих была встреча Того, Кто ожидался; и Иосиф, и Мария прославляют сказанное; ангел благовествовал, волхвы познали, пастыри слушали, воинства ангелов торжествовали, звезда сверху указывала, Симеон пророчествует, Анна, дочь Фануила, пророчествует, земля радовалась, небо чрез посредство звезды возвещало, волхвы отказались от повиновения тирану, пастыри поклонились Архипастырю, все узнало, Мать узнала, Иосиф услышал, трепетали при таких делах, по исходе дел они поняли. И благослови я Симеон и рече к Марии, Матери Его: «се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в знамение пререкаемое» [91] (Лк. 2:34). На чье падение? Ясно, что — неверующих, пререкающих, распинающих. На чье восстание? Признающих и благоразумно исповедающих Его. И в знамение пререкаемое. Какое пререкаемое знамение? Знамение креста, которое церковь знает как спасительное для мира, — знамение, против которого враждуют иудеи, которое часто возвещалось и небом. Пререкание же встречает это знамение, чтоб победила истина, потому что без пререкания победа не бывает полной. Надлежало, чтоб возымело место пререкание, для того, чтобы Судия долготерпеливо произносил суд в течение всей вечности. Поэтому (Писание) говорит: и в знамение пререкаемо; пререкание же обнаруживают неверующие. И ты, говорит (Писание), считаешься Его Матерью. Итак, окажешься ли ты не подверженной искушению, после того как исповедала, что ты — Мать, после того как родила Его, после того как, полагаешь, вместила Его на время в своей утробе? Чрево твое было сосудом действия Духа. Пребудешь ли неподверженной искушению, после того как соделалась Богородицей, после того же как, будучи неискусобрачной, зачала, после того как соделалась Матерью своего Творца? Пребудешь ли ты неподверженной искушению? Даже и ты не пребудешь неподверженной последнему, но «и Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк. 2:35). Почему, Господи? Чем Я согрешила? Ты, конечно, ничем не согрешила: но, когда увидишь, что Он висит на кресте, когда увидишь, что Он страдает за мир, когда увидишь, что руки Его распростерты на кресте и пригвождены на древе, тогда Ты начнешь сомневаться и говорить: ужели это — Тот, о Котором беседовал со мною ангел? Ужели это — Тот, по отношению к Которому случилось Мое чудесное зачатие? Я была девой и родила, и осталась Девой. Почему Он распинается? «И Тебе Самой оружие пройдет душу». Итак, никто не пребыл неподверженным искушению, согласно с пророчеством праведного Симеона. Петр, верховный из апостолов. трижды отрекся; прочие ученики, оставив Христа, убежали. Пастырь не имеет нужды в защите со стороны овец, прогоняя волков; и Поборник не имел нужды в помощниках, но все отступили; Христос же был один только, как бы висящий овен [92]. Итак, прошло оружие и ее душу; именно — искушение и сомнение. И тебе же самой душу пройдет оружие, «да откроются помышления многих сердец» (ст. 35). Итак, Иисус страдает для изобличения неверия, для утверждения благомыслия верующих. Знамение же встречает пререкание, чтобы изобличены были пререкавшие по причине своей порочности. Если бы истина не встречала себе со стороны людей никакого прекословия, то и благочестие должно было бы быть неиспытанным; допущение же пререкания делает то, что избирается истина уже испытанная. Знамение встречает себе пререкание, так как иначе каким образом были бы испытаны во время преследований мученики? Каким образом они состязались бы, показывая себя победителями, благодаря своей твердости? Смотри, как много пользы принесло пререкание; оно соделало не просто верных, как иной, быть может, скажет, но и таких свидетелей, которые шли вперед до мучений и смерти и своим терпением представляли доказательство в пользу Христовой благодати. Итак, когда Симеон говорит: «лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в знамение пререкаемое», то должно думать, что Он ни падения не производит, ни восстания насильно не обусловливает; но лежит на падение для тех, кто спотыкается о камень преткновения, на восстание же для верующих по своей доброй воле; лежит, как если бы кто сказал: воссиявает свет, чтобы видели те, кто — здоров, а чтоб больные глазами еще больше убежали от лучей света. Каким же образом пали бы одни, которые были достойны изобличения, а другие восстали бы, по своей воле имея добрые надежды, если бы знамение не было пререкаемо? Как говорит Симеон: и в знамение пререкаемо? Чтобы пререкание не показалось странным для верующих. А что даже истина Божия встречает пререкание с соизволения Бога, это ясно, — так как никто не мог бы проявить противоречия, если бы не позволял Бог; соизволение же это необходимо, чтобы стали очевидны достойные. Будет время, когда уже не останется места для пререкания, потому что, когда воссияет с небес знамение, тогда «преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедает, что Господь Христос в славу Бога Отца» (Флп. 2:10–11). Самое знамение до тех только пор и является, и служит знамением, и бывает знамение пререкаемо, пока никоим образом не видим Тот, Кто знаменуется; а после того как Сам Знаменуемый откроется при Своем втором пришествии, то уже никто не дерзнет противоречить знамению, так как Знаменуемый явится против пререкающих, имея очевидное для всех божество. Тогда принявшие знамение будут прославлены Тем, Кто был знаменуем, а прекословившие знамению будут осуждены явившимся; и тогда настанет конец пререканию, конец заблуждению, конец сомнению, конец неверию, начало же наград за подвиги и венцов, которых, о, если бы все мы достигли во Христе Иисусе Господе нашем, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

На святую и великую пятницу

УЖЕ исполнен нами подвиг поста, но он окончился крестом: да и как надлежало бы разрешиться концу победы, если не трофеем? А крест — трофей; однажды водруженный — он всегда обращает демонов в бегство. Где идолы и тщетные убийства животных? Где храмы и огонь злочестия? Он погас; все пало из–за единой святой крови. И крест — всемогущая сила, невидимая стрела, невещественное врачевство, прекращающий огорчения источник, непостыдная слава; так что, хотя бы я говорил о Христе и иное многое, хотя бы я привел в изумление слушателя, повествуя о бесчисленных чудесах, я не в такой степени гордился бы по причине этого, как горжусь по причине креста. Например, я, положим, говорю: Иисус произошел от Девы; великое чудо — миновать брак и ввести новое в природу; но, если бы не было креста, то делами не спаслась бы первая Дева рая; теперь же во время креста спасается первая жена, новыми дарами исцеляющая древнее зло. Восстал мертвый в Галилее, но опять умер. Я же, восставши чрез крест, уже не могу подпасть власти смерти. Иисус переплыл море, Бог — в корабле: дерево скоротечное принесло пользу; я же получил дерево вечное, благое, пользуясь которым вместо кормила, удаляю от себя духовные волны греховности. Пять тысяч человек было напитано по одному знаку креста. Итак, где остатки пищи? Каким образом я, не присутствовавший, получу останки, принадлежавшие присутствовавшим? Было 12 корзин кусков, которые остались: дар был соразмерен. Христос был распят — и мы всегда питаемся; и, насыщаясь, опять ищем, и еще более остается, так как благодать неистощима. Да будет восхвален тот день, который родил свет, — день, благодаря которому остальные дни были призваны к веселию. Каким образом? Слушай. Сегодня создан Адам в шестой день, сегодня он получил божественный образ, сегодня в мире образовался малый мир, сегодня человек — кормчий, стоящий впереди всех живых существ, удержал прекрасные кормила человеческой природы; сегодня получил добровольные заповеди, сегодня изгнан из рая, сегодня опять введен. О, многообразный день! О, весьма скорбный и лишенный скорбей! О, утром опечаливший, вечером же обрадовавший! Лучше же сказать: о, как многое исцеливший! Со скорбию я соглашаюсь с вами, встречаясь с древними страстями, слыша, что Адам изгнан от отеческого очага, что человек, рая гражданин, питался без обрабатывания земли, без дождя жил роскошно, что он нисколько не нуждался для жизни ни в соединенных с потом усилиях или заступе, или труде, или напряжении, утешался всегда цветущими деревьями, переходил от цветов к цветам, от плодов к плодам, имел потребное вслед за желаниями, но по причине красоты созерцаемого не знал, на что прежде положить свои руки; я часто оплакивал столь великое блаженство, видя, что он лишился его, — потому что это несчастие было обще и оно соприкасалось с нашим родом. А после того как я обратился к евангелиям и взял себе этот день (потому что шестой был и тот день и этот), то я и потерял печаль, и своим словом несу пред собою радость, и говорю себе и вам: отбежала скорбь, печаль, стенание; древнее миновало, вот настало все новое. Как ученики врачей излечивают нанесенные змеями раны, от них же получая защищающие от зла лекарства, и приготовляя их, борясь с болезнью при помощи того, что служило поводом к ней, — так и Спаситель воспользовался всеми случаями, которые вели к злу, для блага, изменив горькое в сладкое, превратив желчное во врачевание, обратив жало смерти против нее, прелагая вред от древа в спасение, взяв день, приведший в трепет мир, и возвращая его днем, возрадовавшим мир. Мне не верь, но своим глазам верь; взирай на присутствующее собрание — и перестань спорить с нами. День креста, и мы все радуемся и воздерживаемся от зол и очищаем все: внутреннее, внешнее. Это — смысл праздника, это — образ радости. Я говорю о немногих чудесах силы креста; воззри на круг вселенной, как много селений, как много городов, как много местностей, как много племен, как много островов, как много рек, как много морских берегов, как много поколений и племен, и варварских языков; все они ради креста воздерживаются от пищи, силой его распяв свои страсти; и для многих оканчивается ночь, но не оканчивается подвиг поста. И почему мы все сошлись теперь услышать что–либо о кресте и наполняем церковь, и толкаем друг друга, потея, трудясь, пред судьями часто удостоиваясь права сидеть на первых местах, а пред Иисусом с удовольствием стоя? Потому что и Иисус стоял ради нас, чтобы остановить волны греха. Итак, что совершено сегодня? Да не пройдут мимо наших ушей совершенно чудеса этого дня! Был уже свет и уже наступало утро, и Он со связанными руками вводится в преторий Пилата. С какими руками? Исцелявшими слепых, врачевавшими хромых. И пальцы, давшие зрение, пригвождаются узами, и Исцелитель естества удерживается насильно от исполнения свойственного Ему дела. Это воздано Господу. «Заключающий воды в облаках» (Иов. 26:8) связан, «изводящий окованных мужественно» (Пс. 67:7), дарующий «пленным освобождение» (Ис. 61:1); связан разрешивший Лазаря от уз смерти; приведен в преторий дориносимый бесчисленным множеством ангелов. Предстоит Пилату имеющий Своим престолом небо; удерживался Творец влекомый творениями, Создатель — созданием, Совершитель — совершенным. Итак, что же затем? Что делается? «И они», говорит (Писание) «не вошли в преторию, чтобы не оскверниться, но чтобы [можно было] есть пасху» (Ин. 18:28). О, великое беззаконие! Они совершают неправедное убийство и отказываются войти в преторий, остерегаясь, чтоб не оскверниться, хотя они уже были осквернены, выкупая овцу овцой. Итак, ожидал суда Судия всей вселенной; ожидал свидетелей Свидетель душ; Тот, Кто сотворил, был и судимым; и люди, судя, сидели, а Бог стоял, и, стоя, молчал, стоя возле преддверия человеческого — Господь небесных врат. Вопрошал Пилат, быть может, более человеколюбивый, чем иудеи. Зачем я говорю: быть может? Совершенные дела покажут истину. «В чем вы обвиняете Человека Сего» (Ин. 18:29)? Кто может обвинить Бога? Я вынуждаюсь сказать от лица Пилата, так как Иисус молчит, не потому, что Слово имело недостаток в словах, но — чтобы ответом не устранить венца креста. И неимущий пожелал стяжаний? Чужих жилищ — Тот, Кто никогда не имел, где склонить Свою главу? Имуществ — Тот, Кто обнажил и Своих учеников до пояса? Не имея осла, достал чужого, чтобы благословить ваших детей. Скажите причину, придумайте, на законном основании умертвите. Иудеи ему ответили: «если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе» (Ин. 18:30). Великое указание на дела, неопределенная причина! Назови проступок и не вводи в заблуждение слушателя. Пилат говорит им: «возьмите Его вы, и по закону вашему судите» (ст. 31). Благомыслящий судья сложил тяжесть на голову иудеев: вы возьмите участника в злодеянии. Иудеи ему говорят: «нам не позволено предавать смерти никого» (ст. 31). Итак, почему же вы убили Исаию, почему — Захарию, почему — каждого из пророков? Но вам «не позволено предавать смерти», не потому, что вы не желаете, но потому, что не можете, так как они были уже лишены такой возможности римлянами. Итак, закон уже разрушен, упраздненный на деле, сохраненный лишь в чернилах; разрушил же его Иисус, Который был связан. А Пилат говорит: «я никакой вины не нахожу в Нем» (ст. 38). Не ты только, Пилат, но — ни иудеи, ни слепые, ни мертвые, ни солнце, ни луна, ни мир, ни все праведные пророки и мученики, ни пророк, говорящий: который «не сделал греха, и не было лжи в устах Его» (Ис. 53:9). Все соглашаются с Пилатом, вынося правый приговор; спорят одни только иудеи, с криком обвиняя Его и с шумом соперничая затенить истину, и подтверждая то, что сказал Исаия: «я ожидал, что он принесет добрые грозды, а он принес терние» [93] и не правду, но вопль (Ис. 5:4, 7). Между тем как это совершалось, и Пилат не мог ни говорить, ни слушать по причине беспорядочного шума, и замышлялся мятеж, послала к нему жена его, прекрасная помощница, удерживая спешившего мужа и говоря: «не делай ничего Праведнику Тому» (Мф. 27:19); если можешь, спаси Его; если же не можешь. то сбереги себя; она почти говорила то, что изрек Давид: «не погуби души твоей [94] с грешниками и жизни твоей [95] с кровожадными» (Пс. 25:9). «Не делай ничего Праведнику Тому, потому что я во сне много пострадала за Него» (Мф. 29:19). Другой Иосиф — она созерцает чрез сновидения истину, свидетельствуя вопреки крикам иудеев, так как надлежало, чтоб они были побеждаемы женщинами. Победила их Раав–блудница, победила их кровоточивая, победила хананеянка; и теперь опять женщина — против них. Они стеснены; иудеи ответили ему: «мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть» (Ин. 19:7). Какой закон? Подтверждаемый какими изречениями? Быть может, теми, которые сегодня были прочитаны? «Как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих, за преступления народа Моего претерпел казнь» (Ис. 53:7–8). Вот какие нахожу полезные для них слова; в другом же месте никоим образом не нахожу, чтоб Иисус был закалаем по праву. Пилат вошел в преторий, уступая гневу иудеев, стараясь погасить неугасимый пламень. Вошел и вышел; еще более зажег огонь. Он вышел с увенчанным Иисусом, что для иудеев было неприятным зрелищем, — показывая врага их уже увенчанным, уже победителем, уже облеченным царским видом. Хотя это было сделано ради осмеяния, но было иносказательным указанием на присущее Ему по естеству царское достоинство. Когда же они увидели Его, Которого часто видали и никогда не познали, на Которого, всегда взирая, воспламенялись, истощаемые собственным их огнем (а они пожелали бы, хотя бы и сожжены были огнем), то подняли свой содомский крик, подняли и пришли в неистовое состояние: «возьми, возьми, распни Его. Царя ли вашего распну? Нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин. 19:15), говорят они. Отречение — без преследования, безбожие — после египетских зол: «вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской» (Исх. 32:4). Вы не имеете царя, кроме кесаря? Кто же путеводил вас в пустыне? Или кто питал? К кому восклицает Моисей, говоря: «Господь будет царствовать во веки и в вечность» (Исх. 15:18)? Итак, после того, как вы отреклись от своего Царя, — останьтесь на будущее время без царя, влача вечное ярмо рабства. Это совершено до данного часа. Но посмотрим и на оставшуюся часть дня, так как весь этот день — святой. Они взяли Его — увенчанного; чем? Терниями — этими иудейскими дарами. Ждах, да сотворит гроздие, сотвори же терние «я ожидал, что он принесет добрые грозды, а он принес терние» (Ис. 5:2, 4): Он был заушен, был бит, принял бичевания; но ничего этого не устыдился перенести. Стань вместе с Исаией и созерцай Бога его глазами. Итак, что тот говорит? «Господи, кто поверил слышанному от нас? Мы видели Его, и не было в Нем ни вида, ни красоты [96]. Он был презрен и умален пред людьми» (Ис. 53:1–3). Он не имел красоты, ни вида, Он — Художник всякой красоты; Он оплакивал злодеяния иудеев, «человек, израненный [97] и изведавший болезни» (ст. 3). Человек, не Бог, потому что подвергнут был ударам человек, а не Бог. Кто же это — переносящий много страданий и испытывающий много печалей и всеми биемый? Ужели праведно Он претерпел то, что претерпел? «Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни» (Ис. 53:4). «Я никакой вины не нахожу в Нем» (Ин. 18:38). Но не стыдись из–за позорных благ. Претерпев столь великое, Он остался бесстрастным; Он был ранен, оплеван, перенес самое постыдное, и Он же самый остается достойным почета, славным как бы один из уязвленных, как говорит сам Исаия: «а мы думали, [что] Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши» (Ис. 53:4–5). Итак, и сам Он, и мы лежим раненые. «Ранами Его мы исцелились» (ст. 5). Мертвый — врач мертвых; раненый — врачебное средство для обремененных заботами людей. Но доколе ты, о, человек, совращаешь с пути нашу свободу? Скажи яснее о том, что исследуется. «Как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен» (ст. 7). Добрая овца, отданная дурным поварам; если закалаете, иудеи, то не стригите; если же стрижете, то пощадите овцу, которая доставляет вам много полезного. «Вели с Ним на смерть и двух злодеев» (Лк. 23:32). Слово у нас доходит до одиннадцатого часа дня, чтобы никто не отчаивался в своей жизни. И я, конечно, желал бы пройти молчанием историю, вследствие того, что часто мы рассказывали ее, но вижу разбойника, который всегда меня принуждает. И не удивительно: он, изменив свое ремесло для спасения, насильно отворил двери рая. Стоял на кресте Агнец и два волка; но один остался на земле своими мыслями, а другой уже изменялся, говоря: «помяни меня, когда приидешь в Царствие Твое» (ст. 42). О, могущество Иисусово! Разбойник — уже пророк, проповедующий со креста: «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое». И что, свойственное царю, ты, разбойник, видишь? Заушение, оплеваше, гвозди и древо, и насмешки иудеев, и уже обнажаемое копье воинов. Но не вижу, говорит, того, что видимо: стоящих кругом ангелов вижу, убегающее солнце, раздираемую завесу, колеблющуюся землю, мертвых, уже помышляющих о бегстве; Иисус приемлет всех, давая тот же динарий и тем делателям, которые пришли около одиннадцатого часа. «Истинно [98] говорю тебе» (возьми и ты аминь, о, разбойник, ты, который сегодня — разбойник), «ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43). Я, Который изгнал тебя, ввожу, — Я, Который заключил двери райские, Который заградил их огненным мечем; если Я не введу тебя, то двери останутся запертыми. Сюда, о, разбойник, ограбивший диавола и увенчанный супротив него; увидев человека, Богу поклонился, отбросив древнее оружие, восприяв оружие веры. А когда это так происходило, и когда все освящалось: из области эфира — солнце, из растений же — дерево, а из животного мира — желчь, из тканей — неразрываемый хитон, из моря — пурпуровое одеяние, из металлов же и именно железа — копье и гвозди, и когда излились двоякие источники: кровь и вода, — тогда Спаситель исполнил то, что было Ему свойственно: «Отче! прости им» грех (ст. 34). Кому — прощение? Эллинам, иудеям, пришельцам, варварам, просто сказать — всем, потому что однажды Он сказал, и это дело совершается всегда. Не о врагах только сказал: «прости» — Он говорит ежегодно и всегда говорит, и тот, кто желает, получает. Сошлись все к преторию Пилата; что говоря? Знаем, «что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: после трех дней воскресну» (Мф. 27:63). Ты несомненно знаешь? Несомненно помнишь, что Он восстанет? Поставь стражу ко гробу; для меня охраняешь его; охрани мертвого, чтоб Он не убежал. «Имеете», говорит, «стражу; пойдите, охраняйте, как знаете» (ст. 65); не выпускайте, как знаете; как знаете, приготовьте; как знаете, охраните; если бы вы не сохранили, то оставляете мне основание к извинению. Теперь же вам самим предаю Его, Который, когда был жив, был вами удержан, а когда был убит, от всех вас скрылся. Итак, останемся трезвыми, чтобы увидеть глубокий сон иудеев и праздновать вместе с небесными воинствами, во Христе Иисусе Господе нашем, Которому слава и держава, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

О честном и животворящем кресте и о преступлении первых людей

ЧТО МНЕ сказать, или что возглаголать? Или каким именем мне назвать вас? Овцами или пастырями? Корабельщиками или кормчими? Учениками или учителями? Каким образом мне выразить удивление вашей ревности, более сильной, нежели огонь? Назову ли вас овцами, потому что вы — кротки и тихи? Назову ли вас пастырями, потому что вы — подражатели своему Господу? Назвать мне вас корабельщиками, потому что вы на опыте выдержали бурю водоворотов. Назову ли вас кормчими, потому что вы — таковы, и как некий прекрасный кормчий, сидя у руля, с помощью искусства убегая от треволнений и сохраняя корабль неповрежденным, ведет его к тихой гавани, — так именно поступаете и вы? Не назвать ли мне вас учениками, потому что вы готовы к повиновению? Не назвать ли вас учителями? Опять скажу: вы — таковы, потому что вы сделались учителями всей вселенной. Итак, что сказать? Я желаю сегодня предложить вам духовную трапезу, не тело питающую, но укрепляющую дух, лучше же сказать: и тело питающую, и душу очищающую. Такова — трапеза духовная; она не то, что трапеза прожорливых людей, производящая пресыщение. Слово — духовно, оно дышит благоуханием, потому что, вспоминая о нем, человек, как бы поглощающий миро, испускает некоторое благовоние, не только себя самого награждая благоуханием, но делая так, чтоб и стоящие возле него исполнились того благовония. Внимайте же — я желаю произнести слово. Есть и такие водолазы, что бросаются с корабля в море, ходя всюду по морскому дну, желая извлечь себе жемчужную раковину; мы же, вместо корабля имея ветхий и новый завет, вместо руля — крест, вместо кормчего — Христа, вместо подкормчего — Отца, вместо зефира — Святого Духа, вместо паруса — благодать, вместо корабельщиков — учеников, вместо пассажиров — пророков, — бросимся с корабля в море мыслей, не для того, чтобы извлечь себе жемчужную раковину, но то, что — драгоценнее жемчуга. Внимайте же мне, умоляю, доставьте мне послушание; я, как уже сказал, намереваюсь извлекать из глубины мыслей нечто ценнее жемчуга. Итак, не отнеситесь к себе с пренебрежением и не поступите с собой, как неразумные животные. Ведь написано: «не бросайте жемчуга вашего перед свиньями и не давайте святыни псам» (Мф. 7:6). Когда же ты услышишь о свиньях, то не сочти их бессловесными животными; и когда услышишь о собаках, то не сочти и их за собак. Свиньями Писание называет живущих в распутстве; собаками же называет необдуманно беснующихся против Господа. Итак, сделайте самих себя достойными того жемчуга, который намереваюсь вам сегодня предложить. Земледельцы не бросают безрассудно своих семян, если сначала не запрягут волов и не провлекут плуга, и не извлекут терновника, и не прорежут борозд, — тогда только бросают свои семена на землю, чтобы дождь, найдя их, унес в пустоты земли; и тогда земля, взяв их, рождает колос. Но те семена выжидают и зиму, и лето, и небесный дождь, и лучи солнца, и время жатвы, — тогда только они собираются в житницы; я же не выжидаю ни зимы, ни лета, ни солнечных лучей, ни дождя, ни запрягаю волов, ни влеку плуга, ни прорезываю борозд, ни извлекаю терновника, сегодня сею, сегодня и жну, потому что обрабатываю не неразумную землю, но землю разумную, не бесчувственную, но чувственную, не бездушную, но одушевленную. И какой земли я, счастливец, избран возделывателем! Да, я тогда счастлив, когда говорю в уши слушающих, и опять (Писание) говорит: преслушание производит смерть (сравн. Втор. 8:20). Итак, я блажен; блаженны и вы, потому что Иисус в Евангелии говорит ученикам: «блаженны вы, когда исполняете» Мое слово (Ин. 13:17). Внимайте же, обращайте внимание на то, что говорится. А желаю я вам с помощью образов показать: что есть Бог? Пользуясь сказанием, говорю: Бог подобен человеку, сидящему на утесе и созерцающему все море, корабли, ходящие по нему, море — непостоянное, возбуждаемое треволнениями, вследствие того, что в нем дуют жестокие ветры; вот некоторый прекрасный кормчий, соперничая с волнами, пытается ввести корабль в спокойную гавань. потому что застигает позднее время, — пытается ввести, боясь, чтобы корабль не утонул, так как иные корабли идут по прямой дороге, а другие вследствие сильного натиска ветров погружаются в воду и погибают, при чем некоторые люди умирают, а некоторые остаются в живых и достигают земли, схватившись за какой–нибудь жалкий руль и выбрасываемые на сушу весьма сильными волнами; а также бывают выбрасываемы тела и умерших уже. Все же это созерцает сидящий на утесе; это — Бог, и, как я прежде сказал, я говорю, пользуясь сказанием. А когда я скажу о Боге, сидящем на высоких местах, то не думай, что Он находится только на высоких местах, но думай, что Он присутствует и всюду. Он не разделяется от чего–либо расстоянием места, Сам будучи Своим местом, Сам все вмещая, а Его не вмещает ничто. И что может вместить природу бестелесную и невещественную, и беспредельную, и неисследимую, и неподверженную гибели, и нетленную, и непостижимую? По мнению благочестивых людей таким–то образом должно мыслить Бога. Это — наша надежда, как написано: «сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17:3). За это и порицают нас еретики, поистине безрассудные люди, читающие и непонимающие. Когда же ты услышишь о Христе, то не считай Его одним только Богом, и не думай об одном только домостроительстве во плоти, но о том и другом вместе, и о Боге — Слове и о плотском домостроительстве. Я знаю, что Христос алкал, знаю также, что Христос с помощью пяти хлебов и двух рыб напитал пять тысяч человек, кроме женщин и детей; знаю, что Христос жаждал, знаю также и то, что Христос превратил воду в вино; знаю, что Христос плавал на корабле, знаю и то, что Христос ходил по водам; знаю, что Христос умер, знаю и то, что Христос воскрешал мертвых; знаю, что Христос предстоял Пилату, знаю и то, что Христос сидит вместе с Отцем; знаю, что Христос терпел от иудеев оплевания, знаю и то, что Христу покланялись ангелы; и одно привожу, доказывая Его божество, а другое, доказывая Его человечество. Поэтому сказано то и другое вместе, так как я знаю, что Христос родился от Марии, и знаю, что Христос существовал прежде веков. Итак, прославим Иисуса Христа, несокрушимую стену, основание, утвержденное на скале. Он сам говорит Петру: «ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18). Подобным же образом говорит и Павел: «никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос» (1 Кор. 3:11). Итак, умоляю вас, чтобы нам со всей кротостью обращать внимание друг на друга. В настоящей жизни мы прельщаемся пищей и питьем, и разнообразными удовольствиями, а в будущей — суд и наказание. Итак, не дадим места для диавола. «Потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего» (Еф. 6:12). Поспешим же убежать от вечного наказания. Бог не сотворил наказания, чтобы подвергнуть ему нас, но — чтобы тебя, впадшего в него, исторгнуть; ведь мы имеем такового — человеколюбивого и милосердного Бога. Давид свидетельствует, говоря: «Бог — судья праведный и крепкий, и долготерпеливый, и не наводящий гнев ежедневно» (Пс. 7:12). «Если не обратитесь, то Он оружие Свое изощрит, лук Свой Он натянул и приготовил его, И в нем приготовил орудия смерти, стрелы Свои сделал для сожигаемых» (ст. 13–14). Это говорит Бог, не для того, чтобы судить нас, но — чтобы мы не сделались более беспечными. Если бы Он желал погубить нас, то не пролил бы за нас Своей крови. Он умер, чтобы даровать тебе бессмертие; взалкал, чтобы напитать тебя Своей плотью; возжаждал, чтобы напоить тебя Своей кровью; садился на корабль, чтобы посадить тебя превыше херувимов; Он был крещен, чтобы просветить тебя; был заушен, чтобы освободить тебя; путешествовал, чтобы сделать тебя неутомимым; плавал на корабле, чтобы соделать тебя бесстрашным; спал, чтобы сделать тебя свободным от печалей; пришел от жены, чтобы проявить сострадание к преступлению Евы в раю; назван человеком, чтобы назвать тебя Богом; назван Сыном человеческим, чтобы назвать тебя сыном Божиим; восприял наше и даровал нам Свое; молился, чтобы сделать тебя верным, как говорит о Лазаре: «Отче! прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя» [99] (Ин. 17:1). «Тогда пришел с неба глас: и прославил и еще прославлю» (Ин. 12:28). «Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня; но сказал [сие] для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня» (Ин. 11:42). Итак, если что потерпел Он, то потерпел не ради Себя самого и не ради Своего Отца, но — чтобы чрез крест спасти человеческий род. И если ты, возлюбленный, желаешь узнать силу креста и то, что я мог бы сказать о кресте в похвалу его, то слушай. Крест — надежда христиан, крест — восстание мертвых, крест — путеводитель слепых, крест — надежда потерявших надежду, крест — путь заблудившихся, крест — мститель за обижаемых, крест — посох хромых, крест — утешение бедных, крест — удило для богатых, крест — низложение горделивых, крест — покаяние распутных, крест — трофей против демонов, крест — победа над диаволом, крест — учитель детей, крест — изобилие для недостаточных, крест — кормчий плавающих, крест — гавань обуреваемых, крест — стена для тех, на кого нападают неприятели, крест — отец сирот, крест — защитник вдов, крест — судья неправедных, крест — столп праведных, крест — успокоение страдающих, крест — страж детей, крест — глава мужей, крест — конец старцев, крест — свет сидящим во тьме, крест — великолепие царей, крест — человеколюбие варваров, крест — свобода рабов, крест — мудрость необразованных, крест — закон беззаконных, крест — проповедь пророков, крест — возвещение апостолов, крест — похвала мучеников, крест — подвижничество монахов, крест — целомудрие дев, крест — радость иереев, крест — основание церкви, крест — безопасность вселенной, крест — низложение храмов, крест — низпровержение алтарей, крест — удаление тука жертвоприношений, крест — соблазн иудеев, крест — погибель нечестивых, крест — сила бессильных, крест — врач болящих, крест — очищение прокаженных, крест — укрепление расслабленных, крест — хлеб алчущих, крест — источник жаждущих, крест — одежда нагих; всякий же раз как скажу о наготе, говорю не о телесной, а о наготе веры. Когда ты, уверовавши, будешь крещен, тогда назовешься облеченным. И послушай, что говорить Павел: «все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись» (Гал. 3:27). Когда же услышишь о Христе, то не подумай только о Боге, ни об одном только плотском домостроительстве, но о том и другом вместе. Я часто говорил, и теперь не перестану говорить: ибо «для меня» говорить «не тягостно, а для вас назидательно» (Флп. 3:1), так как я хочу, чтоб все были учителями. Итак, Христом Он назван потому, что облекся в плоть; назван Иисусом Христом, — имя Его по плоти; назван Словом потому, что слово — от кого–либо; Сыном потому, что от Отца; Единородным потому, что один только и от одного только Бога; Богом потому, что Творец. И слушай, что говорит Иоанн: «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин. 1:1–3). Видишь ли, что это — Тот, Кто словом простер небо и украсил разнообразное собрание звезд, и показал небо, как бы луг? Это — Тот, Кто возжег солнце и установил для него пути; это — Тот, Кто определил появление луны при закате солнца; это — Тот, Кто на водах основал землю; это — Тот, Кто повелел земле произвести былие травное и источникам изливать воды, и рекам течь, и озерам собраться вместе, — Кто чрез посредство песка положил пределы морю и повелел водам произвести живые души и ветрам — дуть, и горы взвесил на весах, облакам повелел двигаться, скотам четвероногим, пресмыкающимся, пернатым бегать по земле. А что мне сказать об ангелах, архангелах, престолах, херувимах, серафимах, началах, властях, порядках, временах и годах, и месяцах, и седмицах, и днях, и часах, и ночах, и свете, и мраке, и сущностях вещей? Сотворив же человека последним, по образу и по подобию Своему, Он поместил его в раю. Увидев же, что человеческий род побеждается злобой диавола, Он пожелал облечь на Себя наши начатки и пригвоздить их на древе. чтобы, как чрез древо произошло преступление, так опять чрез древо произошло и спасение. Итак, диавол, позавидовав, что, между тем как он низвергнут с неба, Адам был в раю, — воздействовал на него, воспользовавшись змеем, как бы оружием; и таким образом беседовал с ними, когда они были в раю, потому что бестелесный не мог беседовать с телесными; и говорит Еве: это дерево — прекрасно и спело для вкушения, и: «в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги», все знающие (Быт. 3:5). Убедив Еву, он обманул; затем та убедила и своего мужа, и они вкусили от дерева. Когда же они вкусили, то оказались наги; и говорит Бог Адаму: «где ты?» (ст. 9). Когда услышишь: «где ты?», то не вмени Богу неведения. Говорил же Он: «где ты?», потому что диавол говорил им: «в день, в который вы вкусите, будете, как боги»; так как они полагали, что имеют сделаться, как боги, поэтому Бог говорил ему: «Адам, где ты?». Это значит: ты вкусил и остался человеком; не возвестил ли Я тебе, чтоб ты не вкушал от этого дерева? Но ты вкусил, и явился преступником; это значит: «где ты?». Листьями же смоковницы они были облечены, покрывая образ греха. И что говорит Адам: «голос Твой я услышал в раю, и скрылся» (ст. 10). И говорит Бог: что ты сделал? И Адам говорит Богу: «жена, которую Ты мне дал, она» обольстила меня (ст. 12). Потом Бог говорит Еве: кто прельстил тебя? И что говорит та? «Змей обольстил меня» (ст. 13). О, Ева, ведь Я дал тебя мужу твоему, — ужели Я дал тебя и змею? Приводили же они это в свое оправдание, потому что желали устранить себя самих от наказания. И говорит Бог Адаму: «проклята земля за тебя, терния и волчцы произрастит она тебе; в поте лица твоего будешь есть хлеб» (ст. 17–19). Потом — жене: «в болезни будешь рождать детей; умножая умножу скорбь твою, и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (ст. 16). Затем — змею: «ты будешь ходить на персях [100] и чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей» и человек будет господствовать над тобою; Он «будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (ст. 14–15). Почему же Он проклятием обрек змея на хождение на персех и чреве и — есть землю все дни жизни его? Проклял перси, потому что в них сидит сердце, выдумавшее зло; проклял чрево, потому что он обольстил чрез посредство вкушения, повелел же есть землю все дни жизни его, потому что Адам был из земли — земной. Итак, эти три получили приговор, потому что три также и совершили преступление. Так как преступление произошло от дерева, как я раньше сказал, то поэтому Он пожелал пригвоздить эти начатки на древо, чтобы, подобно тому как чрез древо произошло преступление, так чрез древо же произошло и спасение. За все же это воспошлем славу Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

На тридневное воскресение Господа нашего Иисуса Христа

«Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь. Господь близко. Не заботьтесь ни о чем» (Флп. 4:4–6). Господь восстал из мертвых и вместе с Ним большое множество святых. Будем же праздновать сладостно, и трезвенно. Это поистине тот день, который «сотворил Господь: возрадуемся и возвеселимся в оный!» (Пс. 117:24). Возвестим о воскресении Спасителя, лучше же сказать: возопием о нашем спасении; возвестим память о том спасительном дне; возвестим об умерщвлении диавола, о пленении нечистых демонов, о спасении христиан, о воскресении мертвых. Чрез воскресение Христово угашается геенна огненная, умирает неусыпающий червь; ад приходит в смятение, диавол печалится, грех умерщвляется, злые духи преследуются, те, которые произошли из земли, взбегают на небеса, находящиеся в аду освобождаются от уз диавола и, прибегая к Богу, говорят диаволу: «Смерть! где твоя победа? ад! где твое жало?» (1 Кор. 15:55). Виновник же у нас этого святого праздника и торжественного собрания — Христос, Податель и всех нам благ. Он и сотворил нас искони и привел из не бытия в бытие; Он и теперь спас погибающих; Он оживотворил омертвелых; Он избавил от диавольской тирании; нас, бывших рабами греху, Он сделал свободными, «истребив бывшее о нас рукописание» (Кол. 2:14). «Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою» (Гал. 3:13). По этим причинам достойно и нам сказать: «что воздадим Господу за все благодеяния Его» к нам? (Пс. 115:3). Будучи единородным Богом, Он благоволил ради нас сделаться человеком и «был послушным даже до смерти» (Флп. 2:8), чтобы избавить нас от вечной смерти; носил «образ раба» (ст. 7) Господь ангелов; восприял плоть Бог — Слово, и явился человеком Тот, Кто имел один с Отцем вид и одно существо; и претерпел это, чтобы исторгнуть нас из неправедного рабства и выкупить из бесчестия; поэтому перенес страдание плотию Податель нашей жизни; поэтому и был погребен Источник бессмертия, чтобы даровать смертным вечную жизнь. И Он пребывал на земле, совершая благодеяния и исцеляя болезни людей, но от богопротивных иудеев воспринял воздаяния недостойные. Господь наш Иисус Христос, по великой Своей благости, очищал прокаженных, слепым даровал зрение, исцелял хромых, прогонял демонов, воздвиг из мертвых четверодневного Лазаря, пятью хлебами насытил пять тысяч человек, ходил по морю. превратил воду в вино, исцелил кровоточивую, возвратил к жизни умершую дочь начальника синагоги, и совершил много других таинств, достойных изумления, иудеи же, возбужденные завистью и недоброжелательством, то хотели побить Господа камнями, то пытались низвергнуть Его вниз со скалы, а наконец. возвели даже и на крест. Господь же наш Иисус Христос не подражал злобе богохульствовавших иудеев; но и «предал хребет Свой биющим», — по слову пророка, — «и ланиты Свои поражающим; лица Своего не закрывал от поруганий и оплевания»; и наконец, «как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен», Он не проявлял сопротивления, не противоречил (Ис. 50:6; 53:7). «Будучи злословим, Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии Праведному» (1 Пет. 2:23). При первом Своем явлении Он не пришел наказать и отомстить неверным, но восхотел великодушием и терпением привести заблудившихся к истине. И пойми Господню благость и великую доброту. Иудеи злословили Его и говорили Ему: «бес в Тебе» (Ин. 7:20); Господь же, будучи долготерпелив, прогонял из людей демонов. Иудеи плевали в лицо Спасителя, а Он врачевал их слепых; иудеи пытались побить Христа камнями, а Христос даровал их хромым силу бегать; и постоянно продолжал благодетельствовать оскорбителям и за зло воздавать тем неблагодарным и беззаконным людям добро; незлобиво же перенося оскорбления, быть может, даже считался немощным Дориносимый ангелами. И чтобы не показалось, что мы, говоря многое, удлинняем слово, перейдем к самым главным предметам. Итак, наконец, был веден на крест и смерть Царь славы, и пригвождается к древу славословимый херувимами и серафимами и покланяемый всеми силами и ангелами; но Он кротко перенес и терпел это, доставляя нам пример и сделавшись Учителем кротости. И мы поэтому должны доблестно переносить угрозы дурных людей. Ведь и на кресте повешенный Он проявил очень великие дела и очень многие чудеса, чтобы хотя таким образом положить конец неистовству безбожников, так чтоб они не имели повода к неверию и не могли говорить, что распяли только простого человека. Итак, прежде всего Христос снизошел до того, что был распят и поднят на воздух, чтобы прогнать находящихся в воздухе демонов; Он был повешен на древе, чтобы исцелить древний, чрез древо приросший к людям грех; а также был пронзен в ребро копьем, из–за жены, взятой от Адамова ребра. Так как змий прельстил Еву, а Ева устроила, что Адам сделался преступником [приговор же был произнесен против их обоих, и «смерть царствовала от Адама до Моисея и над несогрешившими» (Рим. 5:14)], то поэтому ранится бок, чтобы мы поняли, что страдание Христа принесло спасение не только мужам, но и женщинам. Адам был сотворен первым, потом — Ева. И Адам не был прельщен, но жена, прельстившись, оказалась в преступлении; спасется же она чрез чадородие. Какое чадородие, если не чрез чадородие Марии? Она родила Спасителя — Христа, не сочетавшись с мужем, как свидетельствует Исаия (Ис. 7:14), но после того, как осенил ее Святый Дух, как благовестил архангел Гавриил. По этому–то поводу поражается и ребро Христово, чтобы было устроено предреченное, и было возвещено таинство крещения, и воссияла грядущая благодать. Кровь и вода вытекает из ребра Христова, чтобы истребить «бывшее о нас рукописание» греха (Кол. 2:14), и чтоб мы очистились кровью Его и получили рай. О, великое таинство! Разбойник раскаялся; была потребность в воде, чтоб он был крещен. Он висел на кресте, не было другого места для крещения, ни источника, ни озера, ни дождя, ни совершителя таинства, так как все ученики, вследствие страха пред иудеями, убежали; но Иисус не имел недостатка в источниках, а и вися на кресте был творцом вод. Так как разбойнику нельзя было войти в царство (небесное) без крещения, и надлежало, чтоб раскаявшийся не остался без крещения, то Спаситель источил из пронзенного ребра Своего воду и кровь, чтобы и разбойника освободить от угрожавших зол, и показать, что Его кровь сделалась выкупом для тех, кто возлагает на Него свои надежды. «Ибо если кровь тельцов и козлов и пепел телицы, через окропление, освящает оскверненных, дабы чисто было тело» (Евр. 9:13), то во сколько раз более кровь Христа — Спасителя нашего — сделалась очищающей всех христиан? Итак, если кто–либо из неверных скажет тебе: почему распят Христос? — то скажи ему: чтобы распять диавола. Если скажет тебе: почему Он был повешен на древе? — то скажи ему: чтобы отозвать назад грех, привзошедший в раю чрез древо. Если скажет тебе: почему Он носил даже терния? — то скажи ему: чтобы исторгнуть терние и волчцы Адамовы, потому что Адам был осужден — стенать и трястись от страха и возделывать терние и волчцы. Иисус, будучи человеколюбив, желая позаботиться о Своем творении, ради нас перенес все, чтобы освободить нас от осуждения. И как рожден он был женой, чтобы уничтожить привзошедший из–за жены в людей грех, так и увенчивается тернием, чтобы дурно возделанную преслушанием землю сделать более плодоносной чрез посредство собственного Его послушания. Если же скажет тебе: зачем Он пил желчь и оцет? — то скажи ему: чтобы мы изрыгнули смертоносный яд дракона, потому что та желчь сделалась моей сладостью, и тот оцет стал моим лекарством. Если же неверный снова скажет тебе: зачем Он облекся даже в багряницу и почему, подходя к Нему, падали на колена? — то скажи ему: чтобы иудеи поклонились Ему, даже и не желая, и чтоб исповедали Его царство на земле даже против своей воли. Теперь, насмехаясь, они покланялись, не зная того, что именно делали; в будущем же воскресении «преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедает, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца» (Флп. 2:10–11). Аминь. Но та хламида имеет также и другое значение: она не только изображала царство, но указывала собой и на жажду крови, и на склонность к убийству, присущие иудеям. Дали же они и трость в руку Его, чтобы были записаны их грехи. Итак, это делали противники Христа, не зная Распинаемого, лучше же сказать — добровольно будучи ослеплены: тварь не неузнала своего Господа и Творца. Когда Спаситель еще висел на кресте, солнце — чувственное, узрев Солнце правды — Христа, оскорбляемого беззаконными, не перенося дерзости, убегает, погрузив землю во мрак и сочтя неуместным помогать и освещать глаза тех, которые совершали величайшее нечестие. Но не только убежало солнце, а и земля в смятении затряслась, не перенося беззакония того, что совершалось, показывая с своей стороны и уча, что Бог был распинаем; почему она и не стерпела, но выразила негодование, не желая носить на себе безбожных иудеев. Не так осквернил землю братоубийца Каин и не так отягчило ее столпотворение, производившееся великанами, и не так осквернили ее беззаконствовавшие содомляне и даже те самые, кто творил из нее идолов, не так отягчила ее пролитая кровь Захарии и Авеля, как иудеи, дерзнувшие на это великое нечестивое деяние. Поэтому расседались и сухие скалы, чтобы поняли люди, что Он — духовная и живая скала. «Ибо пили», говорит (Писание), «из духовного последующего камня; камень же был Христос» (1 Кор. 10:4). О, иудейская неблагодарность! Скалы расселись, а они остаются бесчувственными; бездушные предметы в смятении трясутся, а одушевленные не веруют; завеса церковная раздирается, чтобы, наконец, обнаружилось их запустение. Завеса же разодралась и обнажилось находившееся во храме, ради Христа, Который сказал: «се оставляется дом ваш пуст» (Мф. 23:38). После христоубийства все святыни иудеев были опустошены, и пребывавшие в городе и храме ангелы перешли оттуда и вошли в Церковь. Многие же тела усопших святых воскресли вместе со Христом, чтобы мы поняли, что Христос, умерши, не восстает один только, но воскрешает из мертвых всех верующих в Него. Это, — коротко сказать, — святой праздник Пасхи; и эти таинства христиан мы прославляем по причине воскресения мертвых и вечной жизни. «Посему станем праздновать не с закваскою порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины» (1 Кор. 5:8), веруя в Отца и Сына, и Святого Духа, в Троицу единосущную, несозданную; веруя воскресению, ожидая, что Господь опять придет, однако, уже не уничиженно, но славно — с небесным великолепием, со светлыми ангелами, с трубным звуком и страхом, и радостью; радостью, конечно, святых и праведных, страхом же — неправедных и грешников. Бог же мира да удостоит всех нас воскресения со святыми, — нас, оказавшихся владеющими прекрасными делами и православной верой, — по благодати и человеколюбию Единородного Его Сына, с Которым слава, честь и поклонение Всесвятому и Благому, и Животворящему Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Творения, отнесенные в издании Миня к Spuria и помещенные в первом томе его

БЕСЕДА
о том, что аскету не должно предаваться шутливости [101]

УВЕЩАНИЯ блаженного Павла, повелевающие со страхом совершать свое спасение, всесвяты (Флп. 2:12). Человек, совершающий подвиг добродетели не со страхом и не с великой заботливостью, испытывает много уклонений во зло и, как бы сбиваясь с прямого и царского пути, попадает на кривые и непроходимые из–за терновников и колючек дороги, почему непрестанные к Богу молитвы и бывают путеводителями ко благу для тех, кто говорит: «направь меня на истину Твою», и: «утверди шаги мои на путях Твоих» (Пс. 24:5; 16:5). Хорошо, конечно, добросердечие, и любовь — самое важное из благ; но за ними следуют сильная веселость и превосходящий меру смех, также и шутливость унижающая достоинство. Подлинно ужасно находить удовольствие в шутливости. Смех делает слабыми узы целомудрия, смех отталкивает, смех не воспоминает о страхе Божием, смех не боится угрозы геенны, смех — путеводитель блуда, шутливость — изобличение необузданного человека, смехотворство производит то, что мы впадаем в беспечность, смехотворство — повод к презрению. Поэтому блаженный апостол запрещает, говоря: «пустословие и смехотворство не приличны», из уст ваших да не исходят, «а, напротив, благодарение» (Еф. 5:4), — говоря это для того, чтоб веселием вы не пользовались, как поводом к беспечности, но как основанием к благодарности Подателю его. Поэтому Иов свидетельствует, говоря о самом себе: «ходил ли я с насмешниками?» (Иов. 31:5). Укоряет смешливое настроение и Соломон: «Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше. Сердце мудрых — в доме плача, а сердце глупых — в доме веселья. Лучше слушать обличения от мудрого, нежели слушать песни глупых» (Еккл. 7:3–5). Изобличая же неприличие и бесчестность тех, кто предан смеху, говорит: «смех глупых то же, что треск тернового хвороста под котлом» (Еккл. 7:6). К чему надлежит быть весьма веселым и радостным? Подвизайся в мудрости тихо, с достоинством, и страхом и заботой о том, что тебя видит Бог, удаляй излишнюю веселость. Находящие себе удовольствие в неумеренных радостях и забавах, кажется, не знают того, что касается их самих, отягчив свою душу некоторой забывчивостью и даже не ожидая пришествия Господня. Еще не достиг ты, человек, благоволения Господня, еще не достиг надежного избавления от зол; ты не знаешь того, что будет немного позже, чем будешь сам ты, что случится с тобою, и затем безумно смеешься и допускаешь шутливость, и ведешь себя бесстрашно, между тем как следовало бы усердно заняться молитвами к Богу, испытывать беспокойство за будущее и дрожать за себя, чтоб когда–либо не совратиться с пути добродетели, заботиться и бояться того, что случится, чтоб не постигло что–либо очень тяжкое и превышающее твою силу? Когда ты окружен столь великими войнами, душа твоя пусть считает себя в опасности: невидимо враждуют демоны, явно враждуют люди, враждуют внутренние душевные страсти, возбуждаемые телом удовольствия и несчастья, извне окружающие тело. Ты не скорбишь вместе с близкими, не изнемогаешь вместе с немощными, не плачешь с плачущими, не боишься за тех, которые некрепко утвердились в вере, чтоб они не отступили и не пали; не оплакиваешь павших, не простираешь руки лежащим, не удерживаешь внутренними стенаниями того, кто смеется, забыв о приготовленном ему наказании; размышление о времени, которое — сокращенно, не полагает конца твоей неуместной невоздержности, не делает этого и пришествие будущего страшного дия; но ты подражаешь тем, которые под звуки цитры и псалтири пьют вино, которым вместо радости пророк угрожал горем. Я, говорит Господь, возвестил плач и рыдание, и стрижение головы, и препоясание вретища; а они приготовили себе веселие и радость, говоря: «будем есть и пить, ибо завтра умрем!» И открыл мне в уши Господь Саваоф: не будет прощено вам это нечестие, доколе не умрете» (Ис. 22:13–14). Слыша это, убойся и восстенай; не подражай тем, которые ели и пили и, вставши, забавлялись и у которых, — скажу более горькое, — жертвоприношения и пища, и забавы произвели забвение страха к Богу и увлекли к идолослужению. Побойся того, чтоб Господь не разгневался на тебя за твой смех, — Господь, назвавший блаженными плачущих, а смеющихся несчастными (Лк. 6:21, 25), убойся того, чтоб диавол, заметив твою веселость и громкий смех, отсутствие страха к Богу и забвение того, что полезно, не вошел в твою душу и не посеял своих плевел. Были времена, в которые более приличествовало душевное успокоение, но, однако, и тогда у святых печаль занимала преимущественное место в сравнении с чрезмерной радостью; и псалмопевец говорит: «весь день сетуя хожу», и: «каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою» (Пс. 37:7; 6:7); будучи печален по причине своих грехов и скорбя о своих несчастиях, также и оплакивая несчастия Иерусалима, сидит пророк Иеремия. И ты, поэтому, не предавайся веселости и шутливости, отягченный головной болью и пьянством; ведь по этой причине отнята и цитра у тебя и ты не имеешь в руках тимпана; и Павел, всячески удерживающий человека от всякого расслабления и рассеянности, учил больше петь сердцем, нежели устами (1 Кор. 14:15). Отец Исаак играл со своей женой (Быт. 26:8); но тебе вменено в обязанность вести себя даже и с женой более серьезно, потому что «время уже коротко, так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся; ибо проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:29–31). Ты же не желаешь стеснять себя, хотя все дела находятся в состоянии стеснения, но и пред женщинами безразлично проливаешь слезы и умножаешь забавы, и предлагаешь то, что заставляет смеяться, и, изливая постыдные речи, предаешься громкому хохоту; не перенося происходящего в необузданном твоем теле воспламенения, ты, наконец, выносишь эту нечистоту вне и обнаруживаешь себя, каков — ты; каков — в словах, таков будешь и вообще и гораздо худшим во внутреннем человеке. Почему ты бесстрашно сообщаешься с женщинами? Почему сам по себе кидаешься в сеть? Зачем ввергаешь себя в опасность? Зачем весело обращаешься с женщинами и дерзаешь вместе с ними проводить жизнь? По этой причине существуют посты, по этой — молитвы, по этой — суровый образ жизни; поэтому люди придумывают разнообразные подвиги, поэтому поспешно устремляются в пустыни; некоторые же не насыщаются ни хлебом, ни водой, не по другой какой–либо причине, как только ради того, чтоб избежать тех соблазнов, ради того, чтоб, при встрече с женщинами, не случилось с ними постыдного прегрешения. Ты же, оставив все это без внимания и не поразмыслив об опасности от той сети, из–за которой первый человек лишился столь великого блаженства, не размышляешь об оружии диавола, которым раненый тот праотец был низвержен? Господь запретил даже и взирать на женщину, когда Он описывал прелюбодеяние; ты же до такой степени обезумел, что, присоединив для наименования любви вымышленные названия, под предлогом добросердечия, привлек к себе сожительницу, как Ева — змия. Завязав в пазуху огонь и положив светильник в сено, будешь иметь опасность вследствие того и другого: или подвергнешься опасности в отношении к целомудрию, впав в самую глубину бездны, или, если не испытаешь этого, то приобретешь себе постыдную славу, между тем как повелевается тебе заботиться о прекрасном не только пред Богом, «но и пред людьми» (2 Кор. 8:21).

Поэтому, имея церковное увещание, ты должен охранять все то, что честно (Флп. 4:8); и не только это, но и то, что достославно. Измерь добросердечие честностью; приложи вразумляющий страх. Зачем ты оскверняешь прекрасное имя христианства? Зачем уловляешь в сеть и души других, привлекши себе сожительницу? Ведь не только дашь отчет, в защиту твоей души, но и за тех, которые из–за тебя соблазнились. Выбрось змею из твоей пазухи, отбрось от себя опасность. Если ты сильно желаешь, чтобы тебе служили женщины, то почему не сохранил древнего закона и не соединился законными брачными узами? Брак не подлежит наказанию, прелюбодеяние же — неизбежному; ведь сожительство с женщинами — прелюбодеяние и даже великое прелюбодеяние. Исследуй свою совесть, не потерпел ли ты когда–либо вреда, не получил ли удара или ночью, или днем. Я же раскрою твое сердце, хотя ты и станешь досадовать. Но это не заботит меня, так как я весьма скорблю, всякий раз как увижу, что аскет принимает к себе введенную к нему женщину; я же говорю тебе, что ты получаешь раны всякий час и ежечасно делаешься добычей диких зверей, ослабляешь у себя узы целомудрия, ты, благородный ратоборец, ослабеваешь в силах, вместо победителя показываешь себя пленником. Ведь ты не камень? Ты — человек, подчиненный общим свойствам естества. Имеешь в пазухе огонь и не горишь? Но разве это основательно? Вложи в сено светильник и тогда посмотри, можешь ли сказать мне, что сено не горит. Если же ты отвергнешь то, что сено горит, то говори не мне, а Тому, Кто знает тайное, Кто идет собрать помышления, — Он способен судить о помышлениях и мыслях и понимает намерения сердец, потому что говорит: «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5:28). Смотри, чтоб ни в какой час не было замечаемо в тебе прелюбодейство. Ты, конечно, скажешь: постами и подвигами, и суровым образом жизни я ограждаю себя, чтобы не лишиться предположенного. Итак, не ради чего–либо другого имеет место твой подвиг, как только ради твоей сожительницы; ты уже не собираешь правду в сокровищницу, потому что та сожительница тайно похитила силу у твоего подвига. Поэтому, удали от себя ту, которая лишает тебя многих благ, не лиши себя рая, не сделай себя забавой для диавола; не помещай ее подле себя, чтоб, низвергнув тебя, не упала вместе с тобой в геенну. Убойся страшного Судии; заключи с собой завет и даже не смотри на женщину; постыдись седины находящихся тут же старцев и, стыдясь их, как отцев, удерживайся от пустословия и шутливости, и смеха. Не шути с юнейшим и не показывай пути легкомыслия, идя по нему сам впереди и производя гораздо большее презорство; женщины же бойся до того, чтоб даже и не смотреть ей в глаза. Твоя жизнь да будет для них образцом; покажи себя таким, чтоб женщины стыдились тебя и чтоб ты стал для них примером и началом стыда, так как муж более способен указывать путь, чем женщина, и не присоедини своего легкомыслия к еще более легкомысленной природе женской. Женщина пусть особенно стыдится, потому что бесстыдство женщины — более тяжкий срам. Если и говорить свободно с мужами — нечто весьма ужасное и безрассудное, так как женщине повелено скорее чувствовать страх пред своим мужем, нежели свободно говорить с ним, — «жена», говорит (Писание), «да боится своего мужа» (Еф. 5:33), — итак, если имеющей мужа женщине определен таковой закон, то что же остается для тебя, которая не имеешь мужа? Вот что тебе прилично: совсем не приближаться к мужу, если возможно, и мужу ни под каким условием не взирать на твое лице. Ты — невеста Христова, так и иди вперед, как украшенная невеста, покрыв свое лице покрывалом, чтоб не ранить кого–либо своим видом и не получить себе наказания за его погибель. И мы говорим это согласно с неизреченными учениями Писаний; многие же женщины, не восприяв в свой ум и страха Божия, не убоявшись и того, что легко могут пасть, не предвидя и определенного им наказания, безразлично относились к тому и своей волей пришли к решению служить мужам, но не в смысле того предписания, какое дано замужней и имеющей мужа. Ты ведь не соблюдаешь и этого правила, потому что обращаешься с мужами не со страхом, а с большой свободой и презорством, и вместе ешь, и вместе пьешь, и беседуешь с ними, и вместе бесчинно смеешься; и после всего этого ты желаешь называться девою, но я уже не назову девою тебя, которая так ринулась и даже не убоялась опасности. Осмелюсь употребить пророческое изречение: «подивитесь сему, небеса» и да устрашится тварь (Иер. 2:12), до какого мы дошли бесстыдства и до блудниц, находящихся в непотребных домах! Как те, собираемые комедиантами, становятся очень бесстыдными в отношении к непристойным деяниям, так и эти, возжелавшие жить вместе с мужами. Бог негодует, люди порочат, и те женщины, подражая неправедному судье, ни Бога не боятся, ни человека не стыдятся; но при всем том гораздо с большей говорят свободой, чем даже те, которые честно живут с мужами в браке. Они слишком гордо управляют делами тех, с кем они живут, и очень тревожат, и жестоко обижают, и желают господствовать над всем имуществом такого человека; и если иногда он захочет протянуть свою руку для доброго дела, то она препятствует и, наконец, делается уже не прислужницей, но госпожей. Итак, отстань, дева, от неприличного сожительства и не только от сожительства, говорю, но остерегайся даже и беседы с мужами или смеха вместе с ними. Если благоразумному мужу позволено лишь только тихо улыбаться, то мудрой женщине едва советуется даже и это. Ведь и улыбаться женщине, посвящающей себя богопочитанию, нечто тяжкое и сопряженное с опасностью, потому что гораздо лучше — та женщина, которую видят живущею степенно, нежели весело и радостно. И действительно, писатель таинственной Песни, перенося похвалы от женщины на духовную невесту, удивляется ее молчанию и хвалит почтенность ее вида, называя ее грозной (Песн. 6:4), так как то, что весьма достопочтенно, бывает для зрителей даже обстоятельством страх наводящим. Надлежит, чтоб почтенность ее была страшна для любопытных глаз и была способна отклонить от пытливого бесстыдства. По этой причине и отнято от нее украшение золотом и плетение волос, и драгоценная одежда, чтобы она не блистала лежащими на ней убранствами и не увеселяла глаза зрителей, и не вызывала на соблазн. По этой причине — посты и воздержание, и подвиги; и, в виду склонности природы ее к падению, дева должна иметь бледную и печальную наружность и очень простую одежду. Поэтому и Павел, посылая послание искреннему чаду Тимофею, оберегает его доброту при воздавании почестей женщинам охраной непорочности, говоря: очень молодых вдовиц почитай, «как сестер, со всякою чистотою» (1 Тим. 5:2). Если же божественное Писание лишает женщин телесного украшения, то во сколько раз более надлежит мужу быть совершенно неукрашенным и одеваться только необходимой одеждой, чтоб она была прикрытием, а не убранством, подобно тому как ее назвал Павел: «имея пропитание и одежду, будем довольны тем» (1 Тим. 6:8). Одеждами, приготовленными для украшения, скорее должны быть считаемы женские, нежели мужские, так как и закон говорит: «мужчина не должен одеваться в женское платье» (Втор. 22:5). Поэтому муж да не изнеживается, так как даже и женскому полу не очень приличествует держать себя изнеженно пред Богом. Иоанн носил одежду из шерсти верблюда и кожаный пояс около чресл своих; и прежде него Илия, дух которого носил Иоанн, и тот был облечен только в милоть. Ленивой и беспечной душе свойственно удивляться разноцветному одеянию, с тонким искусством сделанному; душа же благородно мыслящая, чувствующая действительно истинное украшение, гнушается всякой нежной одежды, сильно желая более величественной, чем эта, неизысканной, более благоприличной, наиболее почтенной, всему предпочитая непорочность. Поэтому удовольствуйтесь воспоминанием о тех словах, которые сказаны, но блюдите, чтоб достоинства, которое и для самого слушателя, и для приближающихся бывает более сладким, чем мед и сот, не вывести за пределы умеренности, превратив его как бы в горькую суровость. Ведь духовная радость честно и благоприлично приводит душу в единение с Богом, наполняет сладостью также и тех, кто находится с таким человеком в сношениях. Но, по поводу моих слов, так как тебе запрещено много проводить времени в веселии, не начни вести себя угрюмо и сурово в отношении к приходящим братьям, и вместо полезного и ласкового не будь жестоким и недоступным и бесчеловечным, и в обхождении с приходящими братьями не будь угрюмым и при ответе и беседе нелюдимым. Во всякое время радоваться (1 Фес. 5:16) — апостольское повеление, также и следующее: «увещавайте друг друга», и «будьте друг ко другу добры»: «любовь», говорит апостол, «милосердствует» (1 Фес. 5:11; Еф. 4:32; 1 Кор. 13:4); апостольские приветствия находятся также в их посланиях, где слушатели приветствуются, как дети, внимающие увещаваются, как братья. И об этой святой доброте, проистекающей из любви, можно многому научиться из святых Писаний. Не должно ни доходить до неумеренной веселости, ни осквернять смехотворством богоподобную доброту, но следует стоять в средине совершенной веселости и ни опечаливать вступающих в сношения людей, ни ослаблять и делать беспечными, ни упрекать тяжело, ни льстить лукаво, но с пользой обращать на истинный путь, и добросердечно увещевать. Кто избегает, говорит (Писание), произнесения жестокого слова, тот разумен (Притч. 10:19); «приятная речь — сотовый мед, сладка для души и целебна», «иной пустослов уязвляет как мечом, а язык мудрых — врачует» (Притч. 16:24; 12:18). Прекрасно также в умеренной степени заниматься и божественными песнями; такая веселость освящает душу, по апостолу: «исполняйтесь», говорит он, «духом, поя и воспевая в сердцах ваших Господу» (Еф. 5:18–19). Посему, прекрасно со старанием преследовать такого рода веселие и, по причине какой–то суровости и жесткости характера, не относиться лениво к божественному песнопению, как если бы мы не считали достойным возносить голос для воспевания Бога. Надлежит, чтоб к такому божественному делу и к этой святой беседе мы были весело настроены, но не увлекались сладкогласием, не услаждались страстно божественными песнями, не восторгались нежными и мягкими звуками, не смотрели кругом — туда и сюда для того, чтоб тебя похвалили, а радовались в Боге и старались нравиться Одному только Ему, притом в особенности так, чтобы веселое оказывалось в сочетании с честностью, чтобы страх к Богу приносил нам честность, а божественное пение приводило к веселию и производило в нас подобие вечной радости, среди каковой прекрасно поступавшие здесь люди будут проводить будущую жизнь пред Господом, Которому слава и держава во веки веков. Аминь.

СЛОВО
о посте и милостыне

ПРЕКРАСЕН пост, прекрасно также и чтение Писаний; но прекрасно в том случае, когда за ним следует дело, так как, если ты читаешь, а не делаешь, то чтение бывает тебе в осуждение и в повод к наказанию. «Не слушатели закона», говорится, «праведны пред Богом, но исполнители закона оправданы будут» (Рим. 2:13); и опять Христос говорит: «если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения во грехе своем» (Ин. 15:22). Блажен говорящий в уши слушателей, в особенности когда они уплатят прибыль; а прибыль — послушание и исполнение заповедей Божиих, как говорит Господь: «и я, придя, получил бы мое с прибылью» (Мф. 25:27). Итак, что ты, брат, собрал при помощи поста? Ведь и земледелец сеет для того, чтобы сжать, и купец для того совершает путешествия в чужие края, чтобы собрать имущество, и кормчий для того проплывает много морей, чтобы наполнить корабль товарами. Не говори мне, что «я столь много дней постился, того и другого не съел, не пил вина, претерпел нечистоту», но покажи мне, сделался ли ты кротким, между тем как был гневливым, и сделался ли человеколюбивым, между тем как до того был жестоким, потому что, если ты упоен гневом, то зачем угнетаешь свою плоть? Если внутри — зависть и корыстолюбие, то какая польза от питья воды? Теперь ищу не того, какова — трапеза, но — произошло ли изменение злого образа мыслей. Если госпожа, то есть, душа, прелюбодействует, то зачем бичуешь служанку, то есть, чрево? Если душа притупляется, то зачем истощаешь тело? Говорю это, не обвиняя вас, но — ради легкомысленных. Если бы я увидел, что вы высоко летите, то все-таки пожелал бы, чтоб вы возлетели выше: такова тирания любви. И, подобно тому как сребролюбцы, чем больше соберут золота, тем больше отыскивают, так и мы сильнее желаем вашего успеха. Итак, если хочешь быть принятым у Бога, то постись, брат, как ниневитяне; те закона не получили; это те, о которых говорит Павел: «ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон» (Рим. 2:14). Поэтому не хвастайся праздным постом, — один только пост не вводит на небо, если не имеет своей сестры — милостыни, потому что она соединена с ним, и между ними не только братские и тесные отношения, но милостыня служит даже опорой поста. И откуда это известно? Ангел говорил Корнилию: «молитвы твои и милостыни твои пришли на память пред Богом» (Деян. 10:4). Милостыня — крыло молитвы; если не сделаешь молитве крыла, то она не летит, а когда душа окрылена, то она быстро несется на небо. Доколе сребролюбие и желание имуществ? Все это, брат, уничтожается вместе с настоящей жизнью. Но ты несомненно скажешь мне: «говори это самому себе». И себе самому, брат, говорю, и вам, потому что увещание касается всех. Слушая это и исправляясь, я получаю от вас благодеяние; и хотя бы тот, кто говорит, был раб, я принимаю совет, и хотя бы был свободен, я с готовностью слушаю. Не различие лиц, но польза совета делает, что я принимаю то, что говорится. И если Моисей, столь великий муж, беседовавший с Богом, не погнушался советов тестя своего, хотя тот был варвар, но даже и он принял их и Бог подтвердил (Исх. 18:24), то во сколько раз более мы? Не говорю тебе: сделайся неимущим, но — истрать излишек на бедных, чтобы избыток твой сделался для тебя основанием спасения. Разве не видите на дороге многих бедных? Почему они остаются больными и нагими? Один очень молод, другой же очень стар; один опирается на другого, и страдание их велико. Итак, дай со-рабу, чтобы иметь должником Господа, для Которого приятно быть должником и Который отдает капитал с лихвой. А лихва в отношении к внешним делам — преступление, в отношении же к Богу — похвала. Ты не даешь бедному? Обращай внимание на Того, Кто чрез него просит, и устыдись достоинства, присущего Приемлющему: бедняк получает — и Бог берет взаймы. Поразмысли, как нисшел Господь твой ради того, чтобы склонить тебя не быть жестоким и бесчеловечным. Вы видели Меня алчущим и не напитали, — жаждущим, и не напоили, — странником, и не приняли, — нагим, и не одели (Мф. 25:42–43), и так далее. Итак, ты не даешь алчущему Христу? Ты и бедный вместе получаете с трапезы тело Его, одинаково причащаетесь из чаши Его. Он участвует с тобой в великих и страшных вещах, и ты не уделяешь ему малых? Разве то, что ты доставляешь ему, твое? Ведь хотя бы ты получил от родителей, хотя бы от предков, это принадлежит Богу. Зачем зарываешь это в землю? Дай бедному, и Господь сохранит тебе это весьма надежно. Разве не видишь, что делает земледелец? Часто, по причине бедности не имея семени, он отдает в залог свою одежду и получает то, что хочет, и вверяет земле? Хотя бы часто наступала неблагорастворенность времен и хотя бы он уходил, ничего не сжавши, но, однако, доверяет земле, потому что надеется. Итак, ужели то, что делает земля, не может совершить Господь? Подражай той вдове в ветхом завете, которая имела «горсть муки в кадке и немного масла в кувшине», — так как этим она угостила пророка (3 Цар. 17:12); или той — в Евангелии, которая, бросив две лепты, превзошла всех, потому что бросила все свое богатство (Лк. 21:2–3). Но что ты говоришь? Я — беден и не имею денег. Не имеешь двух лепт? Если же и не имеешь, то Бог ищет избытка доброго образа мыслей. Поэтому Он говорил: если кто даст «чашу холодной воды, не потеряет награды своей» (Мф. 10:42). Смотри. что Он говорит: «холодной воды», не горячей, чтобы из–за траты дров ты не лишился своей награды. И сколько золота ни заставил бы заплатить тебя царь, ты, вешаемый, мучимый пыточными веревками, даешь, что именно он желает; хотя бы ты был беден, он не обращает внимания на состоятельность лиц, но на свою собственную выгоду. Бог же поступает не так, но требует по силам каждого.

Почему они — бедны? Не потому, что Бог не мог ниспослать золотого дождя, но для того, чтобы бедность сделалась для тебя облегчением твоих прегрешений. «Великое — человек и драгоценное — человек милосердный» [102] (Притч. 20:6). Смотри, сколь велика милостыня. Бог сравнивает сострадательного человека с самим Собой. «Итак, будьте милосерды», говорит Он, «как и Отец ваш небесный милосерд» (Лк. 6:36). Если придет смерть, то сокровища остаются здесь. Почему же не предпосылаешь их для себя самого туда, чтобы в тот день бедные оказались ходатаями за тебя там, где нет ни ритора, ни защитника? Вот бедные показывают свои одежды и повязки и уносят тебя из огня. Не так солнце, освещая лед, заставляет таять, как милостыня, столкнувшаяся со множеством грехов, истребляет их. А чтобы ты понял высоту милостыни, подумай: что соединено с большими трудами, чем девство? Ничто. Добродетелей много: одни — великие, другие — большие, третьи — меньшие, но ничто не представляет большей трудности, чем девство: оно борется с природой; эта война не имеет перемирия; это — сражение, никогда не имеющее мира, разве только по милости Христовой. Дева стоит, собирая огонь против самой себя и не горя; дева, стоя на угольях, не сгорает; находясь в пещи, не пылает, орошаемая, как три отрока; состязаясь с невидимыми силами, подражает Михаилу и соперничает с Гавриилом. В раю было девство и погублено змием. Поэтому в промежуточное время оно не являлось; а когда пришел рожденный от Девы Иисус Христос — Сын Божий, тогда оно явилось опять. Желаешь узнать высоту девства? Моисей разделил море, изменил воздух, низвел манну, и злословили на него из–за его собственной жены — эфиоплянки, за то, что он вступил с ней в брак (Числ. 12:1). И Авраам, и Исаак, и Иаков, а также и Иосиф, хотя и целомудренный, однако, после того вступил в брак. Желаешь понять, сколь велико — девство? Христос, придя, не связал его необходимостью, — возвеличив остальные добродетели, вместе с тем не возвеличил этой, для того, чтобы ты был увенчан в том случае, если будешь в ней преуспевать добровольно. Подвизающиеся в воздержании и нищете заботятся прежде всего о ней. «Ибо есть скопцы, которые родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного» (Мф. 19:12), отсекши не члены, но удалив от себя необузданную похоть. «Кто может вместить, да вместит» (ст. 12). И апостол, исчислив все добродетели, зная глубину этой, говорит: «относительно девства я не имею повеления Господня» (1 Кор. 7:25). Ты видел, как велико девство? И, однако, без милостыни оно не спасло; милостыни же без девства спасли. Пять юродивых дев, не имевшие елея, а только одно девство, не вошли в брачный чертог; они говорят мудрым: «дайте нам вашего масла» (Мф. 25: 8). Справедливо же они названы юродивыми, потому что, преуспев в более трудном, они не совершили того, что не требовало труда, — низложили великого противника и были побеждены слабейшим. И когда пришел жених, то мудрые девы вошли в брачный чертог; также пришли и те — стуча; и он говорит им: «не знаю вас» (ст. 12). Почему? Потому что видели меня алчущим, «и не дали Мне есть» (ст. 42). Но да не будет, чтоб и мы услышали такой голос! Преуспевшим же в милостыне говорит: «приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира» (ст. 34). Почему? Потому что соблюли девство? Никоим образом; но потому, что «алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен и в темнице, и вы посетили Меня» (ст. 35–36). А чтобы ты понял, сколь велика милостыня, опять желаю напомнить вам эту историю. Было десять дев: пять мудрых и пять юродивых: и был голос в полночь. Встаньте, идет жених. Полночь — воскресение, когда ангелы пробудят всех нас. Встав же, «девы поправили светильники свои» (ст. 7). А светильник — девство, которое есть нечто чистое, пламенное, светлое. Юродивые говорят мудрым: «дайте нам вашего масла». Мудрые говорят им: боимся, «чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас» (ст. 8–9) (не из зависти не дали, потому что там какая уже нужда в золоте, нет там ни богатого, ни бедного), но, отправившись, купите (ст. 9). И кто — продавцы? Бедные; ты больше получаешь, чем даешь: даешь ты ему земное, а получаешь небесное. Итак, «когда пошли они покупать, пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились» (ст. 10). Те же, придя начали стучать, и Он говорит им: «не знаю вас» (ст. 12). Видишь, так как они милостыни не имели, то и потеряли труд девства и остались вне брачного чертога. Итак, поняв выгоду милостыни, будем, братие, творить ее, чтобы нам и попасть в брачный чертог, и насладиться вечными благами, по благодати Господа нашего Иисуса Христа, с Которым слава Отцу, со Святым и Благим, и Животворящим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Феодора падшего
письменный ответ святому отцу нашему и вселенскому учителю Иоанну Златоусту

ТЕ, КОТОРЫЕ находятся в безопасности в тихих гаванях, всегда стараются помочь обуреваемым среди моря, насколько они могут, двумя способами: или, как избежавшие бурь и помнящие о страшных волнах и о тех бедах, какие с ними случились на море, сожалеют страдающих, или, если они еще не были носимы бурей по волнам, как бы усвояют себе те опасности по той причине, что им надлежит плыть по тому же самому морю и, испытав те же самые беды от волн, точно так же стремиться к гавани успокоения; они стараются, при помощи бесчисленных средств, если возможно, спасти весь корабль; если же нет, то заботятся о сохранении в живых хотя бы нагими тех, кто потерпел кораблекрушение, и надеются получить за то от Бога праведное мздовоздаяние. Но мне, несчастному, подвергшемуся самому тяжкому кораблекрушению и обуреваемому — не говорю: среди моря, а в глубине морского дна, и подобно рыбе, силящейся из глубины всплыть на горнюю поверхность, старающейся освободиться от находящихся в глубине ядовитых пресмыкающихся, — никто не помогает, конечно, потому, что относительно нас держатся такого взгляда, что мы никогда не можем допустить чего–либо в подобном роде; оказались же мы теперь в таком положении, чтоб поучиться из того, что терпим. Итак, честные отцы, не проявляйте в отношении ко мне, падшему и уничиженному, тех чувств, чтоб не испытать того же самим, но, увидев мою рану, убойтесь! И что еще мне сказать? Разве у вас не оказывается бумаги, досуга двух дней, труда одного вьючного животного? Конечно, подобно тому, как опытнейшие из врачей, всякий раз, когда коснутся и взглянут на имеющих в скором времени умереть, то перестают давать врачебные средства, но с помощью живых приготовляют тому, кто скоро имеет отойти, относящееся к его погребению и объявляют друзьям о смерти больного, хотя он еще и жив, делаясь возвестителями ужасного горя, и не опасаясь промахов со стороны их искусства, но руководствуясь авторитетным мнением, высказываются против больного, — точно так и ваша святость удержалась от утешения, перестала увещевать, позаботилась о том, чтобы собрание братства рассеялось, и всем, живущим в этих именно пределах, возвестила о нашей смерти так, чтоб это было передано даже и тем, кто обитает за пределами нашей страны. И для богобоязливых и возлюбленных братьев отсюда — ужасная скорбь, а для тех, кто относится к вере иначе, веселие и радость. Вообще говорите: «возгласила куропатка и собрала тех, которых не родила», [таков] творящий милость свою [103]; «на половине дней его оставят его и глупцом останется при конце своем» (Иер. 17:11). Поэтому, увидев мою рану, честные отцы, убойтесь, и прежде всего постарайтесь вашими святыми молитвами упросить Благоутробного, чтоб человеколюбие Его дошло даже до нас, как выше сказано, упавших на дно морской глубины и в средину ада; потом не замедлите помочь и доброй беседой. Еще дерзаю надеяться на вашу любовь: «брат от брата вспомоществуемый» (Притч. 18:19). Я знаю, что вы не досадите, но скорее помолитесь и, увидев мою рану, побоитесь. Но не подумайте, что я показываю опыт своих ораторских талантов или сочиняю поучение; нет, клянусь вашей любовью; примите же меня, как ощущающего боль от великой раны и страх вечного наказания, и желание вечных благ, о которых я и слышал, и которых вкусил, среди которых и прожил некоторое время прежде, чем я был ранен врагами. Увидев это, те коварные позавидовали к, положив западни со всякого рода хитростями, воздвигли победный трофей. Поэтому каждый из вас, увидев мою рану, пусть убоится, и проводящий жизнь среди благ, о которых сказано выше, имея кругом страшных и великих врагов, пусть замечает вокруг себя злоумышления, направленные к тому, что лишить его этого сокровища; а тот, кто еще не вкусил, но старается вкусить, — как имеющий многих и великих врагов, препятствующих ему, — пусть соблюдает осторожность. Но возвратимся к вопросу, подлежащему обсуждению, и испросим от вашей любви того, что полезно нам. Под влиянием удовольствия от речи мы понемногу воодушевились, хотя и не нанесли вреда бегущим, лучше же сказать — укрепили их. Ваша победа над врагом делает его более слабым, а нас побуждает, взяв оружие, опять идти на подвиги, не обращаясь в бегство из–за страха пред своей раной, но под влиянием веселого расположения духа, возбуждаемого вашей победой, устремляясь на ристалище более мужественно. Итак, опять, как уже часто я просил, и теперь отважился обратиться с просьбой к вашей богобоязненности, чтоб вы удостоили послать ваши молитвы, на подобие уды, в глубину морскую и там привлекли к себе смертную рыбу и ввели ее в невод, из которого сильными и ужасными волнами я был ниспровергнут на дно морское, — и чтоб, увидев мою рану, убоялись. Это я постарался написать для напоминания вашей любви, хотя и не говорю достойно предмета. О, если бы возможно было, чтоб я, став на оконечности высоких гор, вострубил своими устами и, на подобие грома, разослал бы по всему миру мой грех в триумфальном шествии и не оставил бы без внимания привлечения вселенной на помощь моему преуспеянию. Но это — дело невозможное, потому что я — человек, имеющий слабый голос, и недолговечен. Впрочем, увлекаемый словом, я осмелюсь припомнить божественные Писания, и сказать согласно с ними. «Грешнику», говорит (Писание), «говорит Бог: что ты проповедуешь уставы Мои?» (Пс. 49:16). Теперь поистине могу громко произнести то пророческое изречение и сказать: «кто даст голове моей воду и глазам моим — источник слез! я плакал бы о пораженных дщери народа моего» (Иер. 9:1). Если Иеремия людей, пораженных на войне в тела, считал достойными бесчисленных рыданий, то что мог бы иной сказать относительно столь великого несчастья души? «Пораженные мои [104] не мечом убиты и не в битве умерли» (Ис. 22:2). Не о мертвых телах говорит он, но о жале истинной смерти, то есть, оплакивает тяжкий грех и раскаленные стрелы лукавого, варварски сожигающие души вместе с телами. Сильно стенают законы Божии вместе со святыми духами о столь великом страдании и взирая на меня. И для меня, друзья, конец тех сладких слов стал горек, и мне необходимо опять скорбеть о том, по поводу чего надлежало бы радоваться, так как, взяв члены Христовы, я сделал их членами блудницы. Кто при этом не сказал бы, заплакав: «как сделалась блудницею верная столица?» «Подивилось сему небо, и содрогнулась, и ужаснулась» земля, «говорит Господь» (Ис. 1:21; Иер. 2:12). Но благоволите, честные и святые отцы, вспомнить о моем прекрасном исповедании, какое я проявлял пред лицем Бога и ангелов, и людей. Чуждые, войдя в дом, стараются возбуждать великие беспокойства, чтоб произвести забвение даже самого исповедания; но по молитвам вашей любви Господь Саваоф оставил нам семя воспоминания, по каковой причине память, потопляя сердце печалью, удерживает слово и падающая слеза ослабляет голос, всякий раз как придут мне на ум те ужасы, какие со мной приключились, всякий раз, как мне придет на ум, что, дав исповедание Христу, я оказался в подчинении у антихриста, всякий раз как мне придет на мысль, что, начав духовным, я соделался плотским. Горе мне уничиженному и отпавшему, горе из–за той печали, какой я терзаюсь, из–за стыда и безответной защиты! Рожденный для жизни я предан смерти. Окажите мне сострадание, милостивые отцы и врачи, окажите сострадание, возрыдайте обо мне и оплачьте меня пораженного приманками ядовитой ехидны; возрыдайте обо мне и поскорбите о вас самих, прежде чем нанесен удар; слезы ваши да будут оплотами против того врага; уделите мне обильную слезу владеющие этим даром, так чтобы она вторглась в сердце и изгладила начертанные грехом законы. Так! Прошу вас, очистите его для начертания в нем законов царских, законов духовных, законов небесных. Господь Саваоф оставил у меня семя веры для того, чтоб мне не сделаться совсем Содомом. Помолитесь же вместе со мной, милостивые и добросердечные отцы, чтоб я мог быть спасен покаянием вместе с ниневитянами. Пролейте обо мне слезы и восскорбите, подобно пророку Ионе — сделавшись для меня возвестителями. Тот не был лжецом, как и вы не лжецы, но благоутробие человеколюбивого Бога опечалило одного, дабы не погубить многих. Однакож, и тот был опечален не вследствие ненависти к людям, но из опасения, чтоб долю человеколюбия не превратить в клевету на Пославшего, как будто бы лжеца. Ваша же любовь не такова; но я знаю, что вы сорадуетесь, всякий раз как бывает на небе радость по причине раскаяния одного грешника, и непрестанно молитесь, чтоб человеколюбие Бога восприняло погибающие члены, так как вместе с ними страдают и все члены. Наконец, побеседую сам с собой и о том, что могло бы быть сказано со стороны вашей любви, как бы тайно получив слова от некоторой невидимой силы. Днем и ночью, держа в памяти дела утешения со стороны вашей любви, я стараюсь ободрить себя, имея в качестве помощи вашу молитву; и ежедневно увещание со стороны вашей любви, как бы возле находящееся учение, бывает для моей души утешением, доказывая пламенность вашей святой молитвы, — при чем блаженный Иезекииль упрекает меня и говорит, воспоминая о прежних благодеяниях: «проходил Я мимо тебя, и увидел тебя, и вот, это было время твое», время потопляющих тебя; «и простер Я воскрилия [риз] Моих на тебя, и покрыл наготу твою; и поклялся тебе и вступил в союз с тобою, говорит Господь Бог, — и ты была Мне весьма прекрасна. Омыл Я тебя водою и смыл с тебя кровь твою и помазал тебя елеем. И надел на тебя узорчатое платье, и обул тебя в сафьяные сандалии, и опоясал тебя виссоном, и покрыл тебя шелковым покрывалом. И нарядил тебя в наряды, и положил на руки твои запястья и на шею твою ожерелье. И дал тебе кольцо на твой нос и серьги к ушам твоим и на голову твою прекрасный венец. Так украшалась ты золотом и серебром, и одежда твоя [была] виссон и шелк и узорчатые ткани; питалась ты хлебом из лучшей пшеничной муки, медом и елеем, и была чрезвычайно красива. И пронеслась по народам слава твоя ради красоты твоей, потому что она была вполне совершенна при том великолепном наряде, который Я возложил на тебя, говорит Господь Бог. Но ты понадеялась на красоту твою, и, пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, отдаваясь ему. И взяла из одежд твоих, и сделала себе разноцветные высоты, и блудодействовала на них, как никогда не случится и не будет. И взяла нарядные твои вещи из Моего золота и из Моего серебра, которые Я дал тебе, и сделала себе мужские изображения, и блудодействовала с ними» (Иез. 16:8–17). Блаженный же Иеремия взывает и говорит об этом: «разве, упав, не встают и, совратившись с дороги, не возвращаются?» «Разве нет бальзама в Галааде? разве нет там врача?» (Иер. 8:4, 22)? Ибо «после того, как она все это делала, Я говорил: «возвратись ко Мне» (Иер. 3:7). Но при этом я боюсь, чтоб ваша богобоязненность когда–либо не подумала, что мы излагаем как бы учение. Нет, клянусь вашей надеждой, которую имеете пред Богом; но подобно тому как мучимые ужасными страданиями, если поручат лечение своей болезни врачам, то надеждой на их врачебные средства утишают свои боли, точно так и я вследствие беседы с вашей любовью: раны как бы уже улучшены, стал более обнадеженным, потому что самая память о вашем утешении незаметно рождает в сердце свет. Поэтому прошу вас, божественное собрание христиан, святое сонмище, священный народ, помолитесь за меня ко Господу, так как я уже не выношу своего пребывания вне стада, вне невода, вне духовной ограды, но желаю быть внутри виноградника, внутри брачного чертога, внутри рая, чтоб в нем оказаться и вместе с вами. И, увидев мою рану, убойтесь; я не стыжусь признаваться, не ленюсь и часто говорить об этом; я стыдился, когда мне было стыдно. И, прочитав мое письмо, разошлите по всему братству, непрестанно молясь об обращении грешника с пути заблуждения, чтобы вам спасти и свои души и покрыть множество грехов. Здесь, наконец, положу предел своему слову. К тебе же, честнейший и боголюбезнейший брат и отец, у меня — речь потому, что я никогда не сомневался записать тебя в отцы, и воздать права старшинства, как брату. От тебя я домогаюсь несколько большего, чем от всего братства, подобно тому как юные дети, даже если и непристойно резвятся у груди отцов, никогда не опасаются быть прогнанными из отеческого сердца, полагаясь на преизбыток отеческого расположения. Но для меня и здесь замедление, и я переношу, может быть, достойное наказание за дела; однако, вспомни обо мне сам, боголюбезнейший отец Златоустый, чтоб тебе как–либо не получить наказания за безжалостность у праведного Судии — Бога. Богу известно, как при воспоминании о твоей сладости слезы препобеждают рассудок и задерживают слово. Поэтому здесь я и прекращу речь. Бог же будет Судьей между мной и тобой, сладчайший и боголюбезнейший отец Златоустый, потому что Его одного только — слава и держава во веки веков. Аминь.

Седьмое слово о священстве

НЕОБЫКНОВЕННОЕ чудо! О, неизреченная сила! О, страшное таинство священства! Христос, придя, даровал его достойным, оно духовно и свято, достопочтенно и беспорочно. Припадаю и умоляю слезами и стенаниями о том, чтобы мне можно было проникнуть глазами в это таинство священства, таинство для тех, кто охраняет его достойно и свято. Дверной камень — блестящ и несравним и башня непоколебима, стена неразделима; крепко основание, восходящее от земли даже к небесному своду. И что я говорю, братие? Оно касается высочайших сводов, беспрепятственно идет на самые небеса небес, блистательно и легко шествует вперед среди ангелов вместе с бестелесными силами. И что я говорю — среди вышних сил? Делается собеседником самого Господа ангелов и Творца, и Светоподателя, и, по мере желания, тотчас с великим дерзновением получает то, о чем просит. Не перестаю, братие, превозносить и прославлять столь великую степень достоинства, которую Троица дала сынам Адама, чрез которую спасен мир и озарена тварь, — чрез которую, далее, горы и холмы, и долины, и скалы наполнились блистательными и достойными уважения установлениями блаженного рода, — я говорю, конечно, о монахах, — подобно тому как велегласнейший Исаия сказал: «да возглашают с вершин гор» (Ис. 42:11) люди для славословия, — чрез которую удалено с земли и беззаконие, чрез которую пребывает на земле и целомудрие, чрез которую диавол, пав, лишен значения, распутные люди сделались священными сосудами, блудники — чистыми и непорочными, неразумные стали наставниками праведности, — чрез которую, далее, упразднена и сила смерти, и ад потерял свою силу, и уничтожено Адамово проклятие, и приготовлен небесный брачный чертог, — чрез которую естество человеческое изменяет свою силу до силы бестелесных. Что скажу или как восхвалю? Дар такой степени священства превышает и слово и ум. И, как я думаю, это и есть то, о чем Павел в изумлении загадочно говорит: «о, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим. 11:33). Оно парит от земли на небо, весьма быстро вознося к Богу наши прошения; за рабов служит послом пред Господом. С проницательностью устремим свои мысли, братие, в это таинственное и страшное повествование, что без доброчестного священства не дается смертным отпущения грехов. Устремите ваш ум, братие, так как вы — почитатели благочестия, сияющие светом учений. Что недавно мы сказали относительно таинства священства? Ветвь виноградной лозы и зерно хлеба, и священство имеют сходство. Ветвь и хлеб — рабыни, а священство — свободно. Итак, когда, сверх сокровищ, будут собраны эти три, то каждое доставляет царю силу своих плодов в благоухание. Ветвь дает кровь, подобным образом и хлебное зерно — хлеб; а священство с полным дерзновением летит высоко от земли до неба, пока не увидит самого Невидимого, и, поклонившись пред высоким престолом, не помолится за рабов Владыке, неся слезы и стенания со-рабов и принося их Владыке; подобным же образом просит об утешении и покаянии, о снисхождении и милосердии у благоутробного Царя, чтобы пришел Дух Утешитель и освятил предлежащие на земле дары. И когда бывают принесены страшные таинства, полные бессмертия, чрез посредство предстоящего иерея, предстательствующего за всех, тогда приближаются души, чрез таинства получающие очищение от нечистот. Посмотрите, боголюбцы, как эти два на земле не обнаруживают действия, если не присоединится небесный приговор и не освятит даров. Ты, человек, увидел ли блистательное чудотворение? Увидел ли священную степень, как она легко очищает душевные скверны? Благословен Спаситель, пославший на землю этот блистательный и очистительный дар, просветивший благодатью иереев для того, чтоб они сияли, как звезды, в мире. Народ, бывший до нас, неся рог с елеем, достигал успеха; мы же, непотребные рабы Благословенного, получили не рог, не чувственный елей, но сам Он, Глава, Высокий и Страшный, сошел с неба и даровал нам возложением рук Духа Своего, пришедшего на апостолов, как огонь. О, неизреченная сила, изволившая вселиться в нас чрез возложение иерейских рук! О, сколь великую степень имеет страшное священство! Блажен, кто живет в нем чисто и непорочно. Петр, названный Кифой, уловленный у морского берега, получивший свидетельство от великого Пастыря, что «на сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф. 16:18), чрез священство получил и ключи небесные. Подобным же образом и Павел, некогда гонитель, удостоенный этого дара, окрыленный устремлялся туда и сюда, возвещая на земле и море воскресение из мертвых. Взойдем к праведному Авелю, который был иереем при начале создания, и поучимся от него, что он вначале в качестве иерея принес свою жертву Богу. Не огонь ли, сошедший с неба, поел его жертву? Когда же он приносил Богу начатки, то, как говорит Писание, «призрел Бог на» жертву «Авеля, на» Каинову «же не призрел» (Быт. 4:4–5). Опять же Ной, спасенный в ковчеге, когда вода убыла и когда он остановился на Араратских горах, в свою очередь, тотчас восприял это священство и беспорочно принес жертву Богу в «приятное благоухание» (Быт. 8:21). Поэтому Бог заключил с ним завет не наводить более на землю потопа и дал ему благословение расти и множиться (Быт. 9:1). Видел ли ты чудодействие священства? Видел ли первого священника Авеля при первом творении, как сошел с неба на землю огонь, благодаря беспорочному принесению им в жертву одних плодов? Видел ли опять Ноя, достойного уважения иерея при втором творении, как Бог заключил с ним завет? Это же священство удостоился восприять Авраам, и принес Богу Исаака, и совершил жертву из собственной утробы. Там Бог показывает ему великое чудо, рождение Господне под образом растения Савек, возрастание во мгновение и благословение, каким Он благословил его: «благословятся в семени твоем все народы» (Быт. 22:18). Этого священства удостоился и Моисей, когда возшел на гору Синай — к Богу и получил от Него закон, почему и лице его было покрыто славой, так что оно блестело более, чем солнце. Подобным образом был удостоен этого же и Аарон, сделавшийся посланником к Богу о грехах народа. «Моисей и Аарон между священниками Его» (Пс. 98:6). Подобным образом и Финеес при помощи этого всечестного священства отклонил от народа смерть; также и Илия, в свою очередь, облекшись им, был услышан относительно огня, и умертвил студных жрецов. Итак, братие, поймем, что достоинство священства велико и весьма важно. Слава Единородному и единому только Благому, чрез Свой новый и святой завет даровавшему его Своим апостолам, чтобы они и сами показали нам пример в возложении их рук на тех, кто достоин. Почтим же все чистосердечно имеющих степень священства, зная, что, если кто любит друзей царя, то такого еще более любит царь. Возлюбим же иереев Божиих, так как они — друзья Божии и всегда ходатайствуют за нас; почти иереев, исполняя заповедь Христову, говорящую, что «кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка» (Мф. 10:41). Если же ты не знаешь относительно первого встретившегося иерея, достоин ли он степени или недостоин, то все–таки не отнесись с презрением из–за Христовой заповеди. Подобно тому как золото, смешанное с грязью, не терпит вреда, и блестящий маргарит не испытывает изменения, когда войдет в соприкосновение с некоторыми нечистыми видами, таким же точно образом и священство не оскверняется ничем, хотя бы приемлющий и был недостоин его. Если кто удостоится получить эту честь и будет в ней ходить достойно и беспорочно, то она доставляет ему жизнь и нетленный венец; если же кто осмелится недостойно захватить эту честь, то он доставляет самому себе кромешнюю тьму и немилостивый суд. Предлагаю тебе, человек, и другой пример, чтобы ты не дерзнул в своем высокомерии недостойно получить степень священства, так как Бог не благоволит к тем, которые рукоположены в целях высокомерия. Итак, узнай, что потерпели те дерзкие, которые некогда восстали против Моисея и Аарона и дерзнули бесстыдно и нагло воскурить фимиам Богу. Не пожрал ли огонь всех их за то, что дерзко посягнули на степень, которой не были достойны? Опять же и Мариамь, пророчица Божия, за то, что некоторым кратким словом упрекнула Моисея относительно священства, таким по определению Всевышнего была наказана позором, что прокаженная была изгнана за пределы лагеря на семь дней. И ныне, братие, свято послужите священству, подражая Моисею и Аарону, и Елеазару. Посмотри на этих благочестивых иереев, как посредством священства они отражали полки врагов. Имея его, Моисей распростер руки к Богу и ранил Амалика неизлечимым ударом. Препоясанный им, Авраам обратил в бегство царей; восприявши его, Мелхиседек благословил Авраама преимущественным благословением. Итак, достоин ли ты, брат, получить степень священства? Имей заботу о том, чтоб благоугождать Тому, Кто приобщил тебя к войску, чистотой и справедливостью, и духовной мудростью, и славным девством. Сделайся горячим ревнителем, как Илия, попечителем, как Иеремия, целомудренным, как Иосиф, и непорочным, как Иисус Навин, страннолюбцем, как Авраам, нежно любящим, как Давид, и кротким, как Моисей. Заблудшего возврати на путь, увечному сделай повязку, павшего подними, немощных поддержи и другое делай подобное этому. Я же, возлюбленные, изумляюсь — как это некоторые из неразумных имеют обыкновение отваживаться и замышляют бесстыдно и безрассудно получить священство, не будучи призваны благодатью Христовой, не зная, что они, несчастные, собирают себе самим огонь и смерть. Не то только говорю тебе, человек, чтобы ты не получал безрассудно священства, но говорю, чтобы ты даже не прикоснулся ни к какому из сосудов всечестного служения, как будто не читавший о том, что потерпел Оза в то время, когда коснулся ковчега Божия. Всегда, возлюбленный брат, вспоминай об этом божественном изречении Всевышнего, сказанном чрез пророка Исаию: «на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом Моим» (Ис. 66:2). Всегда помни об этой заповеди и приобрети сокровище — кроткий образ мыслей для того, чтобы ты чрез это был в состоянии духовно взойти в вышний Иерусалим и принести духовные жертвы Царю и Богу на горний алтарь, где сплетаются венцы нетления; и там пред лицем ангелов Христос повяжет тебе венец бессмертия и вместе с горними воинствами будешь воспевать победную песнь Святой Троице, во веки веков. Аминь.

СЛОВО
о том, что ученику Христову надлежит быть кротким и не гневаться поспешно

БОЖЕСТВЕННЫЙ голос Господа в Евангелиях, исполняющий закон, а не разоряющий (Мф. 5:17), учит нас не гневаться на брата (ст. 22), и этой прибавкой к речи восполняет изречение: «не убивай» (ст. 21), удаляя самый корень убийства и очищая сердце изнутри, а не руки с внешней стороны. Он наложил не такого рода наказание, какое закон, теснящее тотчас же, но наказание по судебному приговору, говоря: «что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду» (Мф. 5:22). Наказания, налагаемые Христом, не быстро наступают, как в законе; но, хотя бывает большая отсрочка воздаяний, соответствующих справедливости, однако, после наступает страшное наказание. Так как большее заповедует, то больше и долготерпит, желая очищения сердца, каковое можно произвести только с трудом. Поэтому, если мы и бываем увлечены гневом, не тотчас наказывает, так как, если бы тотчас же наказывал, то не было бы возвращения чрез посредство покаяния. Поэтому Он отсрочивает наказание, для того, чтобы мы имели время покаяния, для того, чтобы вчера разгневавшийся на брата сегодня покаялся и заключил с самим собой договор не гневаться более на брата, дабы нам отчасти быть подобными Богу. Он удаляет нас от того, что отчуждает нашу жизнь от уподобления Богу и ведет после данного состояния к красоте, сообразной с природой; ведь мы ведемся к согласному с природой и к общению с божественным Духом, и постоянной жизни с Богом, состязаясь относительно столь великих дел. Обратим внимание на самих себя и не погубим своим презорством дела уподобления Богу из–за того, что Господь медлит придти, не дадим себе свободы в деле преступления глаголов Божиих, не оставим состязания, впав в отчаяние, как не могущие достигнуть этого богоуподобления, но надежда да будет нам присуща ради Того, Кто дал повеление и дарует силу для исполнения повеленного. Презорства же и беспечности да не будет, потому что вследствие Его долготерпения нас ожидает и более страшное наказание. Сколько Он долготерпит, ища исправления, столько же Он будет и негодовать, если мы не исправляемся, и быстро настигнет нас, как дерзко поступивших в отношении к благодати. Но скорее да будут пренебрежены нами все дела этого века, чем божественное повеление. Многие из тех вызывают на гнев людей чувствительных к гневу, быстро раздражающихся. Человек же, боящийся повеления страшного Царя, приказавшего вовсе не гневаться, отнесется с презрением ко всем, желающим раздражать его; он, далее, легко стерпит тех, кто оскорбляет его словами, проявит терпеливость в отношении к желающим оскорбить его делами, и ударяющему в щеку подставит и другую, и благородно перенесет от нападающего постыдное слово, произносимое ради ругательства, имея для себя удивительное утешение в том, что он за это назовется блаженным, также и для того, чтобы оказаться послушным Господу и погасить гнев на брата, и избежать определенного за таковой грех наказания. По этой причине Христос увещевает нас освободить себя от телесного возбуждения, избегать любви к деньгам и удаляться от славолюбия, совершенно не давать в себе места удовольствию, для того, чтобы вследствие чего–либо такого нам не погубить своей души и не сделаться чуждыми в отношении к Святому Духу. Человек, научившийся относиться с презрением к деньгам, каким образом будет раздражен из–за денег, даже если кто–либо и желает их похищать у него? И не стремящийся к славе каким образом придет в раздражение по причине славы? Поэтому совлеки с себя мирское одеяние и облекись в духовное; совлеки с себя ветхого человека, чтобы облечься в нового: посему это и возрождением называется и возглашается в божественных писаниях. Ведь наше спасение нуждается в перемене прежнего состояния для того, чтобы мы стали другими по сравнению с тем, что мы — теперь, для того, чтобы мы перестали быть тем, чем являемся ныне, начали иную жизнь, которую проводили до преступления. Не таков ты был у Бога, каким был с детства, и не такой образ мыслей ты имел после совершенного Богом творения, какой после человеческого рождения. Поэтому послушай клянущегося Господа и убойся: «Истинно говорю» вам, говорит Он, «если кто не родится свыше, не может» войти в Царствие Небесное (Ин. 3:3). Поэтому начни более новую жизнь, оставь обветшавшую в грехах жизнь; вчерашний прелюбодей сегодня пусть сделается целомудренным; тот, кто вчера неумеренно предавался пьянству, сегодня пусть будет постником; отбрось то, что после привзошло худое, для того, чтобы ты снова получил то, что хорошее было дано от начала. Мало — проводить время со спокойным духом и без гневливости.

Желающий жить по образу и подобию Божию должен быть презираемым всеми, стать предметом насмешек, неуважения, как на словах, так и в делах. По этой причине Он повелел не воздавать зла обидчику, чтобы воздавая обижающему, ты не погубил сообразной с природой кротости. Поэтому не возмечтай о себе, что ты вправе отмстить за себя обижающему. Помни о святых наставлениях Павла: «не мечтайте», говорит он, «о себе; никому не воздавайте злом за зло» (Рим. 12:16–17). Не хорошо сделаться мстителем, ни искать возмездия за самого себя. но возложи возмездие за тебя на Бога, без гневливости отмщающего обидчикам. «Не мстите за себя», говорит (Писание), «но дайте место гневу [Божию]. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь» (Рим. 12:19). Не говори: Бог воздает, буду воздавать и я; рассмотри, что показал тебе Христос, придя в мир, для того чтобы явить спасительный образ жизни, и поревнуй Ему, чтобы спастись. Он не пришел в качестве Судии и Отмстителя восстающим против Него: по незлобию Он не искал какой–либо выгоды для Себя, но совершал спасение для мира. Незлобие Христово низложило дерзость диавола и кротость Господня преодолела дикую ярость лукавого. И ты, поэтому, предложи себе этот образ для подражания. Он не разгневался на тех, которые оскорбили Его, но, слыша о Себе: «самарянин» и «имеющий беса», милостиво и кротко отвечал говорившим: «во Мне беса нет; но Я чту Отца Моего, а вы бесчестите Меня. Впрочем Я не ищу Моей славы: есть Ищущий и Судящий» (Ин. 8:48–50). Итак, и ты не мсти за себя, но ожидай Судию. Если сам Судия, в человеческом образе пришедший, не воздал, хотя и мог, но ожидал суда Божия [«Будучи злословим», говорится, «Он не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии Праведному» (1 Петр. 2:23)], то и ты сделай так же и подражай Господу, Который сносил безбожную наглость даже до креста и достойным погибели предлагает спасение. Он говорил Отцу: «прости им» этот грех: «ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34). Брат обидел, явился недостойным братства; но ты не погуби братства. Брат явился подражателем братьям Иосифа, приготовил братоубийство, показал себя врагом против брата, обнаружил преизбыток злобы, обижает, сам ни в чем не обижаемый. Но ты сделай противоположное, чтобы и ты сказал, как псалмопевец Давид: «с ненавидящими мир я мирен» (Пс. 119:6–7). Побеждай злого добром, поощряй его к добру, расторгни гнев кротостыо, покажи ему, что он несправедливо преследует находящегося в тебе Христа, выясняй, что ты не заслуживаешь преследования. Но он — неисправим и не изменяется при твоей кротости. Даже и звери изменяются пред человеческой кротостью, а тот — более дик, чем звери. Не будь сварлив с таковым и не противопоставь гневу гнева; но уклонись, подобно тому как мудрый кормчий уклоняется от опасных скал; остерегись, как «глухого аспида, который затыкает уши свои и не слышит голоса заклинателя» (Пс. 107:5–6). Не потеряй времени, «потому что дни лукавы» (Еф. 5:16); живи в мудрости, зная, что ты — странник и пришелец на земле и переселенец, подобно тому как все твои отцы (Лев. 19:34). Так же и ты послан в качестве овцы в средину волков, как и апостолы; не будь волком вместо овцы; состязаясь с волками, остерегайся, насколько можешь, чтобы не погубить сокровища правды; остерегайся расхищающих; будучи мудрым, как змея, остерегайся злоумышлений; если же и повредит тебе волк, если и вознамерится разорвать тебя, то приготовься перенести, помня говорящего: «считают нас за овец, [обреченных] на заклание» (Пс. 43:23; Рим. 8:36), взирая на Самого Господа, Который, «как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен» (Ис. 53:7). Придет время и твоей победы, когда победишь, терпя бедствия вместе со Христом. Господь не прекословил и не вопиял, никто не слышал голоса Его на улицах. И апостол говорит, что он готов «наказать всякое непослушание, когда послушание исполнится» тех, которые повинуются (2 Кор. 10:6). Долготерпит Бог, — долготерпи и ты, потому что если ныне страдает Христос, в то время как ты страдаешь, то ради Христа должно терпеть и служителю Христову. Взывай к Нему, и Он совершит мщение в скором времени, положит конец лукавству грешников и направит праведного «Бог — судья праведный и крепкий, и долготерпеливый» (Пс. 7:12); долготерпит же Он для того, чтобы обратить нас к Себе. Ему слава во веки. Аминь.

БЕСЕДА
о том, что должно избегать притворного и неистинного вида

ОПЯТЬ надлежит нам взять в руки евангельскую трубу и высказать вам Господень совет: «берегитесь», говорит (Господь), «лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их» (Мф. 7:15–16). Притворный вид их, говорит, обнаруживается повсюду чрез то, что ими ежедневно совершается, потому что дела проистекают из сердечного расположения; честный вид не изменяет произволения. Итак, попусту трудится лукавый человек пред мудрыми, которые в состоянии уловить его на основании плодов и понять, кто он в действительности и каковым кажется. Зачем же ты скрываешь себя в чуждом образе? Зачем шкурой овцы прикрываешь волка? Немного позже истина обнаруживает тебя, и, убегая от истины, ты будешь захвачен в плен истиной. Зачем ты рассеиваешь пред собой речи о человеколюбии, тая жестокий нрав? Не скроется твоя жестокость, хотя бы ты притворился очень нежным. Зачем ты надеваешь на себя личину дружбы, будучи врагом? Мы живем не во мраке: тайное обнаруживается и ненависть, которую ты скрывал, изобличается. Зачем ты притворяешься дружественным? Зачем льстишь, не будучи дружественно настроен? И дело лести породит тебе ненависть, неся вред, как бы от врага, а не пользу, как бы от друга. Ты хвалишь и дурное ради лести; но не так бессмыслен тот, кому расточается лесть; он должен возненавидеть того, кто хвалит его из–за грехов. Зачем, пребывая в неправдах и живя распутно, принимаешь на себя вид праведного и целомудренного? Зачем своим видом скрываешь кичливость и речью уничиженной и благоговейной не даешь заметить своей зависти? «Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» (Мф. 10:26). Ложь — гнусное бесчестие человека; избежим обвинения, вызываемого ложью; не делай себя в глазах друга не заслуживающим доверия, боясь не встретить к себе более веры даже и тогда, когда говоришь истину; тот, кто оказался лжецом в одном, уже не стоит того, чтоб ему верили, даже и в том случае, если бы когда он сказал правду, так как «соблюдение правды», говорит (Писание), «и правосудия более угодно Господу, нежели жертва» (Притч. 21:3). Благоприятный Богу дар принесешь: веру и истину; да и для тебя легко — говорить о вещах так, как они существуют, и не выдумывать таких, которых нет в действительности. Ты не будешь трудиться, насильно придавая лжи вид истины, и нисколько не будешь утомляться, говоря противоречивое себе так как лживое слово не стоит в согласии само с собой; не устыдишься, обманувши друтих, ты, который охраняешь истину; друзья будут считать слово твое более достоверным, чем клятва, и речь твоя, более надежная, чем всякое подтвержденное клятвой свидетельство, придаст твоему свидетельству значение справедливого и неоспоримого. Когда, придя, будешь свидетельствовать, то доставишь себе, благодаря истине, прекраснейшую славу, подвергающимся же опасности — спасение и обижаемым — пользу в судилище. «Уста правдивые», говорит (Писание), делают свидетельство истинным, свидетель же из людей неправедных — лукав (Притч. 11:19). С удовольствием будет взирать на тебя судья, освобождая от имеющего при судебных разбирательствах место расследования. Однакоже, в очах Господа достоин похвалы и добродетельный поступок смиренномудрия, если мы будем в состоянии должным образом совершить его. Многие, действительно, удачно совершив что–либо добродетельное, желают умалять себя в ущерб истине, лучше желая лгать на самих себя. Я же тебе говорю: человек, прояви покорность в отношении к истине; говори о себе во уши Божии уничиженное, как говорил Авраам: «я прах и пепел» (Быт. 18:27); как говорил Павел: «ибо я наименьший из Апостолов, и недостоин называться Апостолом, потому что гнал церковь Божию». Но, в свою очередь, говоря истину, присоединил: «Но благодатию Божиею есмь то, что есмь» (1 Кор. 15:9–10). Если же это так отовсюду предложено для нашего наставления, то уклонимся от притворного вида. Зачем надеваем на самих себя личины, не будучи тем, чем показываем себя, принимая вид святых и влача свои хитоны даже по земле, а по своему характеру будучи дикими, по речи и одежде будучи святыми, а по образу мыслей и делам бесчеловечными? Одеяние не вводит в небесное царство, но — дела справедливости. Не так будет взирать человек, как будет взирать Бог: человек будет смотреть на лицо, а Бог — на сердце. «Ты испытуешь сердца и утробы, Боже!», говорит (Писание) (Пс. 7:10); и ради Того, Кто идет собрать помышления человеческие: «все обнажено и открыто перед очами Его» (Евр. 4:13); «Ничто не укрыто от теплоты Его» (Пс. 18:7). Придет время, когда, сбросив эту маску, окажешься обнаженным, и тогда со стыдом явишься пред лицо Бога, как падший Адам. Там уже не вид требуется, а — дела. Часто мы здесь вводим в заблуждение и избегаем порицания, и, благодаря честному виду, кажемся как бы праведными, и часто нас ублажают; там же нельзя уже ввести в обман; там ищут дел, а не честную наружность. Лучше же сказать: будем иметь большее наказание и осуждение, принесши честную внешность, но не совершив дел, свойственных своему виду. Слушай, что говорит Спаситель об иудеях, а нам предлагая наставление: «увеличивают», говорит, «воскрилия» (Мф. 23:5), на улицах «молятся, чтобы показаться перед людьми» праведными (Мф. 6:5). И они получат большее осуждение. Ты сильно желаешь честного вида и сильно возлюбил имя христианства; не остановись на этом, но, как давший Богу обещание, воздай обещанное, представив свои дела. Зачем ты опрометчив в деле обещания, если не подкрепляешь его делами? Итак, надлежит и давать обеты с осторожностью, и воздавать обещанный долг с тщательностью. «Помолитесь и воздайте Господу Богу вашему» (Пс. 75:12). Явись к Нему с чистой жизнью, то есть, (с чистыми) — телом, духом, и душой; ничего не отсеки от обещания, чтобы не испытать участи Анании и Сапфиры. Те, утаив из цены обещанного имущества, были осуждены на смерть; и нам должно бояться этого. Надлежит знать и не забывать, что обещаемое нами Богу уже более не принадлежит нам, но — Богу. Наше обещание — достояние Божие; и если мы уносим из него, то являемся берущими уже не наше, но грабящими как бы Божии сокровища, и действительно будем осуждены как святотатцы. Но бывает обещание не только имущества, а и слова и доброй воли. «За всякое праздное слово», говорит (Писание), дашь «ответ в день суда» (Мф. 12:36). Божественное и великое таинство касается не денег, а совершенного произволения и веры в Бога, потому что все мы дали обещание и все мы — должники обещания. Поэтому необходимо девственнице исполнять обет девства, каковое она и обещала; воздержному же — воздержания, а пребывающему в браке — целомудрия и любви друг к другу. Если какая женщина даст обещание сохранять свое девство или быть воздержной в состоянии вдовства, но солжет против обещания и вступит в брак, то она имеет осуждение, так как отвергла первый залог верности. Естественно также, что и пресвитер должен исполнить обязанности священства благородно и диакон — свое служение беспорочно, не похищая воровски того, что относится к обязанности диаконства, чтобы не быть осуждену, как Иуда — предатель. Итак, здесь нужда в большом тщании, чтобы как–либо кто не обманул Бога, не исполняя своего обещания в его целости, лучше же сказать — не отдавая своего залога, который именно каждый из нас обещал. Он более не наш; но мы должны размышлять таким образом, что залог мы получили от Бога и для того, чтобы, с молитвой сохранив обещание без примеси обмана, мы предстали пред страшный престол Христов, чтобы, по примеру Анании, мнение Судьи не осудило нас, как вероломных. Итак, здесь нужда в большой осторожности, чтобы не погрешить в чем–либо и не оставить чего–либо из обещания не исполненным, — постараемся же ревностно со тщанием исполнить обещание. Не будем думать, что христианство должно быть исповедуемо только по виду, и не будем этим довольствоваться, но, чрез утверждение делами пребыв последователями истины и справедливости, получим следующие за справедливостью почести от Христа, Которому слава во веки. Аминь.

К ИУДЕЯМ
и эллинам, и еретикам; и на слова; «был зван Иисус на брак» (Ин. 2:2)

ПТЕНЦЫ ласточек сидят в гнезде, ожидая прибытия родителей, приносящих им пищу; а после того, как увидят, что они являются, … [105] летят на легком крыле ума. Подобным же образом и я, намереваясь приближаться к этому духовному гнезду, прежде, возвышая голос, прославляю Бога за го, что Он дал мне таковых нежно любящих детей. Но, конечно, у ласточек пища дается из уст в уста, у нас же не так бывает, но — из уст в ухо. И та (пища) имеет своим следствием тление, эта же — нетление; та питает тела, эта же утучняет душу. Но это все сказано мной не просто и не без причины; напротив, так как место прочтенного сегодня Евангелия руководствует нас к этому учению, то необходимо вас наставить. «Был зван», говорит (Писание), «Иисус на брак» (Ин. 2:2). Но, прошу, соберитесь с мыслями, обращайте внимание на то, что говорится. Так как некоторые приводят в извинение брак, иные ссылаются на детей, иные на военную службу, иные на торговлю, иные на искусство, иные на рабство, иные на богатство, иные на бедность и на нечто другое подобное, то, поэтому, я хочу показать вам, что ни богатство не служит препятствием, ни бедность, ни военная служба, ни торговля, ни брак, ни дети, ни рабство, ни искусство, ни что–либо иное из такового. Зван бысть Иисус на брак. Пошел ли, или не пошел? Ясно, что отправился. Итак, если Он пошел, то каким же образом брак будет дурным? И ты не имеешь оправдания? Я же не только говорю, что Он пошел, но и принес дары, так как превратил воду в вино. Поэтому не приводи себе в извинение брака. Господь твой прибыл на брак и прославил брак, а ты бесчестишь брак и говоришь, что брак служит препятствием? Он не есть какое–либо препятствие для благочестия. Хочешь узнать, что нисколько не вредно иметь жену и детей? Не имел ли жены и детей Моисей? Не был ли девственником Илия? Не Моисей ли свел манну с неба, не Илия ли низвел с неба огонь? Не Моисей ли сделал, что прилетели перепелы? Не Илия ли словом заключил небо? Не с Моисеем ли беседовал Бог? Не беседовал ли Бог и с Илией? Не Моисей ли разделил море и перевел народ? Не Илия ли вознесся на огненной колеснице? Нисколько не повредило этому девство? Нисколько не послужили тому препятствием жена и дети? Ты видел Илию едущим по воздуху, ты видел Моисея путешествующим по морю; смотри и на Петра — столп церкви, что и он имел жену. Не написано, что Петр имел жену: откуда же ясно, что у него была жена? Я скажу: «придя Иисус», говорит (Писание), к теще Петровой; и та была больна, «и коснулся ее, и горячка оставила ее; и она служила им» (Мф. 8:14–15). Видишь, что и Петр имел жену? Где — теща, там — ясно — есть и жена. Итак видишь, что и Петр имел жену? Не клевещи же на брак. Говорю же это, чтобы никто не выставил предлогом ни жены, ни детей, ни военной службы, ни торговли, ни искусства, ни рабства, ни богатства, ни бедности. Это — отговорки, это — предлоги, это — злоумышления диавола. Ты выставляешь предлогом военную службу и говоришь, что я — воин и не могу быть набожным. Сотник не был воином? А он говорит Иисусу, что «я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (Мф. 8:8). И, удивившись, Иисус говорит: «истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры» (ст. 10). Военная служба нисколько не послужила для него препятствием? Но что — ты? Ремесленник? Тоже и Павел, который был и гонителем церквей, а после того сделался проповедником и апостолом. Но что — ты? Богач? И Авраам — тоже, и при том он имел жену и детей. «Поверил», говорит (Писание), «Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность» (Рим. 3:4), и назван другом Божиим. Ведь нисколько не послужили для него препятствием богатство и жена или дети? И ты не имеешь оправдания. Вот он имеет три предлога, на которые ты ссылаешься в свое оправдание, и жену, и детей, и богатство. Но что — ты? Раб? И Онисим был рабом; а Павел, пиша Филимону, говорил об Онисиме: «он был некогда негоден, а теперь годен тебе и мне» (Флм. 10–11). Но что — ты? Царь? И Давид был царем: а вошел к нему Нафан пророк и обличил его за грех, который он сотворил. Ведь царь нисколько не поступил с ним тиранически? Ведь он нисколько не высказался против пророка? Не признавал ли он рабства и на царском престоле и не говорит ли: «согрешил я пред Господом»? И пророк, видя раскаяние его, говорит ему: «Господь снял [с тебя] грех твой» (2 Цар. 12:13). Быстро раскаяние, быстрее — прощение. Нисколько не призадумался царь и не сказал: я — царь, облечен в порфиру и имею на себе диадему, имею также лук и стрелы, и щиты, и шлемы, и воинов — защитников; ужели же убоюсь этого бедняка и не убью его, но перенесу его? Ничего такого он не сказал, но хотя был и царь, знал, что согрешил, и поэтому покаялся, так как знал, что совершил тяжкий грех. Ведь царское достоинство нисколько не послужило для него препятствием? Но что — ты? Отрок? И Даниил был отроком, а заградил уста львам, и растерзал дракона, и низложил Вила, и осудил старейшин, Сусанну же спас, и несовершенство юности нисколько не послужило препятствием для столь великой добродетели. Но что — ты? Братолюбец? И Иосиф — тоже, а сколь великое любомудрие и целомудрие обнаружил он в отношении к египтянке? Разорвал свой хитон, а веры своей не расторг; преодолел бесстыдство ее, а страстного желания ее не исполнил. Но что — ты? Вдова? И сидонянка была вдовой, та, которая приняла пророка Илию и напитала хлебом и водой, так что виновника голода голод не изнурил. Но что — ты? Блудница? Тоже и Раав, которая скрыла соглядатаев и после того, как сыны Израиля овладели землей обетования, спаслась — и сама она, и дом ее, и род ее. Но что — ты? Бедняк? Тоже и Лазарь, а сколь великое любомудрие и терпение он показал в бедности, и, находясь в такой нужде, не пал несчастно. Но что — ты? Женолюбец? Тоже и Сампсон; и хотя и был предан женщиной, но Бог доставил ему отмщение, и он был отмщен при содействии иноплеменников. Но что — ты? Детолюбец? Тоже и Иаков. Видишь, сколь многие спаслись? Ты имеешь веру? Все имеешь. Не имеешь веры, но ты — царь? Нисколько не полезно для тебя царское достоинство. Однако, я не позабыл об обещании. Итак, «был зван Иисус на брак». Когда же Он прибыл, не имели вина. Говорит Ему Матерь Его: «вина нет у них. Иисус говорит Ей: что Мне и Тебе, Жено? еще не пришел час Мой». И сказав это, «Иисус говорит: наполните сосуды водою». И наполнили сосуды водой, и Он сделал воду вином (Ин. 2:2 и след.). Но зачем Он сказал: «наполните сосуды водою»? Разве Тот, Кто словом сотворил небо и положил основание земле, и создал все, что на них, Которого взор иссушает бездны, Которого трепещет и страшится вся тварь как небесных, так земных и преисподних, не мог словом наполнить сосуды? Но Он говорит: почерпните воды. Зачем? Я скажу: для того, чтобы, если они отрекнутся, то руки их, почерпнувшие воду, и плечи их, несшие воду, обличили бы их; тоже самое Он сделал и в отношении к Лазарю. Прежде прибытия на место Он говорит ученикам: «Лазарь, друг наш, уснул» (Ин. 11:11). Потом, когда пришли сестры Лазаря и говорят Ему, что Лазарь умер (ст. 21, 32), Он говорит им: «где вы положили его?» Они же говорят: «пойди и посмотри» (ст. 34). О, новые и необыкновенные дела! Незадолго Ты говорил ученикам, что Лазарь умер — и теперь говоришь: где положисте его? Заранее извещаешь Своих учеников о смерти его — и не знаешь места погребения? Он знал, но говорит из–за иудеев, так как они были неблагодарны, так что изречение: где положисте его? не было признаком неведения, как и в раю Он говорил Адаму: «Адам, где ты» (Быт. 3:9)? Разве же Он не знал, где тот был? Но, так как диавол говорил им, что «в день, в который вы вкусите» от древа «будете, как боги» (ст. 5), и те полагали, что они имеют быть богами, то по этой причине говорит ему Бог: «Адам, где ты» — после того как ты вкусил и остался человеком? Поэтому–то Бог говорил ему: «Адам, где ты?». Так Он сделал и в отношении к Лазарю. Приблизившись к гробнице, говорит иудеям: возьмите камень от гроба; и взяли. Говорит Ему сестра Лазаря: «Господи! уже смердит»; потому что он был «четыре дня, как он во гробе» (Ин. 11:39). И «Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон» (ст. 43); и он вышел, обязан повязками. Итак, разве Тот, Кто переставляет горы в глубины морей, не мог словом сдвинуть камень? Сокрушивший жало смерти, разрушивший двери ада не мог разорвать даже и повязок? И «говорит им: развяжите его» (ст. 44). Для чего? Для того, чтобы, если они отрекутся, руки их и глаза изобличили их. Поэтому Он сказал: «развяжите его». И во время брака Он сделал тоже самое, потому что сказал им: «наполните сосуды водою»; и они наполнили сосуды, и Он сделал воду вином. Потому–то Он отовсюду утвердил их, так как иудеи всегда были неблагодарны и бесстыдны. Желаете узнать, сколь многое доставил им Бог, и они оказались непомнящими? Узнайте; но, прошу, сосредоточьтесь, обращайте внимание на то, что говорится, так как я желаю доказать вам, что иудеи искони были неблагодарны. Семьдесят пять душ пришло в Египет, и потом сделалось шестьсот тысяч. Умер Иосиф и восстал у них другой царь, который не помнил об Иосифе; он же сильно притеснял сынов Израильских. Поэтому они возопили к Богу, говоря: Господи, Ты поклялся отцам нашим, что «дам семени вашему землю, текущую молоком и медом»; и теперь, Господи, вспомни о том завете, который Ты заключил с нашими отцами, и избавь нас от руки фараона, царя египетского, и от египетского рабства. Бог, конечно, услышал голос их и послал к ним Моисея. Но сосредоточьтесь, прошу. Бог говорит Моисею: возьми агнца беспорочного, однолетнего, перворожденного, и принеси в жертву, и кровью его каждый помажет дверь, для того, чтобы, когда придет ангел с извлеченным мечем и увидит, что кровью помазано то жилище, то отступил бы; если же увидит, что нет, то чтоб вошел и истребил всех. И сделал Моисей таким образом, и дал народу; и те, взяв, каждый помазал свои двери (Исх. 12). И пришел ангел с извлеченным мечем своим и видел кровь на дверях, и отступал; а где не видел, входил и истреблял всех. Все же это происходило не просто; но, так как мы имеем спасаться чрез кровь и древо, то поэтому Бог сказал, что каждый помажет кровью двери. Почему не сказал: помажь кровью стену? Потому что они не имели быть спасаемыми иначе, как чрез посредство древа. Итак, Моисей вывел их из Египта и привел их в пустыню, и они говорят Моисею: «разве нет гробов в Египте, что ты привел нас умирать в пустыне?» (Исх. 14:11)? Разве не хорошо было нам в Египте, когда «мы ели огурцы и дыни, и лук, и чеснок» (Числ. 11:5)? Видел ты неблагодарность? Сами говорили Богу, сами требовали: выведи нас из египетской земли, — и, придя в пустыню, проявили неблагодарность. Видел ты их неблагодарность? Но узнайте большее и особенное дело. Сорок лет они провели в пустыне; не увеличился их волос, ни ноготь; одежда их не загрязнилась, обувь их не износилась; они не трудились, не копали земли; не запрягали волов, не влекли плуга, не прорезывали борозд, не исторгали терновников, не бросали в землю семян и не выжидали дождя, не ожидали горячих лучей солнца, не ожидали времени жатвы, не точили серпа и не жали, не связывали колосьев и не поднимали, не вносили в гумно и не напрягались, не молотили, не очищали, не месили муки, не пекли и не делали хлебов, — ничего такого не было, однакож, они ели хлеб, возделанный не руками; им предлагалась трапеза без приготовления; по бесстрастию они подражали ангелам; естество позабыло о своей немощи. И после столь великих благодеяний они говорили Аарону: «сделай нам богов, которые бы шли перед нами, ибо с этим человеком, с Моисеем, который вывел нас из земли Египетской, не знаем, что сделалось» (Исх. 32:1); и совершили большое насилие против Аарона. Тот, видя, что они были жестокосерды и необрезанны, говорит им: снимите ваши золотые украшения и бросьте в огонь, и если что–либо выйдет, то это и будет богом. И вышло животное с воловьей головой. Здесь представь мне неблагодарного еретика, тунеядца иудея, говорящего, что Бог родил и испытал изменчивость. Погибший, несчастный и бедный, ты это думаешь относительно Бога? Но мы не так, — да не будет, — но что Отец родил Сына, один только одного только, Бог Бога, Совершенный Совершенного; вот — помышления христиан. Итак, ты, по-видимому, с любопытством исследующий горнее, скажи мне о касающемся тебя самого, если тебе кажется, что знаешь: каким образом, после того как были брошены в костер золотые украшения, вышло животное с воловьей головой? Медник не приготовлял, не было плавильщика: как же вышло животное с воловьей головой, — дерзаешь сказать? Если не знаешь того, что — внизу, то как же излишне любопытствуешь относительно горнего? Не разумея своего собственного, как излишне любопытствуешь относительно чуждого? Еще они приводят нам евангельский голос самого Сына, говорящего ученикам: «Я есмь лоза, а вы ветви», — «а Отец Мой — виноградарь» (Ин. 15:5, 1). Видишь, говорит иудей, что Он сотворил Сына? Если виноградарь не обработает виноградника, то последний не может быть полезным. И думают, что говорят нечто великое и отменное. Но, прошу, будьте внимательны. Я сказал неблагодарным иудеям; позволь, скажу и бесстыдным еретикам. Можешь ли ты сказать мне, неблагодарный и бесстыдный еретик, что виноградарь не питается от виноградной лозы? Побеждаю тебя твоим оружием. Итак, подобно тому как виноградарь обрабатывает виноградник, так и Отец произвел Своего Сына. Посмотрим же, кто от чего питается, виноградник от виноградаря, или виноградарь от виноградника. По твоему мнению, Отец имеет бытие от Сына, так как нет виноградаря, который не питается от своих дел. Что же? Сын питает Отца? Нет, да не будет, это — дело крайнего безумия. Лучше — говорить: подобно тому как виноградарь радуется по поводу виноградника, так и Отец радуется по причине Сына; Он не сказал, что Отец Мой сотворил Меня, но: Отец Мой делатель, потому что Он радовался по причине Сына. Ты разве не слышал, как Он говорил, что «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение» (Мф. 3:17), когда Сын стоял в иорданских волнах? Не сказал, что «Сей есть Сын Мой», Которого Я создал, или: Которого Я сотворил? Но сказал: «в Котором Мое благоволение». Ужели ты отвергаешь даже и этот голос? И опять говорит: «Я сошел с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца» (Ин. 6:38). Кому Он говорил? Конечно, иудеям; так как они говорили Ему: это — сын плотника, и взирали на Него, как на безбожника, то поэтому Он и сказал, что «Я сошел с небес», И так как они говорили, что Он — безбожник, то поэтому Он говорил им, что не пришел «чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца». Так как они, по–видимому, почитали Отца, а Его отвергали, то поэтому Он снисходил к их немощи, потому что каким образом был послан Тот, Кто везде находится, Кто все наполняет? Итак, видишь, что ради иудеев сказал, что «Я сошел с небес». Неужели Он сказал ради Себя Самого? Ведь ты не имеешь оправдания? Но они приводят нам и другое свидетельство, принадлежащее апостолу, который говорит: «один Бог Отец, из Которого все, и один Господь Иисус Христос, Которым все» (1 Кор. 8:6). Ты говоришь, что нет иного Бога, такого, как Отец? И я тебе говорю, что нет иного Господа, такого, как Сын. Что же мы спорим? Нет, да не будет! Поэтому посмотрим, с кем беседовал Павел, и ради кого это сказано. Но со тщанием обращайте внимание на мое слово. Так как эллины почитали многих богов, а иудеи допускали единоначалие, то для того, чтобы упразднить и многобожие, и единоначалие, он говорил: «ибо хотя и есть много богов и господ много, или на небе, или на земле, — но у нас один Бог Отец» (ст. 5–6). И сказав: един, он упразднил многобожие потому, что где — один, там нет многих; а сказав об Отце, упразднил единоначалие, потому что где — отец, там ясно, что — и сын. Итак, по этой причине он сказал: един Бог Отец, из Негоже вся, и един Господь Иисус Христос, Имже вся. Видишь, что Павел обращался к эллинам и иудеям; поэтому и сказал: «один Господь Иисус Христос, Которым все», так как все произошло чрез Сына, видимое и невидимое. И послушай, что говорит Иоанн: «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть» (Ин. 1:1–3). Видишь, что Он — Творец всяческих. Ужели ты дерзаешь доказать мне, что Сын считается вместе со всем сотворенным? Но, неблагодарные, доколе вы будете обходить Писания, собирая с них цветы, чтобы каким–нибудь образом сказать, что Сын — создание и тварь? Желаете узнать? Если они услышат о Сыне речь возвышенную или соответственную Божию достоинству, то приходят в неистовство; думают, что кто–либо ввергает в их уста навоз. Я хочу представить вам пример. Если кто сожигается немощию и сильными лихорадками и если он почувствует облегчение, то врачи приказывают обмазывать уста его медом; вот делают так, как приказывают врачи; но, когда о больном станут заботиться слуги, то он думает, что мед горек; и хотя присутствующие лица говорят: «это мед, господин, он прекрасен», убеждая больного, но все же в устах его мед кажется горьким, не потому, что мед горек, — ведь что слаще меда? — не в силу природных свойств меда, но вследствие немощи того, кто не принимает его в себя; точно так же происходит и с этими: если они услышат об Единосущном, то думают, что им дают пить горечь, и это происходит не вследствие слова того, кто говорит, но в силу немощного слуха того, кто не переносит слова. Отец называет Сыном; подобным образом — и апостолы, а они — тварью и созданием. Каким образом Он — тварь? Рождение и творение — одно и то же? Если всякий рождающий творит и всякий творящий рождает, то мы найдем, что все творения — сыны Божии; так как все произошло чрез Сына, то следовательно, Кто сотворил это, Тот и родил. Видишь, что творения — сыны Божии, соответственно тому, как ты говоришь? Доколе вы — останетесь неблагодарны? Скажите мне, каким образом почитается Сын? Тем — что Он называется Сыном? Называешься и ты. Но что? Богом? И ты. Но ты можешь сказать мне: Тот — Сын на деле, ты же по имени. Если — на деле, то, следовательно Он — Сын. Видишь, что уста твои обличают тебя? [Ни мало не тварь, вовсе не создание]. Тот — Сын по естеству, а ты по названию; Тот рожден от вечного Отца, а ты создан из подлежащего вещества. Это же мной сказано против иудеев и эллинов, и еретиков. Но мы прославим Отца и Сына и Святого Духа, во веки веков. Аминь.

ВЕСЬМА ПОЛЕЗНОЕ СЛОВО
о вере, и о законе природы, и о Святом Духе

«Все Писание богодухновенно и полезно» (2 Тим. 3:16), имея Духа истины началом и источником благочестия. От святого и поклоняемого Духа, как бы от некоторого богатого и плодотворного источника, текут все божественные потоки. И то, что постановляет закон, что пророчествуют пророки, что возвещают апостолы, все это поистине усвояется и приписывается Святому Духу: «все производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно» (1 Кор. 12:11). Поэтому блистают всякие красоты благочестия и сияют слова истины, и изливаются сокровища боговдохновенной мудрости: сокровища, не в земле скрывающиеся, но созерцаемые в глубине благочестия, сокровища, веселящие души, озаряющие мысли, обращающие вселенную, обогащающие всю нищету Адама. Подобно тому как, совлекши с себя первообразную красоту благочестия, он был низведен в большое уничижение, так чрез снисхождение Спасителя нашего, Бога — Слова, он обогащен. И свидетельствует Павел, в одном месте говоря следующим образом: «благодарю Бога потому что в Нем вы обогатились всем, всяким словом и всяким познанием» (1 Кор. 1:4–5). Принимающий Божие слово обогащается; не принимающий же Божия слова делается бедным. Также Иеремия свидетельствует, говоря: «и сказал я: это, может быть, бедняки, потому что не могут слушать слова [106] Господня» (Иер. 5:4). Но бедный злословится, а богатый величается, богатый словом истины, цветущий добродетелями плодоносного любомудрия, каков был Давид, говорящий: аз же, яко маслина плодовита, в дому Божии «я же — как маслина плодовитая в доме Божием» (Пс. 51:10) — плодоносная маслина, не листьями красующаяся, но отягченная плодами благочестия. Часто бывает, что душа, красующаяся ветвями и листьями, не приносит, однако, плода, подобно тому как Иеремия [107] говорил об Израиле: «Израиль — ветвистый виноград» (Ос. 10:1) — ветвистый, необильный плодами. Тот был именно таков; пророк же восторгается, говоря: «я же — как маслина плодовитая», не вовне цветущая, но отягченная внутренними плодами, в доме Божием плодоносная маслина, потому что не хорошо жительство вне дома Божия. Действительно, ты найдешь, что многие и вне слова истины блистают добрыми по-видимому делами, ты найдешь мужей сострадательных, милостивых, заботящихся о справедливости; но у дел нет никакого плода, так как (эти люди) не знали дела истины. И эти дела прекрасны, но должно, чтобы шло впереди дело высочайшее. Когда иудеи некогда говорили к Господу: «что нам делать, чтобы творить дела Божии?» (Ин. 6:28), Он ответил им: «вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал» (ст. 29). Смотри, как Он назвал веру делом. Итак, в одно время с тем, как поверишь, вместе с этим ты расцвел и делами, и не потому, что у тебя недостает дел, а потому, что вера сама по себе полна добрых дел. Дела бывают в отношении к людям и от людей, а вера — от людей в отношении к Богу; вера делает того, кто обращается, небесным гражданином; вера соделывает человека, сотворенного из земли, собеседником Божиим; ничто не бывает хорошим вне веры. Кажутся мне, братие, — чтоб мне воспользоваться некоторым подобием слова, — кажутся мне цветущие добрыми делами и неведевшие Бога благочестия похожими на останки мертвецов, хотя и прекрасно одетых, но неимеющих чувствования прекрасного. Что за польза в мертвой душе, омертвелой для Бога — Слова, но облеченной добрыми делами? Дела происходят, благодаря надежде на отплату и венцы. Если же ты не знаешь Подвигоположника, то за кого подвизаешься? Не должно, чтобы вера была лишена дел, для того, чтоб она не была поругаема; однакож, вера — выше дел. Подобно тому как у людей, заслуживающих имени человека, прежде всего необходимо, чтоб на первом месте шла жизнь и чтоб таким образом они питались (потому что пища сохраняет нашу жизнь), — точно также необходимо, чтобы впереди нашей жизни шла надежда на Христа и чтоб она потом была питаема и добрыми делами. Часто возможно жить тому, кто не питается, но неживущему невозможно питаться. Моисей постился сорок дней (Исх. 34:28), но, так как имел в себе самом живое слово, то недостаток в земном нисколько не повредил ему. Так бывает и относительно душевного состояния; должно, чтоб душа питалась делами, но надлежит, чтоб прежде дел была принимаема вера; ты не можешь представить человека — жившего и совершавшего дела справедливости без веры, а верного без дела я могу указать, что он и жил, и удостоен царства. Никто не жил без веры; разбойник же, уверовав только, был оправдан (Лк. 23:40–43). И не говори мне: он не имел времени жить праведно, потому что и я не оспариваю этого, но указываю на то, что вера сама по себе спасла. Если бы он с верой остался в живых и пренебрег делами, то лишился бы спасения. Рассматривается же теперь и расследуется то, что и вера сама по себе спасла, а дела сами по себе никогда не оправдывали совершителей. И желаем тщательно увидеть, что дела без веры не животворят? Имел доброе о себе свидетельство Корнилий из–за дел милостыни и молитв (Деян. 10); но он не знал Христа, веруя Богу, но еще не узнав Слова Божия. И так как дела были прекрасны и удивительны, то они были угодны Раздаятелю благ и любвеобильному Богу; но так как великий глаз правды и истинъг, нелицеприятный и праведный Судия видел, что хотя дела прекрасны, но мертвы, потому что не имеют веры, то послал божественного ангела, раздающего награды за дела, чтоб прекрасного борца увенчать верой; тот говорит ему: Корнилий, «молитвы твои и милостыни твои пришли на память пред Богом» (Деян. 10:4). Поэтому, если была услышана молитва, говорит он, и были приняты милостыни. то чего мне недостает для праведности? «Итак, пошли в Иоппию», говорит ангел, «и призови Симона, называемого Петром» (ст. 5), который, придя, «скажет тебе слова, которыми спасешься ты и весь дом твой» (ст. 6). Вот, дела не могли спасти. Если, благодаря тому, что возвещает Петр, спасается и сам Корнилий, и дом его, то Корнилий еще не имел спасения по причине дел, пока вера не водворилась в нем — рядом с его делами. Поэтому и Петр, блаженный и чтимый Христом апостол, придя из Иоппии и увидев Божию благодать, излитую на тех, которые тогда считались иноплеменниками, проникнув в Божие определение, говорит: «истинно познаю, что Бог нелицеприятен, но во всяком народе поступающий по правде приятен Ему» (Деян. 10:34–35). Не сказал: «во всяком народе поступающий по правде» спасается, но: приятен Ему, то есть, делается достойным того, чтоб быть принятым. Поэтому должно, чтоб вера блистала прежде дел и чтоб за верою следовали дела. И никто да не поносит веры из–за ее бесплодия, ни бесчестит дел из–за неверия. Сделайся плодоносной маслиной, но в доме Божием. Прекрасные дела выражают то, что разумеется под плодоносной маслиной, а слова: в доме Божием — указывают на веру. Какие же дела Божии? Все мы их знаем, если пожелаем совершать, и ничто не скрыто. То, что касается догматов, подвергается сомнению, а то, что касается дел, не скрыто, потому что природа диктует законы. Мы знаем от нас самих о том, что — прекрасно и что — дурно; Бог вложил в природу неписанный закон, озаряющий наши мысли. Никто пусть не говорит: я не прочитал закона, я не знаю того, что относится к закону, потому что, если ты отвергнешь общий закон, то закон природы изобличит тебя. Хочешь узнать, что Бог в природе утвердил законы, различающие что — хорошо и что — дурно? Спроси нашу обиходную жизнь о том, как все те, кто делает зло, уклоняются от наименования злыми; как именно, послушай: прелюбодей прелюбодействует, но краснеет от стыда, если его называют прелюбодеем. Скажи явному прелюбодею: прелюбодей! — и чему он, совершая это, радуется, о том слыша стыдится. Итак, если ты думаешь, что грех — нечто хорошее, то зачем избегаешь наименования? Скажи клятвопреступнику: клятвопреступник! — и наименование своих собственных дел он сочтет за оскорбление. Таким образом, сама природа вопиет, что дурное — чуждо дела Божия. А то, что сотворил Бог, прекрасно и очень прекрасно, до такой степени прекрасно, что, соприкасаясь со злом, краснеет от стыда пред пороком. Скажи целомудренному: целомудренный! — и каким делом он услаждается, не стыдится и пред названием его. Назови справедливого справедливым, — он и делом увенчивается, и названием украшается, потому что, хотя в силу совестливости он и откажется от имени, но в душе принимает похвалу. Размысли, сколь великий порок живет в мире и остается незаметным! И каким образом остается незаметным? Если ты будешь с точностью исследовать отдельные части, то не найдешь никакого порока, который являлся бы в своем собственном виде, — если он не возьмет себе взаймы вида у добродетели, то не показывается; и — каким образом, слушай: тот, кто лжет, лжет, не сознаваясь во лжи, но, подделываясь под истину, обманывает; тот, кто поступает несправедливо, не возвещает того, что есть, но представляется тем, что не есть, и тогда совершает несправедливость. Подобным образом коварный человек не показывает коварства, но надевает на себя личину дружбы, и совершает дурное дело; прелюбодей, не сознаваясь в преступном прелюбодействе, вторгается в жилище, но надевая на уста личину целомудрия, попирает божеские права. Видишь ли, что порок не имеет своего собственного лица? Подобным образом и клеветник, всякий раз как является в судилище, входит, не объявив того, что именно есть, но представив по виду свидетеля истины, своей ложью показывает свидетеля порока. Таким образом порок не имеет своего собственного лица, если не возьмет взаймы лица у добродетели. Поэтому Спаситель говорил: «придут к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» (Мф. 7:15). Но возвратимся к вопросу, подлежащему обсуждению.

2. Хочешь узнать, брат, какую силу имеет врожденный закон? Душа наша, хотя бы она погрязла в пороках, приветствует доброе имя. Часто многие властители, исполненные корыстолюбия и ни о чем другом не помышляющие, кроме грабежа и неправды, склоняются на просьбы некоторых, чтобы или облегчить бедняку належащую нужду, или уступить что–либо из долга, или не отомстить оскорбившим или вознамерившимся оскорбить. И пришедший, для того, чтобы прекрасно исполнить посольство пред мужем — могущественным и дурным, не тотчас начинает с истины; не говорит ему того, что он есть, но приписывает ему имя добродетели. [Или не знаешь, как всегда притворяются лица, хорошо исполняющие обязанности послов?]. Ты, говорит он, добродетельный муж; твое имя прославлено, все воспевают твои хорошие деяния; и многое таковое присоединяет для убеждения, чтобы склонить его похвалой и чтобы он уклонился от дурного дела. Смотри, как порок побеждается похвалами за добродетель. Ни один злой не желает называться злым, потому что приветствует то, что ей свойственно, хотя свободное решение и избирает противное. Итак, возлюбленные, сделаемся плодоносной маслиной, процветем и делами, и плодами, и листьями. Листья наши — речи, плоды — образ жизни. Пусть и слово твое будет честно, и образ жизни плодоносен, потому что у благочестивого человека нет даже и листа отвергнутого. «Лист его», говорит Давид, «не отпадет. И все, что он ни делает, будет благоуспешно» (Пс. 1:3). Но, о, чудо! Я размыслил о том, каким образом Адам нагой вышел из рая и каким образом Давид цветет в жилище Божием. Один вышел нагим по причине преступления, а другой, облекшись в добродетели, взывает: я Отче, «как маслина плодовитая» (Пс. 51:10). Ничто в такой степени не лишает нас оружия, как бесплодие; и ничто так не одевает нас, как плодородие чрез посредство добрых дел. Адам был сотворен, — повторим и еще сказанное, так как повторение хорошего укрепляет в душах учение. Подобно тому как окрашиваемая шерсть постоянно кладется в краски, для того чтобы краска глубже запечатлела на ней свои свойства, — так же нужно, чтобы и наши души непрерывно погружались в божественные слова, для того, чтобы было отмыто древнее поношение и чтобы мы облеклись в новую красоту. Та шерсть, всякий раз как примет краску, оставляет имя естества и принимает наименование краски; и уже не называешь ее более шерстью, но порфирой или багряницей, или зеленой материей, или чем–либо подобным, смотря по тому, какую красоту сообщила окрашенной шерсти краска. Итак, если краска изменяет имя естества, то естество Божие не изменяет ли человека, так что один и тот же до погружения в воду был в земном образе, после же погружения получил блестящий небесный образ? Итак, Адам был сотворен бедным из земли: Бог, взяв прах, образовал его. Но Адам не видел, каким образом он был сотворен, как я прежде сказал, так как не нужно было, чтобы он был свидетелем того, что происходило, для того, чтобы не стал превозноситься пред Богом. Если он, окруженный столь великим уничижением, превозносится и не знает Создателя, и отвергает Сотворившего, то в том случае, если бы он получил нечто превышающее его природу, кто вместил бы безмерность его высокомерия? Поэтому Бог, сотворив человека, вложил в творение и великие силы, и многое, свидетельствующее об его уничижении, чтобы чрез лежащую в нем силу встречала себе удивление благодать Художника, а чрез уничижение прекращалось человеческое высокомерие. Дал ему говорящий язык, прославляющий Бога, воспевающий божественное, изъясняющий красоты творения. Рассуждает о небе и земле небольшой кусочек плоти — язык, не имеющий меры даже и двух пальцев; и что я говорю: пальцев? Даже и края ногтя; но и этот небольшой и ничтожный кончик говорит о небе и земле. И чтобы не подумал, что он — некоторая великая вещь, и чтобы не превозносился превыше своего естества, он часто подвергался и опухолям, и ранам, дабы знал, что, будучи смертным, говорит о вечных и бессмертных предметах, и был приведен к разумению, какая сила у того, что возвещается, и какая немощь у возвещающего. Он дал ему глаз — это маленькое зерно, так как то, что видит, есть средина. самая средняя часть зрачка; и, однако, с помощью этого маленького зерна он созерцает всю тварь. И для того, чтобы он, обхватывая своим взором всю тварь, не превозносился, часто происходит помутнение зрения и глазные болезни, и нагноения в глазах, и слезы, и подобное, — это для того, чтобы он узнавал себя самого, благодаря своей немощи, а за творение прославил Художника. Он дал ему мыслящее сердце, корень рассуждений. источник помышлений; но в этих самых местах образовал и внутренности, которые наполняются нечистотами и всякой другой мерзостью и чрез посредство которых человек ест, — чтоб, всякий раз как сердце станет превозноситься, чрево удержало его, так что и чрево, и нечистота необходимы для воспитательного руководства. Если человек, нося нечистоту, дерзает проявлять наглость и не просто обнаруживать наглость, но даже против Бога, подобно тому как осмелился сказать один варварский царь: «выше звезд вознесу престол мой и буду подобен Вышнему» (Ис. 14:13–14); если, нося столь великую нечистоту и мерзость, так говорит, то, если бы он был совершенно свободен от этой немощи и ничтожества, кто мог бы стерпеть его — превозносящегося? Поэтому великий Исаия [108] говорит высокомерным: «что гордится земля и пепел» (Сир. 10:9)? Но снова возвратимся к вопросу, подлежащему обсуждению. Бог создал человека из праха; но человек не видел, каким образом он произошел, поэтому и не знал своего ничтожества: Бог, как я прежде сказал, не сотворил души рожденной прежде тела, чтобы она не видела творения. Однакож, так как он совершенно не знает, из какого он явился уничижения и — что Творец создал его из земли, Он возвращает его в землю, из которой взят, чтобы, снова опытом узнав свою немощь, он узнал и о древнем благодеянии и о будущем человеколюбии, потому что, когда он был сотворен. он не видел, что произошел из земли. Обрати тщательное внимание, из опасения, чтоб мысль не ускользнула от тебя. Когда был творим Адам, то он не видел, что возник из земли; но, когда он пробуждается в воскресении, то знает, что пробуждается, совлекши с себя прах, потому что хотя мертвый и не видит самого себя, но видит того, кто умер прежде него. Мы видим умерших и разрешившихся в прах, и чрез то, что видим, воспитываемся. Не видел ли ты часто наглых и высокомерных мужей, как уничиженны и кротки бывают они, умирая? Возвещается смерть, и сердце всех трепещет, гордость всех низвергается; и мы любомудрствуем около гробниц, — когда увидим обнаженные кости, и когда поразмыслим о человеческом естестве, изъеденном и разрушившемся, то тотчас любомудрствуем друг с другом: вот чем мы делаемся и куда удаляемся! Так мы говорим, а вышли из могил — и забыли про уничижение. При могиле каждый говорит своему ближнему приблизительно следующим образом: о, несчастие! о, жалкая наша жизнь! Смотри, чем мы становимся. И однако, — хотя и говорим это, — совершаем некоторые хищения, и кричим, и памятозлобствуем. Каждый прямо так рассуждает, как будто он намерен совершенно отречься от порока; внутри словами рассуждает, а вовне делами противится Богу. Поэтому Бог устроил, чтобы всюду были сооружены гробницы, напоминающие нам о нашей собственной немощи; вследствие этого всякий город, всякое селение пред входами в них имеет могилы. Иной спешит войти в царствующий город, цветущий богатством и могуществом и остальными достоинствами; и прежде чем увидит то, что воображает, сначала видит то, чем сам он делается. Гробницы пред городами, могилы пред полями; всюду наука о нашем уничижении лежит пред глазами, мы научаемся прежде всего тому, во что, наконец, разрешаемся, и тогда уже видны внутренние образы; и не только это, но, и намереваясь входить часто в общение с жизнью, научаемся крайнему уничижению естества. Часто муж, после того как желает взять женщину, диктует пишущему законы относящиеся к приданому дары. Еще не произошло соединения, и тотчас вписывается смерть; еще не насладился сожительством и браком, и тотчас определяет для себя смерть; еще не увидел супруги, и наперед уже полагает пред собой жребий смерти как против себя самого, так и против той, и пишет так: если же умрет муж прежде жены, если жена — прежде мужа, то должно быть то и то. Таким образом, древние законы всегда для всех утвердили напоминания об естестве; и не только относительно существующего и живущего полагаются жребии смерти, но и касательно того, что еще не произошло. Что именно говорит? Если же имеющее родиться дитя умрет… Еще нет плода, и уже произнесено мнение. Далее, и в завещаниях обнаруживает понимание естества; а если испытает что–либо из случающегося с человеком или если умрет жена, то забывает о том, что писал, и произносит другие трагические слова: и это, говорит, надлежало мне испытать? Ожидал ли я, что перенесу это и лишусь супруги? Что же? Ты забыл о том, что написал? Когда дела еще не наступили, то ты понимал границы естества; когда же подвергся страданиям, то позабыл о законах естества? Это говорится для вразумления всех, для того, чтоб все всё случающееся переносили благородно, чтобы не думали, что Божии определения — наказание. Не любомудрствуй, когда еще нет бедствий; но — тогда, когда окажешься застигнутым страданиями, обнаружь величие души; когда печалишься, вспомни слова, которыми утешаешь печалящегося. Какие произносим слова в отношении к печалящимся? Не так ли рассуждаем с ними: эти несчастья — человеческий удел; ты не один только терпишь это несчастье, не один только перенес насилие со стороны смерти; это переносят и цари, часто испытывали это бедствие и правители, испытывают его и владетели; пойми свое естество; ты — человек; вместе со всеми и сам ты имеешь общие законы природы?..

3. Это и больше этого говоришь ты, когда утешаешь другого. Или в самом деле ты — благородный учитель других, а в отношении к себе самому даже не — жалкий ученик? Свойство великой и благородной души — любомудрствование среди самого разгара бедствий. Если кто может при каждом несчастии или печали, или потере говорить: Ты, Господи, праведен и приговоры Твои — правы, то он терпит потерю, как человек, но увенчивается, как боголюбец. Жизнь, братья, преисполнена большой трудности, и непременно должно и праведному и неправедному, и благочестивому и нечестивому страдать. Но велико различие: иное значит — быть наказываему, в качестве домашнего человека, и иное — быть бичуему, в качестве чужого. Получает удары сын, получает удары и слуга; но один, как впавший в грех раб, а другой, как свободный и как сын, нуждающийся во взыскании с него; эти удары не производят равной почести. Если благочестивый потерпит то, что терпит нечестивый, то он не делается равночестным с нечестивым; но этому (т. е. благочестивому) наказание вменяется в скорбь и испытание, а нечестивому в бичевание и наказание. Поэтому, зная о таких затруднительных положениях, блаженный Давид говорит о праведных: «много скорбей у праведных» (Пс. 33:20). Но смотри на то, что присоединяется: «и от всех их избавит их Господь» (ст. 20). Еще не сказал о скорби, а показал исцеление. О противоположных же людях говорит: «много наказаний грешному» (Пс. 31:10), и ничто не присоединяется им; между тем «много скорбей у праведных, и от всех их» Господь избавит их. Но кто–либо, слыша это, да не отчаивается в самом себе и да не говорит: итак, если я получаю удары, как грешник, не имея надежды, то наказание это для меня — бесплодно. Теперь Писание назвало грешника, не совершенно чуждого благочестия, но страдающего, до некоторой степени благочестивого, но падающего в человеческих делах. Ведь Бог милостив к грешникам, все Писание полно залогов Божия человеколюбия. Оно говорит: «живу Я! говорит Господь», не хочу «смерти грешному, но чтобы он обратился и был жив» (Иез. 18:3, 23). Бог клянется, не потому, что не доверяет Себе, но выводя наше неверие в состояние веры. Поэтому всякий человек, испытываемый скорбями, пусть говорит: праведен Ты, Господи, и правы Твои приговоры, — и вместе с этим он обнаружит благородную душу, и не нарушит благочестия. Таков, напр., был блаженный Иов, который вел борьбу против всяких страданий, победил все диавольские ужасы, ослабил все диавольское неистовство, твердостью своего образа мыслей сокрушил диавольские волны, всего одновременно лишился и не отрекся от Господа всех. Но его воинские подвиги будут изложены в особой речи, так как поистине они требуют особого времени для их исследования, чтобы мимолетностью своих речей нам не оскорбить его подвигов; будем, однакож, иметь пред глазами то, что именно сказал тот благоразумный муж и великий подвижник. Он налагает на сказанное печать; лишенный всего он не отвергся благочестия. но говорит: «Господь дал, Господь взял, как Господу угодно, так и было» (Иов. 1:21). Прекрасно сказал — «угодно»: уступает достоинству, не любопытствует напрасно относительно управления; не сказал, как мы говорим: почему молодые умирают, а старики остаются? Какое это управление? Старик сильно желает смерти, имея расслабленную плоть и терпя недостаток в деньгах и во всяком ином утешении; но не получает исполнения желания; а отрок обладающий милой красотой, вожделенный для своих родителей, похищается безвременно? Научись не расследовать таковое, научись говорить: «судьбы Твои — бездна великая» (Пс. 35:7); научись говорить: «праведен Ты, Господи, и справедливы суды Твои» (Пс. 118:137); научись говорить: «как Господу угодно, так и было», познай достоинство Божие, чтобы познать благочестие. Но так как слово вторглось в славу Святого Духа, то скажем что–либо из догматов для нашей безопасности и утверждения. Подобно тому как Иов, сказав: «как Господу угодно», показал достоинство и господство, — так и апостолы, показывая Господнее достоинство Святого Духа, говорят: изволися Святому Духу ничтоже возложити вам, разве нуждных сих Ибо «угодно Святому Духу не возлагать на вас» ничего, «кроме сего необходимого» (Деян. 15:28). «Угодно Святому Духу». Если Он — подчинен, то почему «угодно» Ему? Если Дух — под властью законов и служит, то каким образом подчиненному угодно? Не то ли, что угодно царю, это и бывает, а не то, что приходит на ум подчиненным? «Как Господу угодно», говорит Иов. «Угодно Святому Духу», говорят апостолы. Выражение достоинства в том и другом случаях равноценно, так как слава царства — неразделима. Но порочность еретиков снова находит лазейку. Они говорят: апостолы, так как они сказали: «угодно Святому Духу», а затем присоединили: и нам, разве имеют поэтому достоинство божества? Об этом должно заботиться, чтобы не вложить яда своего неверия в неопытные души, чтобы не влить еретического нечестия в уши невинных. Они часто с важностью говорят так: брат, говорят, ничто из сказанного пусть не изумляет тебя! Называет тебя как бы братом, и — как врага — умерщвляет. Не удивляйся, говорит, если апостолы сказали о Святом Духе: «угодно Святому Духу»; но смотри и на то, что присоединяется: «угодно Святому Духу и нам», угодно апостолам. Разве апостолы — боги? Разве они имеют Божие достоинство? Всякий раз как еретик говорит это, мы вынесем стрелы из святого Писания, потому что «изощренны стрелы сильного» (Пс. 119:4), посылаемые в сердце врагов царя. Итак, что должно сказать к нему? Если соединение апостолов со Святым Духом уменьшает достоинство Духа, то, следовательно, и соединение Моисея с Богом уменьшает достоинство Божие. Для примера я скажу: если ты не сочтешь великим изречения: изволися Святому Духу, вследствие того, что присоединены и апостолы, то, следовательно, не будешь в состоянии называть великой даже и веру в Бога, вследствие соединения Моисея с Богом, так как Писание говорит: «народ поверил Господу и Моисею» (Исх. 14:31). Но мы вынесем и другую стрелу: если присоединенная слава апостолов уничтожает достоинство Духа, то оскорбляет Бога и уменьшает Его достоинство присоединение к имени Божию имени Самуила, так как написано: «и пришел народ в страх от Господа и Самуила» (1 Цар. 12:18). В свою очередь, принесем и иную — третью стрелу против нечестия. Если умаляет достоинство и божескую власть Духа Святого соединение с Духом апостолов, то умаляет достоинство Божие и Гедеон, имя которого присоединено к имени Божию, так как весь народ, воюя, воскликнул: «меч Господа и Гедеона!» (Суд. 7:20). Итак, подобно тому как Моисей соединен с Богом, не как равночестный Богу, но как служитель Божий, и Самуил — с Богом, не как равночестный, но как пророк, и Гедеон — с Богом, не как равночестный, но как военный вождь, так и апостолы — с Духом, как проповедники Евангелия. Поэтому познай достоинство и не оскорбляй чести Духа; познай боговдохновенное богословие Святой Троицы, Отца и Сына, и Святаго Духа. Это — несозданное естество, истинное достоинство, нераздельное царство, неделимая часть, неразрывная надежда, непостижимая слава Отца и Сына, и Святого Духа, Которому подобает всякая слава, честь и поклонение во веки веков. Аминь.

О Святой и Единосущной Троице

ИЗОЩРЯЮЩИЕ свои языки против Святой и Единосущной Троицы, и беснующиеся, и замышляющие ниспровержение достоинства Единородного Сына и Святого Духа изобличаются самим Святым Духом, говорившим чрез святых пророков, и Словом, которое возвестило о Своем пришествии во плоти, бывшем ради нас от святой Девы, и неизреченном, и чуждом изменении, вследствие Его достоинств. Будут же изобличены они окончательно в день праведного суда Его, когда Он снова придет с неба, чтобы прославиться во святых Своих и явиться дивным в тех, кто сохранил Его веру неизменно. Но, о, возлюбленные, ученики ариан и одержимые безумием македониан осмелились говорить о Боге великом и Боге малом и созданном, привнося к нам эллинизм. Тем свойственно поклоняться твари и одного из своих богов считать великим, а другого умалять. Если недостает чего–либо Сыну, или Духу, то это не — Бог. Павел, порицая их в послании к Римлянам, говорит: «поклонялись и служили твари вместо Творца, Который благословен» над всеми Бог (Рим. 1:25). Если же кланяются твари, называя Сына и Духа тварью, то они — прокляты согласно словам Моисея: проклят всякий, покланяющийся твари и созданию (Втор. 27:15). Мы же поклоняемся не твари, но несозданной Троице, непреложной, неизменной и единосущной, не имеющей ничего привведенного или рабского, или достигшего бытия вследствие приращения, как бы такого, что прежде не существовало, а явилось после. Смотри у меня на свидетельства Святой и Единосущной Троицы и почитай Ее право, чтобы тебе не погибнуть. «И сказал», говорит (Писание), Бог: «сотворим человека по образу Нашему и по подобию» (Быт. 1:26). Итак, скажи мне, с кем Бог советуется? С ангелами, говорит. Но ангелы не имеют образа Божия; говорит же к творящему вместе с Ним Сыну и Святому Духу. И чтобы ты поверил, что это — истинно, послушай, что говорит псалмопевец: «Словом Господним небеса утверждены и Духом уст Его вся сила их» (Пс. 32:6). Но тебе не безызвестно, что Слово — Сын, потому что Иоанн Богослов говорит: «и Слово было Бог» (Ин. 1:1); и о Духе: «Бог есть Дух» (Ин. 4:24). Итак, говорит Бог Отец к Богу Сыну и к Богу Духу Святому: «сотворим человека по образу Нашему». И не сказал: Моему и вашему, ни: Моему и твоему. Указывая же, что образ Святой Троицы — один, (Писание) говорит: «и сотворил Бог человека, по образу Божию сотворил его» (Быт. 1:27). Как и Павел взывает о Сыне: «Сей, будучи сияние славы и образ ипостаси» (Евр. 1:3). И опять в другом месте Писание говорит: «приидите, и сойдя смешаем язык их» (Быт. 11:7). Словом «приидите» зовет равных по чести. Если бы повелел ангелам, то не сказал бы: «приидите», а повелительно: идите. Обращай же, прошу, внимание на голос Отца, призывающий Сына и Духа. Если бы сказано это было к одному только, то Он сказал бы: прииди, «и сойдя смешаем язык их», слово же: приидите — голос одного к некоторым двум равночестным. Послушай же и блаженного Иова, который ясно указывает на нераздельную Троицу, так как он говорит: «жив Бог, судивший мне так, и Вседержитель, огорчивший душу мою, и дух Божий в ноздрях моих» (Иов. 27:2–3). Назвавши Господа и Вседержителя, и Духа Божия, он возвестил Единосущную Троицу. Заметь и песнь серафимов, взывающих трижды: «свят, свят, свят» (Ис. 6:3). Они не говорят только однажды: свят, и не говорят дважды: свят, свят, и не четырежды, и не говорят: святы, святы, святы, чтобы многоименность не ввела нас в многобожие, но об одном только, но трижды: «свят, свят, свят», так как чрез это они указывают на единое и равное славословие Отца и Сына, и Святого Духа. Послушай и пророка, который снова говорит: «Дух Господень говорит во мне, и слово Его на языке у меня» (2 Цар. 23:2). Прежде показано, что Бог бе Слово. Сказав же о Духе Господнем и Слове и Господе, он возвещает нераздельную Троицу. Смотри и на трех отроков в пещи, к славословию Бога призывающих все твари и создания, солнце, луну, звезды, небеса, ангелов, силы, людей, духов, всю тварь — видимую и невидимую, духовную; и нигде они не исчислили Сына или Духа Святого между тварями. Ты, конечно, скажешь: они не знали о Духе или Сыне, так как были иудеями; но тебя тотчас изобличает само Писание: четвертый был, говорит Писание, как подобие Сына Божия (Дан. 3:92). О Святом же Духе говорит: «возбудил Бог Святым Духом молодого юношу [109], но имени Даниила» (Дан. 13:45). А также и во многих других местах в Ветхом Завете был предвозвещен Дух Святый. Итак, они знали, что Отец и Сын, и Святый Дух — одного божества и силы; знали же и призывать то, что служило Богу, к славословию божества. А чтобы ты узнал, что в Троице нет места ничему сотворенному или привводному, это показывал Павел, поставивший впереди Отца, а в другом месте — Святого Духа, потому что он так говорил: «один Бог Отец, из Которого все, и мы для Него, и один Господь Иисус Христос, Которым все, и мы Им» (1 Кор. 8:6), и един Дух Святый. Опять же говорит: «дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же; и действия различны, а Бог один и тот же, производящий все во всех. Все же сие производит один и тот же Дух, разделяя каждому особо, как Ему угодно» (1 Кор. 12:4–6, 11), а не как приказывается. Когда же Сын крестился, Отец свидетельствовал с неба, Дух же Святый в виде голубя нисшел на равночестного (Мф. 3:16–17). Чрез все это мы научаемся усматривать единое царское достоинство нераздельной Троицы. Сам же Бог — Слово, ради нас воистинну воплотившийся, намереваясь возвратиться туда, откуда Он и не был разлучен, говорит святым Своим апостолам: «идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа» (Мф. 28:19). Мы запечатлены, но печать Святой Троицы — едина, едино крещение. Итак, каким образом ты осмеливаешъся отчуждить от Отческой сущности Сына или Святого Духа? Если бы Они были чужды, то не исчислялись бы при крещении вместе с Отцом. На каком основании, согласно с твоим словом, о, богоборец, Сын или Дух — берутся вместе с Отцом, если они созданы? Если одно только имя Отца могло спасти крещающегося, то зачем вместе с Ним берутся творения, как будто бы один только Отец был не в состоянии спасти? Да не будет! Итак, если ты проповедуешь о немощи Отца, избегая того, что — единосущно, то будешь вынужден самой истиной вместе с нами исповедовать Троицу — несозданную и единосущную, и всемогущую. Но ты скажешь мне, что об Отце написано: «Тебя Единого Истинного Бога» (Ин. 17:3). Но и «Слово было Бог» (Ин. 1:1). И каким, следовательно, образом Оно равно Отцу, когда изречение об Отце: «Тебя Единого Истинного Бога» показало, что Сын не естественный, а усыновленный Бог? Итак, что же, воюющий против своего собственного спасения? Так как написано, как говорит Иоанн об Отце, что Бог есть свет, а о Сыне, что «был Свет истинный», то ужели вследствие этого ты дерзаешь говорить, что Отец меньший, потому что не присоединено: Свет истинный, но только о Сыне сказано: «был Свет истинный»? Подобно тому как ты не дерзаешь умалить Отца из–за неприсоединения слова: истинный, точно так же, слыша об Отце: «Тебя единого истинного Бога», а о Сыне: Бог только, не дерзни умалить Сына из–за противопоставления имен — об Отце: Бог истинный, о Сыне: Бог, в свою очередь — о Сыне: «был Свет истинный», об Отце же: свет только. Итак, как не должно дерзать говорить об Отце, что Он не Свет истинный, и о Сыне, что Он не Бог истинный, потому что Сам Он сказал: «Я есмь истина» (Ин. 14:6), так и о Духе Святом, потому что Он — Дух истины. Чрез посредство этих свидетельств учись почитать нераздельную Троицу: «все, что имеет Отец, есть Мое» (Ин. 16:15), сказал Единородный Бог, сущий в лоне Отца. Моисей говорит: «Сущий послал меня» (Исх. 3:14). Сущий — Отец, Сущий — Сын, Сущий — у Сущего, безначально и безвременно рожденный. Все имеет Отец, Он — поистине жизнь и бессмертие, и свет, и всемогущий, и Бог, и Господь; это же имеет и Сын. «Я есмь», говорит Он, «истина и жизнь» (Ин. 14:6); и: «был свет истинный» (Ин. 1:9); и: «Слово было Бог» (1 :1). Так же и апостол Фома говорит: «Господь мой и Бог мой» (Ин. 20:28), подобно тому как и псалмопевец говорит: «Бога искал я руками моими и не обманулся» (Пс. 76:2). Фома в неверии осязал Слово и не обманулся, верой исповедав Его Господом и Богом. Да, говорит он [110]: называю Сына Божия Богом, но не безначальным, а сотворенным; следовательно, и рабом. И каким образом? «Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Флп. 2:6–7). Итак, если Он — раб, потому что всякая тварь — рабская, то каким образом, будучи рабом, принял зрак раба! Как же Себе умалил, если не был совершенным Богом? Принял то, чего не имел, оставшись тем, чем был; не сделался тем, чем был, но, сый во образе Божии, по человеколюбию, не потерпев изменения, принял зрак раба. Если же ты не желаешь исповедовать Его безначальным, то, следовательно, было время, когда Сына не было? Да, говорит. Итак, смотри, я говорю согласно с твоею речью: было время, когда Отца не было, потому что не имеющий сына не называется отцом. И Отец возымел начало отчего бытия, потому что отец узнается, благодаря сыну. Итак, разве было время, когда и Отец сам был сыном другого отца? О, сколь великое богохульство! Думая, что почитаешь Отца совершенно, ты обнаруживаешь в отношении к Нему нечестие. Итак, если Сын сам сотворил времена и сроки [потому что «Все чрез Него начало быть» (Ин. 1:3)], то каким образом осмеливаемся говорить, что было время, когда Сына не было? По твоему слову, время — больше, чем Бог–Слово, так как то, что прежде, по необходимости — и больше.

2. Но хочешь ли узнать, что Сын — совечен Отцу? Исаия говорит: «Я Бог первый и Я последний, прежде Меня не было иного Бога и после Меня не будет» (Ис. 44:6; 43:10). Итак, если ты говоришь, что Сын — позже Отца, то каким образом Отец говорит, что «после Меня не будет» иного Бога? Если же ты поймешь это о Сыне, то каким образом Он говорит: «прежде Меня не было иного Бога»? Чрез это усматривай, что Сын — совечен Отцу. Слушай же свидетельства, произнесенные о Сыне, и избегай бесчестить Его: «пролил Господь дождем огонь от Господа», и огонь на Содом (Быт. 19:24). Господом называет Отца, Господом — Сына, Господом — Святого Духа, так как говорит: «Господь есть Дух» (2 Кор. 3:17); и не сказал: Господь меньший возле Господа великого. И Моисей говорит: «и да поклонятся Ему все ангелы [111] Божии» (Втор. 32:43); ангел же творению не поклоняется. И чтобы ты понял, что это сказано о Сыне, послушай, что говорит Павел: «когда вводит Первородного во вселенную, говорит: и да поклонятся Ему все Ангелы Божии» (Евр. 1:6). А также и Давид взывал: «сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих» (Пс. 109:1). И не сказал: Господь Господа моего; но сказал: «Господь Господу моему». «Се», говорит Исаия, «Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7:14; Мф. 1:23), «что значит: с нами Бог» (Мф. 1:23). Да, называю Его Сыном, однакож, подчиненным и меньшим Отца. Снова изобличает тебя Исаия, говоря, что «младенец родился нам — Сын дан нам, и нарекут имя Ему: Великого совета Ангел, Чудный Советник, Бог крепкий, Властелин, Князь мира, Отец вечности» (Ис. 9:6). Пророк провозглашает Властелином, Богом крепким; а ты называешь Его подчиненным? Тот называет Великого совета Ангелом; а ты называешь малым? Смотри же, прошу, что о Нем взывает также и Иеремия: «Сей есть Бог наш, и никто другой не сравнится с Ним» (Варух. 3:36). Об Отце речь или о Сыне? Об Отце, говорит он. Отец воплотился или Сын? Сын. А по твоему слову, воплотился Отец. Но теперь я вижу, согласно со словом пророка, что — Сын, Который «и обращался между людьми» (ст. 38). Да, Господь воплотился, а Отец остался бесплотным. Убедись же, о, неразумный, что он о Сыне говорит, следующими словами: «Сей есть Бог наш, и никто другой не сравнится с Ним. Он нашел все пути премудрости и даровал ее рабу Своему Иакову и возлюбленному Своему Израилю. После того Он явился на земле и обращался между людьми» (ст. 36–38). Видишь ли Его и Законоположником? Ведь если Он сам «нашел все пути премудрости и даровал ее рабу Своему Иакову и возлюбленному Своему Израилю», то Он Сам есть и Явившийся Моисею, и Давший закон. Откуда это ясно? Послушай, что говорит пророк: завещаю вам завет нов, не по завету, его же завещах отцем вашим «Я заключу» с вами «новый завет, не такой завет, какой заключил с отцами» вашими, «когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом» (Иер. 31:31–33). Видишь, что сам Он — Законодатель ветхого и нового завета? Что Он сам законополагает новый завет, и ты не усумнишься. «И ты, Вифлеем, дом Ефрафов, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет Мне старейшина, Которого происхождение из начала, от дней вечных» и Он «упасет народ Мой, Израиля» (Мих. 5:2; Мф. 2:6). Ты видишь — один народ Отца и Сына. Сын говорит: «буду им Богом, а они будут Моим народом». Отец говорит о Христе: «упасет народ Мой, Исраиля». Замечай единое царское достоинство Отца и Сына. А то, что после этого слышишь от Него, говорящего уничиженное, после того как Он по Своему благоволению воплотился и уничижил Себя ради человеческого спасения, это понимай соответственно Божию достоинству: «потому что буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3:6). Если к апостолам, видевшим Его чудеса и во имя Его исцелявшим всякую болезнь, Он говорил: «многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить» (Ин. 16:12), то что — к иудею, гораздо более тупоумному? Если, когда Он сказал: «прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин. 8:58), они взяли в руки камни, чтобы побить Его ими, то как они снизошли бы выслушать, если бы Он сказал им что–либо возвышенное? Кто–либо мог бы найти, что таким образом и в ветхом завете многое говорится об Отце приспособительно к тупоумию слушателей, как то: «те семь, — это очи Господа, которые объемлют взором всю землю» (Зах. 4:10); и: «в тени крыл Твоих укрой меня» (Пс. 16:8); и: «Восстань, что спишь, Господи» (Пс. 43:24); и: «если не обратитесь, то Он оружие Свое изощрит, лук Свой Он натянул и приготовил его, стрелы Свои сделал для сожигаемых» (Пс. 7:14). Каким же образом? Божество ни окрыленно, ни одержимо сном, нет у Бога и меча, или лука, или стрел, — Божество бестелесно. Но пророк угрожает этим, желая возбудить тупоумие слушателей. Так и Бог — Слово, ради нас воплотившийся, подражая Своему Отцу, говорит уничиженное, обращая взоры на наше спасение. После того как думали, что Он — противник Богу, говоря, что «не от Бога Этот Человек» (Ин. 9:16); и: «не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом» (Ин. 10:33), и желали побить Его камнями по той причине, что Он не только разорял субботу, но — что Отцом Своим называл Бога, делая Себя равным Богу, также и по той, что они не вмещали возвышенного и достойного Его божества, — Он начинает говорить уничиженное, всячески показывая, что Он — не противник Богу. «Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я иду к пославшему Меня Отцу; ибо Отец Мой более Меня» (Ин. 14:28). Когда Он делал Себя равным Отцу, то они замышляли побить Его камнями. Если же это не так, то ты будешь вынужден хвалить иудеев за то, что они справедливо распяли Его, как противника Богу, потому что тот, кто делает себя равным Богу и Отцу, а на самом деле не таков, есть противник Богу. Следовательно, наконец, лжет Павел, говоря: «не почитал хищением быть равным Богу» (Флп. 2:6). Что же есть Спаситель, — сообразно с чем Он не воплотился? Таким образом в изречении: «восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Ин. 20:17) иначе называет Свое, сообразно с естеством, и иначе наше, сообразно с благодатью и усыновлением, иначе Свое, как по собственному благоволению и по созданному восприятию и иначе наше, как творений. Если же ты сомневаешься в этом, то Он мог сказать: Отцу нашему и вашему. Почему Он отделил Себя, если не для того, чтобы научить нас этому богоприличному мнению? Видишь, говорит [112], каким образом Он нуждается в помощи Отца, говоря: «Душа Моя теперь возмутилась; и что Мне сказать? Отче! избавь Меня от часа сего!» (Ин. 12:27). Худо читаешь: сказал: «Душа Моя теперь возмутилась», и, таким образом разлучив одно от другого, присоединил слова: «что Мне сказать? Отче! избавь Меня от часа сего! Но на сей час Я и пришел» (ст. 27). Чрез изречение: «Но на сей час Я и пришел» Он показал, что не избегал спасительной смерти. «Очень желал Я есть с вами сию пасху», говорит Он (Лк. 22:15). «Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). Разве он ужасается смерти, или не добровольно идет на страдание, — Он, сказавший: «Сыну Человеческому много должно пострадать, и быть убиту, и в третий день воскреснуть» (Мк. 8:31), — сказавший: «разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин. 2:19), — сказавший: «имею власть отдать жизнь Мою и власть имею опять принять ее» (Ин. 10:17–18), и: «никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее» и Я опять приму ее (ст. 18), — упрекнувший Петра, которого за немного времени прежде счел блаженным за его слово: «Ты Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 16:16), а после того как Петр счел страдание недостойным Его, то услышал от Господа: «отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн! потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое» (ст. 23), — вознамерившийся взойти в Иерусалим, чтобы чрез Свое страдание всем доставить спасение, — предвозвестивший чрез пророков даже и образ Своего страдания: чрез Иеремию: «составляют замыслы против меня, говоря: приидите и вложим древо в хлеб его и истребим его от земли живых» (Иер. 11:19), — знаменуя крест; а чрез Давида: «дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс. 68:22); и: «пронзили руки мои и ноги мои, делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий» (Пс. 21:17, 19); и чрез Исаию: «Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания» (Ис. 50:6)? Итак, знаешь, что все это совершилось на кресте. Пилатом Он был бит, рабом был заушен, беззаконными оплеван, воинами был пригвожден гвоздями на кресте, при чем они разделяли Его одежды и бросали жребий. Чрез многое предзнаменовавший Свое страдание, каким образом Он избегает его теперь? Для чего же Он говорит: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия» (Мф. 26:39)? Диавол не знал, кто Он был. Видя, что терпит жажду, голод, утомляется, видя и остальные действия Его домостроительства, подумал, что Он — простой человек, а видя Его божеские чудеса, догадывался, что Он — Бог; следовательно, усомнился относительно Его, не зная Его. Если бы он точно знал, что был Бог, то не дерзнул бы подойти к Нему, как говорит и Павел: «ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы» (1 Кор. 2:8). Итак, Господь прикрывает Себя робостью, привлекая того к Себе, чтобы он, придя к Нему, как к человеку, был обращен Им в бегство, и чтобы были искуплены все пленники. которые задерживались им. Подобно тому как какой–либо царь, намереваясь сразиться с каким–либо слабым тираном и зная, что этот побежит от него, выдумывает трусость, говоря своим войскам побежим, по-видимому, от лица его, чтобы он не убежал от нас, но стал преследовать, и таким образом, повернувшись, схватим его, — точно так же и Господь прикрывался робостью, чтобы диавол приблизился к Нему, как к человеку, и нашел Его Богом, имеющим одолеть его и освобождающим всех, находившихся во власти ада. Именно так говорится: «явися ангел и укреплял Его» (Лк. 22:43). Тот, Кому покланялись ангелы и пред Кем преклоняется «всякое колено небесных и земных, и преисподних» (Флп. 2:10), каким образом получал силу от ангела? Не силу, но славословие ангела, говорившего: Твое, Господи, царство и сила. «О дне же том, или часе, никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец» (Мк. 13:32). И каким образом, говорит, равен Отцу Тот, Кто не знает того дня? Кто сотворил его (т. е. день), разве не знает о нем? И почему же говорит: ни Сын? Здесь усматривай умозрительное знание. В Писании можно найти два ведения и знания: одно, получаемое на основании действия, и другое — на основании разума. «Адам», говорит (Писание), «познал Еву, жену свою» (Быт. 4:1), не как прежде незнавший ее, потому что каким образом не знал тот, кто сказал: «вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей» (Быт. 2:23)? И Авраам познал Сарру, жену свою, и Иаков — Лию и Рахиль (Быт. 29). Разве же он не знал их, ради них служивший четырнадцать лет? Он знал их, конечно, умом, а наконец узнал и на деле. Итак, Отец, не судящий никого, но весь суд давший Сыну (Ин. 5:22), видел день и умственно, и на деле; Сын же, придя спасти мир, а не осудить, видел его умственно, но так как еще не судил, то не знает дня, разумея знание практическое, т. е. самым делом.

3. Но Павел говорит: «уразумейте Посланника и Первосвященника исповедания нашего, Иисуса Христа, Который верен Сотворившему [113] Его» (Евр. 3:1–2); и в ином месте: «Бог соделал Господом и Христом Сего» (Деян. 2:36); и Соломон: «Господь соделал меня началом путей Своих для дел Своих» (Притч. 8:22). Видишь как Писание объявляет Его творением и созданием? Но, о; богоборец, тебя изобличит то, что следует: «ибо всякий», говорит (Писание), «первосвященник, из человеков избираемый, для человеков поставляется на служение Богу, чтобы приносить дары и жертвы» (Евр. 5:1). Он получил от нас сотворенную плоть без греха, которую принес Отцу в жертву за нас. Итак, понимай слова: «Сотворившему Его» в отношении к плоти, а не в отношении к божеству. Так Бог сотворил и Его — Господа и Христа. Прежде домостроительства всюду, как показано выше, возвещается Бог, и нигде никто не называет Его творением; но по причине соединения сотворенной плоти (Писание) говорит: «соделал Господом и Христом Сего»; в виду тупоумия слушателей, оно говорит: «Господь соделал меня началом путей Своих». Видишь, что говорит о твари? Но обратимся к тому, что следует там по порядку: «прежде век Он основал Меня, прежде всех холмов Он рождает Меня» (Притч. 8:23, 25). Прежде всего, о, тщеславный, замечай, что эта книга называется: Притчи; все же, о чем говорится приточно, не понимается в буквальном смысле. Господь уподобил и царство небесное неводу и квасу, и зерну горчичному, и многому другому в таком же роде (Мф. 13), однакож, мы не говорим, что царство есть что–либо из такового. Но я без иносказания скажу: «Господь соделал меня началом путей Своих. Прежде век Он основал меня, прежде всех холмов Он рождает меня». Итак, каким образом рождаемое творится или основывается? Или каким образом творимое рождается? Если Он — сотворен, то не рожден; мы не творим того, что рождаем, и не рождаем того, что созидаем. И каким образом возможно, чтоб несозданный Отец родил сотворенного Сына? Мы, будучи сотворенными, рождаем сотворенное; Отец же, будучи несозданным, родил несозданного Сына. Акила же, толкуя, сказал: владел Мною. Итак, выражение: «создал Меня» предсказывает о долженствующем случиться, как о случившемся уже; это — обычно в Писании, подобно тому как выражением: «пронзили руки Мои и ноги Мои» (Пс. 21:17) Господь говорит: Я, Которого видите соединившимся, по Своему благоволению, с сотворенной плотью, есмь от начала, не от Марии имею Свое начало, потому что «в начале было Слово» (Ин. 1:1), и: «прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин. 8:58). Итак, исповедуй Сына несозданным и собезначальным Отцу, чтобы и Отцу не дать начала отчего бытия. Если ты говоришь, что Сын собезначален Отцу, то каким образом Отец родил Сына? По желанию или не по желанию? Если скажем: по желанию, то они оспаривают: вот желание было прежде Слова, так как прежде чем Он пожелал, говорят, не было Сына. Если же скажем: не по желанию, то они говорят: Божество испытывает принуждение; все же, терпящее принуждение, не Бог. А мы говорим, что как солнце имеет совечными себе лучи и сияние, так и Отец — Сына и Святого Духа, — чтобы нам не сказать, что и Отец — во власти начала. Если говорится: во власти начала, прежде чем начал бытие Сын, то Отец не был Отцом, по твоему слову, и ты будешь вынужден нечестиво поставить Отца в зависимость от начала; если же нет, то и я, с своей стороны, устремлюсь на тебя: по желанию Отец сделался Отцом или против желания? Если ты скажешь: по желанию, то смотри: прежде, чем пожелал, Он не был Отцом; итак, было время, когда Отец не был Отцом; следовательно, и Сам Он начал бытие, как Отец. Если скажешь: не по желанию, то Он подвергся принуждению, а Бог принуждению не подвергается, так как то, что испытывает принуждение, не — Бог. Видишь, в сколь великое впадаешь нечестие, если не будешь исповедывать, что Сын — собезначален и совечен с Отцем и вместе с Ним Творец? А почему я говорю: вместе Творец? Потому что написано: «Все чрез Него начало быть» (Ин. 1:3). Разве не слышишь, что говорит о Сыне пророк: «из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу» (Пс. 8:3) и далее «когда взираю я на небеса Твои — дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил» (ст. 4)? Разве не видишь достоинства Христа, который говорит: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин. 5:17); и: «как Отец воскрешает мертвых и оживляет, так и Сын оживляет, кого хочет» (ст. 21); и: «юноша! тебе говорю, встань!» (Лк. 7:14); и нечистому духу: Я повелеваю тебе: «замолчи и выйди из него» (Лк. 4:35); и: дерзай, дщерь, отпускаются тебе твои грехи (сравн. Мф. 9:2, 22)? После того как те говорили: «никто не может прощать грехи, кроме одного Бога» (Лк. 5:21), Он, изобличая их, их же устами, говорит: вы сказали, что одному только Богу свойственно отпускать грехи; итак, вот Я отпускаю грехи, и исповедайте Мое божество. Если же не веруете, то усматривайте из выздоровления тела и научитесь также и здоровью души. Тогда говорит тому: «встань, возьми постель твою, и иди в дом твой» (Мф. 9:6); и опять другому: «протяни руку твою» (Мф. 12:13); и «морю: умолкни, перестань» (Мк. 4:39). «Девица! встань» (Лк. 8:54). «Лазарь! иди вон» (Ин. 11:43). «Хощу, очистись» (Мк. 1:41). И все прочее, чрез что показывает Свою равночестность с Отцом, каковое все рассматривая, веруй, что Он единосущен с Отцем, и что единосущен также и Дух, так как, если Он исходит от Отца и от Сына приимет, то Дух не чужд существа Божия. Дух Божий, Дух Христов, Дух истины, Дух Утешитель — выражения, обозначающие сравнительно одно и то же. Бог — Дух, Господь же — Дух, подобно тому как и Петр говорит Анании: для чего вы сговорились искусить Духа Святого (Деян. 5:3)? И, показывая, что Он — Бог, говорит: «ты солгал не человеку, а Богу» (ст. 4). Видишь, что Дух, пред Которым тот солгал, есть Бог? И Павел говорит: «вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас» (1 Кор. 3:16). Ясно, что Дух, живущий в нас, есть Бог. «Ибо мы Им живем и движемся и существуем» (Деян. 17:28); и: второй Человек «есть Дух животворящий» (1 Кор. 15:45); и в другом месте говорит: «плоть не пользует нимало; Дух» есть то, что «животворит» (Ин. 6:63).

4. Итак, не дерзни сказать что–либо против Единосущной и всемогущей Троицы. И опять: «никто из человеков не знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем? Так и Божьего никто не знает, кроме Духа Божия» (1 Кор. 2:11); при этом не прибавлено: Живущего в Нем, чтобы кто–либо не подумал, что Дух — сложен. «Ибо Дух все испытует [114], и глубины Божии» (ст. 10). Да, испытует, но не постигает; не написано, что постигает. Каким же образом испытует? Как любопытствующий? Как чуждый? Как неведущий? Если написано: «чрез меру трудного для тебя не ищи, и, что свыше сил твоих, того не испытывай» (Сир. 3:21), то о повеленном тебе и размышляй, — нет надобности в том, что скрыто. Если Он, по твоему слову, чужд, то каким образом осмеливался исследовать глубины Божии? Об Отце написано: «Я, Господь, проникаю сердце и испытываю внутренности» (Иер. 17:10). Разве потому, что не присоединено слово: постигаю, ты скажешь, что Он не знает Отца? Разве не зная, испытует и искушает, — что и о поклоняемом Духе ты дерзнул говорить? Каким образом Он сказал: «отделите Мне Павла и Варнаву на дело, к которому Я призвал их» (Деян. 13:2)? Видишь власть Его; усматривай божество. И Агав: «так говорит Дух Святый: мужа, чей этот пояс, так свяжут в Иерусалиме» (Деян. 21:11). И апостолы: «угодно Святому Духу» ничего более не соблюдать (Деян. 15:28); и опять: «пройдя через Фригию и Галатийскую страну, они не были допущены Духом Святым проповедывать слово в Асии. Дойдя до Мисии, предпринимали идти в Вифинию», и не позволил им Дух Святый (16:6–7). И опять: «Дух» Мой «Святый свидетельствует» в городе, «говоря» и проч. (Деян. 20:23); и пророк: «Дух Мой», говорит, «пребывает среди вас» (Агг. 2:5). Господь же: «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18:20); и: «послал Меня Господь и Дух Его» (Ис. 48:16). «Внимайте себе и всему стаду, в котором Дух Святый поставил вас епископами» [115] (Деян. 20:28) и диаконами. Замечай силу Святого Духа и достоинство, и власть. Следовательно, Дух не чужд Богу. «Видел я», говорит Исаия, «Господа на престоле высоком и превознесенном, и вокруг Него стояли Серафимы» и проч. «И сказал я: горе мне! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. И я сказал: вот я, пошли меня. И сказал Он:» (очевидно — Сидящий на престоле): «пойди и скажи этому народу: слухом услышите — и не уразумеете, и очами смотреть будете — и не увидите» (Ис. 6:1–2, 5, 8–9). Кто — Сидящий на престоле? Отец, говорит. Если же ты узнаешь от Павла, что — Дух, то признаешь ли Его Богом? Покажи, говорит, и верую. Слушай же, что говорит Павел: «хорошо Дух Святый сказал отцам нашим через пророка Исаию: пойди к народу сему и скажи: слухом услышите» и прочее (Деян. 28:25–26). Павел говорит: «Дух Святый сказал». Исаия говорит: «сказал Господь Саваоф», так как для Писания безразлично говорить об Отце и Сыне, и Святом Духе. Итак, впредь не говори о великом и малом Боге, впадая в эллинизм. Если Сын — малый Бог, то Павел лжет, говоря: «ожидая блаженного упования и явления славы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа»(Тит. 2:13). Кого Павел называет великим, ты не называй малым; ведь в Боге все — совершенно. И опять: «от них Христос по плоти, сущий над всем Бог, благословенный во веки» (Рим. 9:5). Никогда не называй Бога сотворенным, потому что нечестив, кто поклоняется творению. Что же? Не называешь ли тела Господня сотворенным? Следовательно, смотри: и ты, неразумный, поклоняешься твари. Никто не говорит царю: сними свою багряницу, или: встань с твоего престола, чтобы я поклонился только тебе одному, но покланяется царю, сндящему на престоле и облеченному в багряницу. Бог — Слово благоволил соединить с Собою нашу созданную плоть без порока; посему, она покланяема вместе с Богом — Словом, так как Он и обожествил ее. И, показывая это, божественный Давид восклицает: «превозносите Господа, Бога нашего, и поклоняйтесь подножию Его: свято оно!» (Пс. 98:5). В другом месте говорит (Бог): «небо — престол Мой, а земля — подножие ног Моих» (Ис. 66:1). О, блаженный Давид, ты приказываешь нам поклоняться земле? А как же Моисей предписывает законы: не поклоняться ни небу, ни земле, ни тому, что на них? Видите таинство. Так как Он намеревался соединить с Собой без греха нашу плоть для единого поклонения, а плоть наша — от Адама, из земли, — то поэтому говорит: и покланяйтеся подножию ногу Его. Мы земле не поклоняемся, а Богу — Слову, без греха соединившему с Собой образованную из земли Адамову плоть. Итак, впредь не говори, что Сын — сотворенный Бог; в самом деле, укажи — где сказал Отец: Я сотворил Себе Сына; или Сын: Меня создал Отец? И человеческих слов Христа не бери для умаления Его! В самом деле, если после того, как было это сказано, и после того, как в Нем было явлено человеческое, некоторые дерзнули говорить, что Он воплотился притворно и призрачно, то, если бы этого не произошло, в какое только не впали бы они нечестие? Итак, всякий, кто верит святым Писаниям, да поклоняется Троице — несозданной, непреложной, неизменной, всемогущей, собезначальной, совечной и единосущной, Отцу и Сыну, прежде бесплотному, а наконец, по Своему хотению совершенно вочеловечившемуся, без греха, непреложно и неизменно; — так как, сделавшись человеком, Он остался быть и Богом, потому что не лишился Своей славы и достоинства, — и Духу Святому, Духу, глаголавшему чрез пророков. Говорящим же, что Сын или Дух преложились или изменились, или произошли из другой сущности, или из не сущего, или — что было время, когда не были, — таких кафолическая церковь да анафематствует! Этого достаточно для желающего, хотя сказано и немного, все же вполне изложить — невозможно, потому что у меня, повествующего, не достанет времени. Да «и самому миру, думаю, не вместить бы написанных книг» (Ин. 21:25). Мы же недостойные. сподобившиеся получить пользу от божественных Писаний, поклоняемся Отцу и Сыну, и Святому Духу, Которому слава и держава, во веки веков. Аминь.

notes

Примечания

1

Так у святителя. В Библии: «об Израили». — и. И.

2

В греческом тексте: ηπειθησαν τω υμετερω ελεει (непослушны для помилования вас) — славянский перевод этого буквален, а русский синодальный очень неточен — и. И.

3

В Библии: «ради имени Твоего» — и. И.

4

В оригинале: «помяни» — видимо, опечатка или неточность в рукописи — и. И.

5

Греч.: υποτασσησθε (слав. будьте почтительны) — и. И.

6

По другому чтению — Пифагора.

7

В оригинале, и в слав. Н. З.: «в теле», но в гр. Н. З., как и в русс.: εν το σκηνει = в хижине — и. И.

8

В Деян. 26:32: Агриппа Фесту.

9

Память св. Мелетия празднуется 12 февраля, и в этот же день, в 387 году по всей вероятности произнесена беседа.

10

т. е. епископа Флавиана.

11

Память его праздновалась 7 января, когда — в 387 году — и произнесена. беседа.

12

В русс. пер.: «красота ее»; но в септуаг., как и в слав.: δοξα αντρωπου = слава человека — и. И.

13

Память св. Вавилы праздновалось 24 января, к какому времени нужно относить и произнесение беседы; год произнесения — по вероятному предположению — 387–й.

14

Вероятно епископа антиохийского, погребенного в одном храме со св. Вавилой в Дафне.

15

Время составления слова (предназначавшегося, по–видимому, для чтения, а не для произнесения) в точности неизвестно, — приблизительно лишь можно предполагать, что в 382–м году.

16

Перев. проф. Юнгерова. Русский синод. текст имеет совсем другой смысл — и. И.

17

В Библии: «слушающие меня сегодня» — и. И.

18

В Библии: «такими, как я» — и. И.

19

т. е. Юлиан Богоотступник.

20

Произнесена в Антиохии вскоре после беседы о св. Вавиле и перед четвертой беседой о Лазаре, в день памяти свв. Иувентина и Максимина, совершавшейся, как видно отсюда, в конце января.

21

т. е. Урваном, Прилидианом и Еполлонием, которых память празднуется вместе с памятью св. Вавилы.

22

В синод. пер.: «согласные» — и. И.

23

Произнесена в Антиохии. Память св. Пелагии 8 октября.

24

Беседа эта издана только в латинском переводе.

25

Слово это произнесено в Антиохии, после беседы о св. Пелагии, вероятно в день памяти св. Игнатия, 20 декабря.

26

«не себе угождающ» в синод. пер. отсутствует — и. И.

27

Слово это произнесено в Антиохии позднее беседы об обличении ап. Петра ап. Павлом и перед похвалой св. мученику Роману. Память св. Евстафия празднуется 11 ноября.

28

В синод. перев. этого слова нет — и. И.

29

В синод. перев. этих слов нет — и. И.

30

В Библии наоборот: «разрешиться и быть со Христом… несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1:23–24); видимо И. Златоуст это и имел в виду, но в цитате допустил неточность — и. И.

31

Произнесено в Антиохии после похвального слова св. Евстафию, в день памяти св. Романа — 18 ноября.

32

Принадлежность этого слова св. Златоусту сомнительна в виду большого различия в слоге и языке между ним и подлинными словами св. отца.

33

Здесь в русском синод. переводе совсем другой смысл, а в септуагинте то же, что и в славянском: εξομολογησεται πασα γλωσσα τω˛ θεω˛ — и. И.

34

Все три беседы о свв. Маккавеях произнесены в Антиохии, в каком году — неизвестно.

35

т. е. епископа Флавиана.

36

Из соч. св. Иоанна Дамаскина «Об иконах». Этого отрывка нет ни в одной из трех бесед, быть может, потому, что которая–нибудь из них, всего вероятнее третья, дошла до нас не в целом виде.

37

Произнесена спустя менее двадцати дней после сказанной в великий пяток беседы о кладбище и о кресте, в день памяти св. мучениц, совершавшейся, вероятно, в средине (15–го) апреля.

38

Греч. περιποιησονται — в рус. перев. «оставят в живых»; в слав. «снабдят». Златоуст, по–видимому, имеет в виду другое значение слова περιποιηω — «оставить себе», присвоить — и. И.

39

В синод. пер. вместо этого сказано «И увидев это» — и. И.

40

В оригинале это выделено как цитата, но в 3 Цар. 19:8 «шел сорок дней и сорок ночей» — и. И.

41

Произнесено, судя по выражению: «смерть жен празднуется на самом гробе» Лазаря, в день св. мучениц Домнины, Верники и Просдоки. Относительно подлинности этого слова возможны сомнения.

42

Здесь текст рукописи испорчен и дает лишь отрывочные слова.

43

Произнесена после бесед о Маккавеях и своим содержанием возбудила в некоторых неудовольствие, ответом на которое была далее помещаемая беседа о том, что опасно говорить к народу с угодливостью.

44

Перев. проф. Юнгерова.

45

Гр. септуаг.: «βραχυ τι» = слав. «мало что» — и. И.

46

Гр.: «και ελυπηθη και επορευθη στυγνος»; слав. «опечалися и пойде дряхл» — в рус. синод. перев. этот смысл не усматривается — и. И.

47

Аттическая монета около 4 копеек. Нужно ли сохранять это примечание? Царские 4 коп. действительно были дневным пропитанием, теперь это мало кому будет понятно — и. И.

48

Гр.: «εξομολογησεται σοι» = букв. «исповедается тебе» — св. Иоанн понимает это выражение именно в таком смысле, как исповедание грехов; в синод. перев.: «будет славить Тебя»; у проф. Юнгерова: «исповедает Тебя» — оба варианта допустимы, но не выражают того, о чем говорит святитель. — и. И.

49

В синод. перев. эти слова пропущены — и. И.

50

Перев. проф. Юнгерова — и. И.

51

У св. И. Злат. добровольно.

52

Перев. проф. Юнгерова — и. И.

53

Перев. проф. Юнгерова — и. И.

54

Перевод поправлен по септуагинте. В рус. синод. смысл тот же, но в иных выражениях — и. И.

55

В Библии читаем: «обыдите пути Иерусалимские и воззрите… аще обрящете мужа творящаго суд и ищуща веры, и милосерд буду ему…»

56

Произнесена в селе близ Антиохии по поводу того, что многие по окончании богослужения тотчас отдались недостойному провождению времени.

57

В ориг. «безквасное». Здесь приведено в соответствие с цитатой — и. И.

58

Слово это произнесено в Антиохии, где почивали и мощи мученика и храм был его имени. Память св. Юлиана — 21 июня.

59

Слово это произнесено в Антиохии, накануне беседы на слова: «не хочу оставить вас, братия, в неведении, что отцы наши все были под облаком» (1 Кор. 10:1). Память св. Варлаама совершалась вероятно 31 мая.

60

В синод. пер.: «овнов» — и. И.

61

В синод. пер.: «из чаш» — и. И.

62

Слово это произнесено в селе близ Антиохии, куда собрал народ епископ Флавиан, пользуясь хорошим ясным днем. Память св. Дросиды совершалась вероятно 14 декабря.

63

гр. «λογοις»; — в синод. перев. «делах» — и. И.

64

В ориг.: «και παρασκευαζου προς την οδον» — последние слова И. Златоуст, очевидно, приводит как цитату, но в имеющихся у меня текстах св. Писания этих слов не видно — и. И.

65

т. е. епископу Флавиану.

66

Слово это произнесено, вероятно, в Константинополе, потому что перенесение мощей из Египта, давшее повод к произнесению его, скорее могло быть в Константинополе, чем в Антиохии.

67

Произнесена в Константинополе и, если упоминание о том, что Златоуст привык сам терпеть преследования, а не других преследовать, считать указанием на изгнание именно Златоуста, то во время между первым и вторым изгнанием его, т. е. в конце 403 или в начале 404 года; но перенесение мощей св. Фоки празднуется 22 июля.

68

В Библии: «наш» — и. И.

69

О месте (в Антиохии, или Константинополе) и времени произнесения — ничего неизвестно.

70

Беседа произнесена, нужно думать, в Антиохии, которая часто подвергалась землетрясениям, особенно во время Златоуста. Когда случилось упоминаемое в беседе землетрясение, Златоуст лежал больной на постели; но, пылая ревностью учительства, он встал с одра болезни и произнес эту беседу в одной из загородных церквей. Год произнесения неизвестен.

71

Здесь святитель объединяет два изречения из Псалтири: Пс. 45:5 «речной поток веселит город Божий» и 64:10 «река Божия наполнилась воды» — и. И.

72

Беседа приписывается Златоусту. О времени произнесения нет сведений.

73

Предместье Антиохии.

74

Перев. проф. Юнгерова. В синод. пер. «угасли» — и. И.

75

Здесь мне пришлось самому переводить с Септуагинты, т. к. у Юнгерова этой книги нет, а синод. пер. не совпадает со славянским — и. И.

76

В септуаг.: «ου κρίνοντες» = «не судящие» — и. И.

77

В Библ.: «измерил небо пядью и землю горстью» — и. И.

78

В Библ.: «предстанем пред лицем Его» — и. И.

79

Цит. по слав. Библ. — и. И.

80

Гр. «παιδάριον». В рус. пер. «отрока». Гр. слово παίδον означает не только «отрок», но и «слуга, раб» — и. И.

81

Память ее празднуется 24 сентября.

82

Одна из Парк, прявших, по представлению языч. мифологии, нити человеческой жизни.

83

Фурия, мстящая богиня, по греко–римской мифологии.

84

Эта и следующие беседы в издании Миня относятся к разряду Spuria, т. е. неосновательно приписываемых св. И. Златоусту.

85

По синод. перев. — «поразишь» — и. И.

86

Гр. «παρδαλις» = «леопард, барс»; в слав. «рысь» — и. И.

87

В тексте: «сапоги», согласно слав. пер. Но греч. «υποδηματα» означает любую обувь, в первую очередь — сандалии. — и. И.

88

В тексте ошибочно ссылка на Мф. 23:33, но там слова Господа, а не Предтечи. — и. И.

89

(Ссылка моя — и. И.). Здесь Златоуст добавил слова, прозвучавшие с неба при Преображении Господнем, а не при Крещении.

90

«не считая женщин и детей» отсутствует в Деян. 2 и взято по аналогии с рассказом о чуде умножения хлебов (Мф. 15:38) — и. И.

91

В рус. пер. неточно: «предмет пререканий». Поскольку Златоуст здесь и далее говорит именно о знамении, я счел нужным оставить точный перевод, как в слав. — и. И.

92

Намек на жертвоприношение Авраама, который принес в жертву вместо своего сына овна.

93

Гр. ακανθας; в синод. пер. «дикие ягоды» — и. И.

94

В псалме: мою.

95

В псалме: моей.

96

Гр. : καλλος — слав. «доброты» — и. И.

97

Гр.: εν πληγη ων = букв. «пребывающий в ране», слав. «в язве сый» — и. И.

98

В ориг., как в Еванг., «Аминь» — и. И.

99

Эти слова произнесены Спасителем не о Лазаре, а во время Тайной Вечери о Своих Крестных страданиях. Здесь автор смешивает сразу три разных события — и. И.

100

В синод. перев. просто: «на чреве» — и. И.

101

Это и следующие творения, отнесенные в издании Миня к разряду Spuria, помещены в 1 т. этого издания. Так как они не вышли в 1 томе нашего издания, то мы и помещаем их в конце 2–го тома.

102

Перев. проф. П. А. Юнгерова — и. И.

103

В Библ. смысл противоположный: «собирающий богатство свое». Дальнейшее «оставят» должно относить к богатству, но автор послания имеет в виду себя. (перевод мой — и. И.).

104

В Библии: «твои» — и. И.

105

Здесь в греч. подлиннике, очевидно, пропуск.

106

В синод. перев.: «не знают пути» — и. И.

107

Следовало бы: «Осия».

108

Следовало бы: Иис. Сир.

109

В синод. пер., как и в септуаг., «святой дух молодого юноши», но такое чтение не соответствует смыслу, вкладываемому автором — и. И.

110

т. е. еретик.

111

В септуаг.: «сыны Божии» (в синод. перев. эти слова пропущены) — и. И.

112

т. е. еретик.

113

Гр. «ποιησαντι» — в рус. пер. «Поставившему» — и. И.

114

В рус. пер.: «проницает» — и. И.

115

В рус. пер.: «блюстителями». Гр. επισκοπος озн. «надзиратель, блюститель», здесь, по–видимому, речь не идет о формальной иерархии — и. И.