Андрей Десницкий Статьи о Библии

Если бы читали Библию, не было бы революции

Священное Предание: многовековой опыт Церкви

Библия и читатель XXI века

Библия: искусство понимания

Что значит толковать Писание «по отцам»?

Насколько переводима Библия?

Перевод Библии как экзегетический диалог

Библия в Рунете

Библейский канон: пределы Писания

«Новая герменевтика» и перспективы православной библеистики

Соотношение экзегетики и догматики в современной западной библеистике

Фундаментализм: выход или вызов для православной библеистики?

Откуда в Библии разночтения?

Что такое «богодухновенность»?

Правду ли говорит Библия?

Зачем христианину Ветхий Завет?

Наречение имени в Библии

Нагие и голые

Отчего так мелочен Ветхий Завет?

Зачем приносят жертвы?

Авраам, Сара, Исаак: у истоков нашей веры

Моисей и заключение Завета

Зуб за зуб, или жесток ли Моисеев закон?

Призывает ли Библия к геноциду?

Трудности перевода. Как относиться кновым переводам Библии?

Библейские судьи: эпоха харизматических вождей

Саул— первый царь Израиля

Давид: пастух, царь, псалмопевец

«За что» или «Для чего»: вопросы Иова

«Мстительная» Псалтирь

«УЧИТЕЛЬ ИЗРАИЛЕВ»

Христос в Ветхом Завете

Что такое пророчество?

Огненный пророк Илия

Исаия— Пророк с большой буквы

Четыре женщины на пороге Евангелия

Антиглобалисты Маккавеи

Благая весть слепорожденных

Царствие Небесное: свидетельства Писания

Неверный управитель

Тайная вечеря и иудейская Пасха

Абсолютная жертва Голгофы

После Воскресения

Враг Христа, ставший преданным другом

Петр и Павел: два непохожих апостола

Почему у православных «не всё по Библии»?

Три библейские трапезы

Любить себя?

Что говорит Библия о телесной стороне любви?

Священное Писание о смерти

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Андрей Десницкий Статьи о Библии

Если бы читали Библию, не было бы революции

Интервью с Ольгой Богдановой

Библия— главная книга христиан. Однако даже среди православных ее читают очень немногие. Библеист Андрей Десницкий знает все о трудностях постижения священных текстов, об актуальности библейских сюжетов и опасности апокрифов.

Андрей Сергеевич Десницкий родился в Москве в 1968 г. Окончил классическое отделение филологического факультета МГУ. В свободном Амстердамском университете учился на курсе библейского перевода. Библеист, сотрудник Института перевода Библии.

— Андрей Сергеевич, почему православные не читают Библию? Даже из тех, кто регулярно ходит в церковь, не все читали целиком Новый Завет, не говоря уже о Ветхом!

— Я считаю, что это наша большая беда. Популярностью пользуется что угодно, кроме самого главного— Священного Писания. Люди строят свои представления о христианстве на зыбкой основе чьих–то проповедей и брошюрок вместо того, чтобы обратиться к самому авторитетному для них, казалось бы, тексту. И для России в этом, к сожалению, нет ничего нового: Алексей Ремизов вспоминает, как в Гражданскую войну в поезде красноармеец похвалялся грабежами и убийствами. Возмущенный писатель спросил этого русского парня, выросшего в деревне и наверняка в свое время ходившего в церковь, как соотносятся его поступки с Евангелием. А тот ответил, что не читал Евангелия, только крышку его целовал.Во многом так оно и осталось.

К примеру, возьмем круг воскресных чтений— это уж точно хорошо знакомые всякому воцерковленному человеку тексты. Но там мы не найдем ни Ветхого Завета, ни значительных кусков посланий, ни даже… большей части Нагорной проповеди! Так что если сам не прочитаешь эти страницы дома, ты просто не будешь с ними знаком.Почему так у нас сложилось— я не берусь давать здесь однозначный ответ. Скажу только одно: брошюры читать проще, там даются готовые ответы на все случаи жизни. А в Нагорной проповеди каждый стих, наоборот, ставит перед тобой вопрос, и ответ не всегда очевиден. А если ответишь Богу и самому себе честно, то… придется не набор постных блюд готовить, а что–то менять в своей жизни. А это трудно и неприятно. Да и не всегда ответ окажется правильным лично для тебя— опасность ошибки. Так что людям не слишком–то хочется духовно расти, боязно им как–то, неуютно, наверное.

— Как расти? Взять Священное Писание и читать с самого начала? Или «вооружиться» множеством книг по истории, археологии и текстологии?

— Общего рецепта нет— все люди разные. Одному лучше вооружиться справочниками, другому— взять и почитать что–то в чистом виде. А вообще о том, как читать Писание, говорили очень много и хорошо многие люди— например, потрясающе рассказывал о своем опыте вл. Антоний Сурожский. Но это его опыт, не всем возможно и нужно его повторить.

— Но ведь раньше, до революции, читать учились по Часослову и Псалтири, при поступлении в гимназию сдавали экзамен по «Закону Божию»…

— К сожалению, нет. Если бы было— не было бы революции, по крайней мере такой, какая была. Была некоторая школярская муштра, это да— но она часто отвращала людей от христианских ценностей. Не только Иосиф Джугашвили учился в свое время в семинарии, но и все революционеры как–то сдавали эти экзамены, как мы в свое время сдавали «историю КПСС»— без души, без внутреннего согласия с предметом.

— Значит, сегодня впервые хотят заинтересовать Библией «массового читателя».Как Вы лично будете это делать на курсах в Политехническом?

— А вот «придите, и рассудим». Я постараюсь говорить о том, что мне действительно интересно и что может быть интересно другим, и говорить таким языком, который понятен собеседникам. Постараюсь прислушиваться к их вопросам и ответить на них. Иногда получается. Других секретов нет.

— А что Вам интересно в Библии?

— Очень и очень многое. Неинтересны, например, генеалогические списки Ветхого Завета, или перечни разных географических названий, но такого там мало. Всё остальное может быть по–своему интересно, если подходить с умом и с душой.

— Зачем Библия современному человеку?

— Вообще, человек постхристианского мира, не читавший Библию, оказывается иностранцем в собственной стране— он ни литературу, ни живопись, ни даже собственную историю понять не может, для него это всё одно, что японская чайная церемония: да, красиво, но совершенно чужое всё и непонятное.

— Может быть, чтобы это «чужое» стало своим, нужно подходить к Библии постепенно? Сейчас есть много изданий — «облегченных» иллюстрированныхвариантов Писания. Например, Российское Библейское Общество выпустило «Криминальные истории в Библии»— Библия как захватывающий детектив. Чтобы читать эти книги, не нужно себя пересиливать …

— Лучше читать настоящий текст в разных качественных (подчеркиваю, качественных!) переводах. Но если надо «пересиливать себя»… Значит, что–то тут не так. Это не такой сложный и не такой скучный текст, более того, он очень актуален. Тут нужна действительно заинтересованность, и если создать такую заинтересованность помогут всякие дополнительные материалы— почему бы и нет? Собственно, мои лекции тоже призваны такую заинтересованность создать. Но ни лекции, ни атласы, ни какие–то другие материалы не заменяют Библии, а всего лишь помогают ее понять, создают к ней интерес.

— Говорят, у каждой эпохи есть свои «излюбленные» сюжеты. У бунтующих романтиков— изгнание из Рая и возмущение Каина, у декадентов— Иоанн Креститель и Саломея. Какой сюжет больше всего подходит нашей современной жизни?

— Всегда и везде ключевой библейский сюжет— Распятие. Это не удивительно, ведь это действительно главное в Библии. Не случайно и символ христианства— крест. Но существует и множество других сюжетов, без которых невозможно представить себе современную культуру.

Опасны лиапокрифы?

— Почему апокрифы не вошли в библейский канон?

— Очевидно, что нет никаких формальных критериев, по которым в канон приняли одни книги и не приняли другие. Лука не был апостолом, но две его книги в каноне, а «Евангелие Петра» в канон не входит и считается подложным. Да и канон сложился далеко не сразу. Видимо, община верующих вглядывалась в эти тексты, постепенно к ней приходило понимание, что именно в этих четырех Евангелиях ее вера отражена с наибольшей чистотой и полнотой. Так возник канон.

— Что же делать с апокрифами? Их не опасно читать?

— Что до апокрифов, они бывают очень разные: от интересных и назидательных до вполне еретических. Но надо помнить, что эти книги в любом случае не являются Писанием. Но полезным может быть и их чтение, как и чтение вообще любых содержательных книг , — если знаешь, зачем их читаешь и что в них ищешь. Мне в свое время очень было полезно почитать работы В.И. Ленина, понять, что такое большевизм в своих основах, а не в том виде, в каком нам его рисовали на лекциях по истории КПСС.

— Почему Вы решили изучать Священное Писание?

— Вообще–то я собирался после университета заниматься Византией, но сложилось так, что мне предложили поучиться год в Амстердаме на курсе по библейскому переводу. Я согласился, и с тех пор моя работа так или иначе связана с переводом Библии— десять последних лет я проработал консультантом в Институте перевода Библии, который готовит переводы Писания на языки народов России и стран СНГ, кроме славянских. На занятия чистой наукой времени почти не остается, и всё, что я делаю— это скорее популяризаторство. А библеистика как наука у нас в России только зарождается.

Священное Предание: многовековой опыт Церкви

Все знают, что главная книга христиан— Библия, ее мы называем Священным Писанием. Но очевидно, что жизнь христианских общин регулируется не только Библией. В решении многих вопросов мы обращаемся к Священному Преданию. Что же это такое и какова связь между Писанием и Преданием?

Где это записано?

Для начала зададимся вопросом: а как дошло до людей Писание? Принесли ли им ангелы некую книгу? Нет, все было не совсем так. В жизни разных людей, начиная с Авраама, происходили разные события, которые они воспринимали как Откровение Божие. Об этих событиях они рассказывали своим детям и внукам. Потом часть этих рассказов была записана, к ним постепенно добавлялись другие. А то, что уже было записано, нуждалось в различных пояснениях. Очень упрощенно говоря, главные из записанных книг были названы Священным Писанием. А книги, записанные позднее, или даже просто традиции толкования самых главных книг получили имя Священного Предания.

Вопрос о соотношении Писания и Предания остается вечно актуальным, он по–разному трактуется в разных христианских деноминациях, к нему вновь и вновь приходится обращаться при решении практических проблем, возникающих в жизни Церкви. Дебаты на эту тему можно часто услышать в диалогах между православными и протестантами: протестанты упрекают православных в том, что они заменили Писание множеством каких–то своих собственных придумок, которые в Библии не найдешь, и назвали их Преданием. Православные, наоборот, отвечают, что с древнейших времен христиане не опирались на одно Писание, как свидетельствует, к примеру, святой Василий Великий: «Из сохраненных в Церкви догматов и проповеданий некоторые мы имеем от письменных наставлений, а некоторые приняли от апостольского предания… Например, кто Писанием учил, чтобы уповающие на имя Господа нашего Иисуса Христа знаменовались образом креста? К востоку обращаться в молитве какое Писание нас научило? Слова призывания при преложении Хлеба Евхаристии и Чаши благословения кто из святых оставил нам в Писании?.. Благословляем также и воду крещения, и елей помазания… по какому Писанию? Не по Преданию ли, умалчиваемому и тайному?»

И тогда протестанты обычно восклицают: «Да где же оно, это ваше тайное Предание, покажите нам список книг, которые его содержат?» Но вот как отвечает на этот вопрос наш современник игумен Петр (Мещеринов): «Церковь не имеет догматического богословского определения, некоей точной формулы, что есть Св. Предание. Нет в Церкви книги, озаглавленной «Св. Предание»… Православная Церковь очень свободна, в отличие, например, от Церкви латинской. Вот они всё определяют точно, всё формулируют, всё схоластически догматизируют и записывают в толстенные катехизисы. У нас этого нет; в Православной Церкви точно фиксированы лишь очень немногие важнейшие вещи— только основы нашей религии; очень многое оставлено на свободу, на сам опыт жизни Церкви. В этом— глубочайшее уважение к человеку».

Значит ли это, что Предание— вообще всё, что угодно? Разумеется, нет. Для православных Предание— это, по сути, многовековой опыт жизни Церкви. Но если Писанием мы называем книгу вполне определенного содержания, то Предание просто невозможно определить такими рамками, как невозможно ими определить, скажем, семейные традиции. Если я скажу постороннему человеку: «У нас в семье принято поступать так–то и так–то», он может меня спросить: «А где это записано?» И мне нечего будет ему ответить. Мы просто живем так…

Иерархия текстов

Нам сегодня это может показаться удивительным, но первые десятилетия Церковь жила даже без письменного Евангелия. Как отмечает евангелист Лука в самом начале своей книги, он взялся за этот труд именно потому, что уже существовало немало устных рассказов, и свое Евангелие он записал « по тщательном исследовании всего сначала» (1: 3).

Видимо, нечто подобное происходило и с Ветхим Заветом: не то чтобы Моисей, спустившись с Синайской горы, сел и написал сразу всё Пятикнижие или Исаия, получив откровение, немедленно создал свою книгу от первой до последней страницы. Такого мы нигде не найдем в самой Библии. Напротив, в ней встречаются ясные указания, что ее книги складывались постепенно. В Притчах Соломоновых, например, есть такой подзаголовок: «И это притчи Соломона, которые собрали мужи Езекии, царя Иудейского» (25: 1). Но между Соломоном и Езекией прошло более двух столетий! То есть все это время изречения Соломона существовали либо в устной форме, либо в виде каких–то отдельных документов, но не входили в единую книгу Притчей. Это можно сравнить со сборником стихов Ломоносова или Державина, впервые изданным лишь в наше время.

Таким образом, можно сказать, что Писание постепенно выкристаллизовалось в глубине Предания: наиболее важные и ценные его части были отобраны общиной верующих и включены в состав Библии, и только потом этот выбор был окончательно ограничен рамками канона.

Но это совсем не значит, что между Писанием и Преданием не может быть никакого напряжения. В тех же Евангелиях мы не раз читаем о том, как Христос обличал книжников и фарисеев, подменявших Писание «преданиями старцев» и возлагавших на людей «бремена неудобоносимые». Такое может происходить и в наши, и в любые другие времена: человеческие традиции становятся самодостаточными, порой они просто заслоняют собой все остальное.

Именно поэтому на заре Реформации отцы протестантизма отказались видеть в Предании нечто равноценное Писанию, провозгласив принцип Sola Scriptura : только Писание может быть источником вероучения для христиан. Им возражали католики: и Писание, и Предание должны быть источниками вероучения. Православное видение этого вопроса можно представить как систему, состоящую из концентрических кругов. В самом центре находится Евангелие, далее идут другие библейские книги, от актуальнейших Павловых Посланий до книг Паралипоменон. Здесь заканчивается Писание, но вовсе не заканчивается учение Церкви. Следующий круг— определения вселенских соборов и литургические тексты, затем идут творения отцов, иконы, храмовая архитектура и другие элементы Предания. В самых внешних кругах— традиции конкретных епархий и даже приходов, но они уже явно лежат за пределами Священного Предания.

Итак, можно сказать, что Писание— центральная и самая важная часть Предания, неотделимая от всего остального. Впрочем, при этом надо отличать ту его часть, которая действительно стала достоянием всей Церкви и которую смело можно назвать Священным Преданием, от разных обычаев, пусть и полезных, но не имеющих общецерковного значения. На Карфагенском соборе 257 года один из епископов заметил: «Господь сказал: Я есмь истина. Он не сказал: Я есмь обычай». Современный богослов епископ Каллист Уэр прокомментировал эти слова: «Есть разница между преданием и традициями: многие унаследованные от прошлого традиции имеют человеческую и случайную природу. Это благочестивые (или неблагочестивые) мнения, но не истинная часть Предания— основания христианской вести».

От периферии— к золотой середине

Люди, приходящие в Церковь, сначала соприкасаются с самыми внешними его слоями: «а вот наш батюшка говорит…», «а вот мне в храме сказали…». Это вполне естественно, но на этом никогда не надо останавливаться. Периферийные круги должны согласовываться с центральными: что говорит приходской священник, разумеется, важно, но еще важнее постановление Вселенского собора, а всего важнее— Евангелие. И если видишь противоречие между одним и другим, то… нет, не надо торопиться. Надо сначала задуматься.

Мы прекрасно осознаем дистанцию между нами и отцами Церкви, когда рассуждаем об их святости и о своей греховности. Но при этом многие люди говорят так, будто нет вообще никакой дистанции между их пониманием и тем, что говорили отцы, словно любое наше повторение сказанных ими слов автоматически создает духовное тождество между нами и ними. Мы можем повторять слова Писания или его авторитетнейших толкователей, но это еще не значит, что именно наше нынешнее понимание этих слов является самым правильным: нужно проникнуть в саму суть их аргументов, понять их позицию и разглядеть, насколько она применима к нашей собственной ситуации. Следование отцам не есть механическое повторение.

Даже внутри одной конфессии встречаются люди разных взглядов и направлений. Потому и не существует абсолютно объективного, научно доказанного толкования Библии, которое можно было бы уподобить таблице Менделеева или карте звездного неба. Если бы оно существовало, его давно приняли бы все здравомыслящие христиане, отвергнув все, что с ним не согласуется. Но они продолжают спорить, и каждый уверен в своей правоте. И каждая сторона ссылается на своих отцов: православные, к примеру, на Иоанна Златоуста, католики— на Августина Гиппонского. Так было всегда: например, в III веке Киприан Карфагенский и римский папа Стефан спорили о том, действительно ли крещение, полученное у еретиков, — но оба они погибли мученической смертью, оба прославлены как святые. Кстати, единого мнения, чье именно крещение бывает недействительно, нет у христиан и по сю пору.

Впрочем, по многим важнейшим вопросам все христиане имеют одинаковую или очень близкую точку зрения, и даже то, что казалось спорным во время Реформации, сегодня могут так или иначе признавать практически все христиане. Например, Мартин Лютер провозглашал, что Писание понятно всякому человеку на внешнем, грамматическом уровне, но глубинное понимание духовных истин приходит только под действием Святого Духа. Это говорилось в ответ на утверждение католических богословов, что простому человеку Библия недоступна (в то время католики совсем не поощряли ее чтение на народных языках, а только на латыни). Но сегодня, пожалуй, мало кто из традиционных христиан станет возражать Лютеру.

Отцы действительно помогают нам нащупать золотую середину, поэтому понятию «Священное Предание» можно дать и такое определение: это опыт прочтения Священного Писания наиболее опытными и духовно зрелыми нашими предшественниками. Предание— это опыт жизни по Писанию.

Библия и читатель XXI века

…Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему.

Евангелие от Марка, 1:3

Христос однажды сказал: «как было во дни Ноя, так будет и во дни Сына Человеческого: ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп и погубил всех» (Евангелие от Луки, 17:26). Людям свойственно замыкаться в рамках привычных понятий, узкого круга общения, повседневной рутины и упорно не замечать, что происходит вне этого круга. Это свойство не чуждо и церковным людям: они обычно полагают, что заведенный порядок вещей установлен раз и навсегда, что всякий верующий должен во всем походить на них самих, а если он вдруг не похож, то это досадный недостаток, который может и должен быть преодолен. Но приходит День Сына Человеческого, и все привычные понятия оказываются перевернутыми, а мы— в очередной раз не готовыми к его приходу… И только пророческие предостережения напоминают нам: будьте готовы к неожиданному сами и готовьте путь для Господа.

Что для христианина может быть незыблемее Священного Писания? Его текст не изменялся много веков. Но, изучая текст, мы не можем забывать о контексте. А сегодня Писание, хотим мы того или не хотим, ставится в несколько иной контекст, чем прежде. Не меняется Писание, не меняются задачи христианского делания, но все стремительнее меняется мир, в котором мы живем. А значит, могут и должны изменятся формы нашего поведения, нашего бытия в этом мире.

В этом году в день, когда праздновалась память Отцов шести Вселенских соборов, я слышал на утрени в храме посвященный им канон. Меня поразило одно обстоятельство: когда–то он был написан, чтобы просвещать церковный народ. Он полон тонкого богословия и изящной полемики с еретиками, но кто из молящихся сегодня способен в этом разобраться? Только тот, кто и так прекрасно знает историю христианской догматики. Все остальные едва ли способны отличить савелиан от македониан и Ария от Диоскора.

Это отнюдь не значит, что богословие Отцов утратило свою актуальность. Но изменилась последовательность действий и их содержание: когда–то человек шел в Церковь, слышал текст богослужения и проповеди, и так узнавал о вере Церкви. Наш современник, если желает узнать об этой вере, пойдет скорее в книжную лавку или библиотеку в поисках литературы, которая поможет ему понять богослужебный текст. Вера остается неизменной, компоненты христианской жизни— все те же, но с переменами в окружающем мире меняется их функциональное соотношение. Когда–то богослужение помогало понимать труды богословов, сегодня— книги богословов помогают понимать богослужение.

Подобным образом и способы обращения верующего к Библии изменялись в течение веков, а точнее сказать— в любой момент времени бывали неодинаковыми, хотя сама Библия никогда не утрачивала центрального места в жизни христианских и иудейских общин.

Два подхода к священному тексту

Средневековые издания Библии (в особенности еврейские) часто выглядели так: в центре помещен текст самого Писания, а вокруг него— несколько слоев толкований и комментариев. Подобным образом выстроено и богослужение, причем не только православное: оно соткано из библейских цитат и образов, но цитаты и образцы начинают жить своей жизнью, вне своего изначального контекста. Еще раз вспомним о таком гимнографическом жанре, как канон— все девять его песней основаны на библейских сюжетах, но говорят они о чем угодно, только не о самих этих сюжетах. Поэтому самым распространенным, самым необходимым видом библейских изданий в Средневековье были издания богослужебные, предназначенные для чтения в Церкви. На втором месте по распространенности стояли толковые издания книг Библии, в которых текст сопровождался святоотеческими комментариями. А простые «четьи» Евангелия, которые христианин брал в руки и читал как обычную книгу, встречались реже всего. Надо ли напоминать, что сегодня ситуация изменилась кардинальным образом?

В практической своей жизни человек соприкасался не с самим Писанием, а с взятыми из него богослужебными образами и цитатами, толкованиями, аллегорическими объяснениями. Библия оставалась основой для этих толкований, но они уже начинали жить собственной жизнью и порой заслоняли с собой Библию. Вспомним историю о бродяге в дореволюционной России, который убил проходившую мимо девочку и забрал у нее корзину с продуктами. Хлеб он съел, а яйца не тронул, потому что был постный день. Предание (пусть даже в высшей степени достойное, как, например, обычай поститься по средам и пятницам) заслонило прямую заповедь Писания «не убий». Сегодняшний бродяга может быть склонен к убийству ничуть не меньше тогдашнего, но вот по средам и пятницам он уже не постится, он уже вырос вне «бытового православия».

Именно против такой подмены ополчились когда–то реформаторы. Лютеровский принцип «Sola Scriptura», краеугольный камень протестантизма, согласно которому только Писание может быть источником вероучения, был реакцией на искажения в церковной жизни, в защиту которых всегда находились отдельные цитаты из Отцов или давних соборных определений. Лютер, по–видимому, не призывал вовсе отказаться от Предания, изначально он лишь хотел выстроить определенную иерархию ценностей, при которой никакой набор цитат не мог бы опровергнуть ясных слов Писания. Изначальный пафос реформаторов — «не заслоняйте прямую заповедь Писания преданиями старцев!»— почерпнут из Евангелия, а значит, близок и всякому христианину. Но со временем оказалось, что «бытовой протестантизм» вместе с водой выплеснул и ребенка. Предание Церкви постепенно было вытеснено частными и противоречивыми преданиями отдельных группировок и направлений.

Если Писание, как в протестантизме, вынимается из контекста Предания, значит, оно должно стать исчерпывающе понятным само по себе, без каких–либо дополнительных разъяснений. Для того, чтобы из Писания выводить ясную, непротиворечивую и однозначную систему вероучительных догматов, сам корпус текстов Писания должен быть приведен в соответствующее состояние. Каждому слову и выражению должен быть придан только один, строго определенный смысл.

К.С.Льюис в свое время писал[1], что главному богослову Нового Завета, апостолу Павлу промыслительно не был дан дар систематичности, чтобы мертвая схема не подменила собой Жизни. Но в изложении профессоров систематического богословия Павел становится одним из них самих. Неудивительно, что в разных школах за основу берутся разные грани Павлова богословия, и в результате получается множество несовместимых друг с другом схем. К.С. Льюис приводил удивительный пример— Филиппийцам 2:12–13: «Итак, возлюбленные мои … со страхом и трепетом совершайте свое спасение, потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению». Если взять первую часть этого выражения, получится, что человек спасается сам, своими усилиями (крайнее пелагианство), если взять вторую— получится, что человек лишь игрушка в руках Бога, Который Сам выбирает, спасти его или нет (крайний августинизм). Но Павел соединяет эти две крайности, умеряя одну другой и оставляя читателю решать— как именно сочетать их. Так возникает пространство интерпретации, и, разумеется, разные богословские школы осваивают это пространство по–разному.

Итак, мы видим два способа восприятия Писания, которые во многих отношениях противоположны друг другу. Сильно упрощая, можно описать их следующим образом. Первая модель, ориентированная прежде всего на мифологическое мышление (в этом термине нет ничего уничижительного!), была характерна для Средних веков. Ее можно условно назвать символической— Библия есть прежде всего сокровищница идей, образов, понятий, к которой верующий обычно обращается не напрямую, а через церковное Предание. Дословное значение библейского текста не так уж и важно, гораздо важнее— способность этого слова стать символом, иконой, окном в вечность здесь и сейчас. Именно такое отношение к Библии встречаем мы у великих богословов первых веков: Оригена, Каппадокийских святителей, Иоанна Златоуста. Но корни его— уже в Евангелии, где ветхозаветные пророчества истолковывались в их приложении к совершенно иной ситуации— так, слова пророка о рождении младенца Еммануила прилагаются к рождению Иисуса (Матфей, 1:23). Формально два имени не совпадают, но совпадает их смысл — «с нами Бог» и «спаситель Господь».

Другую модель можно назвать догматической, и она характерна для Нового времени с его ориентацией на научное мышление. Согласно ей, Библия есть прежде всего собрание вероучительных истин, к которому верующий приступает как богослов, ищущий однозначных ответов на ключевые вопросы бытия, прямого руководства для повседневной жизни. Здесь, напротив, любая многозначность, недосказанность, любое буквальное несовпадение— недостаток, от которого надо избавляться, выискивая с помощью проверенных методик изначальное, самое точное значение текста. Как уже было сказано, этот подход был востребован богословами Реформации и широко развился в протестантизме, однако и он коренится в Библии, и он знаком Отцам. Когда апостол Павел цитировал слова Бытия «Поверил Авраам Богу, и это вменилось ему в праведность» (Римлянам, 4:3), он оперировал не аллегориями, но терминами, и скрупулезно разбирал, как относятся друг ко другу два этих понятия, вера и праведность, каково их точное содержание и значение.

Два подхода необходимо дополняют друг друга, проблемы возникают лишь там, где один начинает вытеснять другой. Собственно, еще на заре христианства спорили между собой александрийская и антиохийская школы толкователей Священного Писания. Первая стремилась интерпретировать все эпизоды Библии аллегорически, видя в них указание на духовные сущности, тогда как вторая отдавала предпочтение историческому методу и воспринимала библейские повествования прежде всего как описание реально происходивших событий. На заре Средневековья безусловную победу одержали александрийцы— сегодня едва ли кто может вспомнить толкователей–антихохийцев, тогда как аллегория и родственная ей типология стали осноывными методами святоотеческой экзегезы.

Но маятник имеет свойство раскачиваться, и в новое время библеистика как научная дисциплина решительно отказалась от аллегорического метода. Напротив, она взяла на вооружение исторический подход. В девятнадцатом веке, да и в начале двадцатого, библеисты понимали свою задачу как по возможности более точное и полное описание событий, произошедших в Палестине и окрестных странах много веков назад. Сама Библия становился в их глазах прежде всего, если не исключительно, источником по истории Израиля.

Надо ли еще раз отмечать, что оба подхода имеют свое основание в самой Библии? Да, автор Псалтири видел в своей книге неисчерпаемую сокровищницу символов, но повествователь книг Царств писал прежде всего историю своего народа. Что объединяет оба вида книг, и как воспринимается это единство на пороге третьего тысячелетия— об этом мы поговорим несколько позже.

Попутно стоить отметить, что для обоих подходов, символического и догматического, особой ценностью обладает перевод Библии, максимально близкий к дословному. Если ценнее всего образы и символы, то утрата даже внешнего облика слова может обесценить перевод; если важны точные догматические формулировки, то любое их изменение может привести к искажению богословской системы.

Впрочем, в последние полвека второй подход в «миссионерском варианте» породил идеологию «смыслового перевода»: главное— передача смысла, а форма текста не имеет существенного значения. Один из идеологов такого перевода, Юджин Найда, сравнивал перевод Библии с переводом инструкции для летчиков: неясность в тексте, которая повлечет за собой неправильные действия пилота или, соответственно, новообращенного христианина, может стоить жизни ему и тем, кто от него зависит. Только в случае с христианином это будет уже жизнь вечная… Разница между Библией и технической инструкцией, впрочем, слишком очевидна, чтобы нам надо было подробно останавливаться сейчас на этом примере.

Но только ли два подхода возможны?

Сегодняшний читатель и Библия

Что происходит сегодня, когда человек открывает Библию? Каков он, сегодняшний христианин, или, может быть, ищущий человек, который хочет познакомиться с этой великой Книгой? Куда обращается он в поисках информации, как воспринимает ее?

Прежде всего, сегодня люди стали читать. Пару столетий назад немыслимо было представить себе простолюдина (не монаха, не ученого, не аристократа), который регулярно читает что–то не по необходимости, а из интереса к предмету чтения. Это изменило и отношение человека к книге, особенно в либеральном обществе. Книжный рынок— не просто место, где издательства соревнуются ради денег читателя, но скорее место, где авторы соревнуются ради времени и внимания читателя. И читатель привык к такому соревнованию, он взвешивает, на что потратить время и силы.

Я помню рассказ одной простой женщины, которая захотела узнать о вере христиан и раскрыла Новый Завет. Вполне естественно, она начала с длинного родословия в Евангелии от Матфея: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…». Женщина возмутилась: «Что за чушь в вашей Библии написана, мужики у вас рожают! А мы, бабы, на что?» И не стала читать дальше. Наверняка не только слово «родил» встало препятствием меж ней и Благой Вестью, неправота ее очевидна, но для меня этот эпизод стал настоящим открытием: вот, оказывается, до какой степени мы отвечаем за сам выбор слов, которым говорим о Боге! То ли дело двести лет назад, когда крестьянка просто не имела никакого другого доступа к Благой Вести, кроме церковной проповеди, и ей не из чего было выбирать. Может быть, весть о том, что «Авраам родил Исаака», смущала ее не меньше, но ей просто приходилось это принять как факт.

Сегодняшний наш читатель стал не только читать, но и смотреть телевизор, гулять по интернету, получать электронные письма, голосовые и текстовые сообщения на мобильный телефон. Один из московских операторов мобильной связи предлагает новую услугу: трансляцию магнитофонной записи ответов священника на различные духовные (и не очень духовные) вопросы. В церковь сходить недосуг, а к духовности хочется приобщиться… Информационная революция меняет отношение человека к тексту, приучает его к лозунгу «customize information»: выбирай то, что тебе по вкусу, в той форме, которая тебе удобна и приятна.

Влияет ли все это на восприятие нашим читателем Библии? Может быть, и не должно влиять, но влияет. Возникает и растет спрос на увлекательную, актуальную, художественную форму представления библейского материала. Расширяется специфический сектор «библейского рынка», где потребителю предлагаются не только максимально понятные переводы Библии, но и «облегченные» формы: Библия в мультиках, Библия в комиксах… Действительно, западные христианские организации все больше поддаются логике рынка, зачастую и сами того не замечая: нужно добиться максимального охвата, нужно донести Благую Весть до максимального числа потребителей, а для этого— предложить им привычную, удобную, а порой и экстравагантную форму. Осуществляются такие проекты, как перевод Нового Завета на «упрощенный» английский и французский языки— для эмигрантов, которые в недостаточной мере овладели языком своей новой родины, и для тех, кто в силу необразованности или умственной отсталости не способен читать полноценный текст.

Последнее достижение— переложение отдельных псалмов на язык SMS, текстовых сообщений для мобильных телефонов. Этот труд предприняла британская девочка–подросток, и к ее произведению уже всерьез присматриваются серьезные издатели, хотя, конечно, едва ли кто назовет такой перевод аутентичным текстом Священного Писания.

Профанация, подделка? Зачастую именно так, но не будем торопиться с приговором. Ушедший двадцатый век подарил миру среди прочих достижений такое чудо, как детская литература, в том числе и христианская, и сегодня существует уже немало вариантов библейских пересказов для детей. Их охотно читают и взрослые, которым не по силам сразу приступить к оригинальному тексту. Самое широкое распространение в России получила «голубая детская Библия» Института перевода Библии (ИПБ), в котором я работаю. Она была издана на 30 языках общим тиражом около восьми миллионов экземпляров и сегодня распространяется по благословению Святейшего Патриарха Алексия II. Следовательно, ни читатель, ни церковная власть не видит в упрощенном пересказе библейского текста ничего дурного. Только необходимо отделять такие формы от Библии в собственном смысле слова, не называя пересказ Священным Писанием.

Характерно, что другое знаменитое издание ИПБ— репринт дореволюционной Толковой Библии под редакцией Лопухина, вышедший в 1988 году. Одно издание — «упрощенная» Библия, другое — «усложненная», дополненная богословскими комментариями. Но обе предназначены для самостоятельного домашнего чтения. Ведь именно так обычно и знакомиться современный человек с Библией.

«Библия принадлежит Церкви», привычно говорим мы. Это правда. Библия не упала с неба, она была написана в Церкви и для Церкви (разумеется, и древний Израиль христиане называют «ветхозаветной Церковью», как и иудеи видят в нем не просто народ, но прежде всего общину верующих в Единого бога людей). Но что значит «принадлежит»? Разумеется, не в том смысле, в каком издательство обладает правами на публикацию сочинений автора, который подписал с ним договор. Дело не только в том, что ни одна организация на земле не обладает и не может обладать копирайтом на Слово Божье. Проблема еще и в том, что сегодня Церкви уже не принадлежит большинство читателей Библии.

Некогда изучение Писания проходило в рамках церковных учреждений— или, напротив, в откровенной оппозиции этим учреждениям. Сегодня читатель Священного Писания чаще всего остается с ним наедине, даже если сам он— ревностный христианин. Домашнее чтение Библии становится составной частью православного благочестия, но по–прежнему ситуация, когда для понимания и истолкования прочитанного мирянин обратиться к приходскому священнику и найдет желаемую помощь— скорее исключение, чем правило. А что и говорить о тех, кто составляет подавляющее большинство в нашем обществе— неверующих и невоцерковленных людях? Сказать им: «сперва воцерковитесь, а потом читайте Библию»— это был бы явный абсурд. Что это будет за «воцерковление», если оно лишено главного в Церкви— Божественного Откровения? Напротив, чтение Библии может и должно становится сегодня каналом распространения Благой Вести. Люди могут с недоверием относится к Церкви, особенно если их первый опыт знакомства с ней оказался не слишком–то удачным, но в Библии они во всяком случае видят если не божественное Откровение, то по крайней мере великую книгу человечества.

Мы можем на них за это обижаться, можем пытаться им скомандовать думать и поступать иначе. Они вряд ли послушаются. А можем мы принять эту ситуацию как редкую и прекрасную возможность найти с нашими современниками общий язык— не тот язык, на котором говорим мы сами и который они якобы должны выучить, если хотят, чтобы мы снизошли до них, но тот, на котором говорят современники, который может и должен стать проводником Благой Вести.

Итак, наши современники привыкли читать литературу. А можем ли мы сказать, что Библия— тоже литература? Да, разумеется, мы помним, что Библия— гораздо больше, чем литературное произведение или памятник культуры, но уж во всяком случае она никак не меньше этих определений. Полезно бывает напомнить, что Христос— не только воплотившийся Бог, но и совершенный Человек, сын плотника и житель Назарета, и мы не погрешим, если скажем об этом. Точно так же мы не погрешим, если покажем современному читателю, что Псалтирь, помимо всего прочего— прекрасный поэтический сборник, а книги Царств— занимательная историческая хроника.

Библия как литература?

Итак, сегодня все шире распространяется и третья модель отношения к библейскому тексту, хотя и две прежние, о которых мы говорили выше, никуда не исчезли и едва ли могут исчезнуть. Условно можно назвать этот подход текстуальным— Библия есть прежде всего текст, который может и должен быть прочитан, подобно прочим текстам, в своей целостности и полноте. Понимание этого текста в значительной степени зависит от самого читателя, но это совершенно не обязательно значит, что сам текст лишен сколь–нибудь конкретного смысла (как утверждают некоторые постмодернисты). Есть смыслы конкретные, однозначные, не поддающиеся перетолкованию (на них опирается догматический подход), и есть область смыслов множественных, сложных, ассоциативных (в них черпает свой материал подход аллегорический). Но все эти смыслы неотделимы и от формы текста, укорененной в своем времени и пространстве, во многом отличных от времени и пространства читателя. И для такого подхода особой ценностью обладает перевод художественный, призванный передать не только «букву» текста и его «дух», но и его красоту, его душу. Такому переводу читатель может радоваться просто как красивому и звучному тексту на его родном языке. А если этого не произойдет, мы рискуем потерять его внимание прежде, чем он что–то поймет в этой книге.

Но это не просто эмпирический опыт современности— такой подход встречаем мы и в самой Библии. В книге Деяний (8:26–40) мы встречаем эфиопского евнуха, который читал в дорого книгу Исайи, как мы порой читаем в транспорте художественную литературу или прессу. Мы даже не знаем точно, принял ли он обрезание, соблюдал ли Моисеев закон— то есть был ли он, говоря современным языком, «воцерковлен». Навстречу ему вышел апостол Филипп, который разъяснил мессиански смысл пророчеств, тем самым приведя евнуха к вере во Христа. Его встреча с библейским текстом стала прологом для его обращения в христианство, но началась она вне стен Церкви, и проповедь Филиппа, возможно, не была бы успешной, если бы она не опиралась на встречу читателя с текстом.

Такой подход укоренен и в святоотеческом богословии. Ведь если мы попробуем взглянуть на Библию глазами богослова, нам неизбежно предстоит вспомнить о халкидонском догмате, которым Церковь в свое время описала главного героя этой книги— Иисуса Христа— и который сохраняется сегодня у всех основных конфессий. И тогда мы можем сказать, что Библия есть книга богочеловеческая, в которой божественное и человеческое начало соединены неслитно и нераздельно. Как и бывает обычно в богословии, эта точка зрения занимает срединное положение между некоторыми крайностями. Для одних Библия казалась слишком священной, чтобы подходить к ней с земными мерками, для других Библия в ее нынешнем виде была слишком недостоверным источником и нуждалась прежде всего в анатомическом расчленении. Одни, называя ее словом Божьим, отказывались видеть в ней человеческое слово; другие, напротив, полагали, что она есть лишь несовершенная человеческая оболочка, вместившая слово Божие в искаженном виде— ветхая одежда, которую можно и нужно отбросить в поисках подлинного слова. Кто искушен в святоотеческом богословии, без труда увидит здесь некую аналогию с монофизитством и несторинаством, двумя учениями, которые были отвергнуты Церковью как ереси.

Итак, современная библеистика все больше внимания обращает на текст как таковой. Все дальше отходит она от былых споров между фундаменталистами, настаивавшими на однозначно–дословном истолковании каждого слова, и либеральными теологами, стремившимися отбросить это слово в поисках реконструируемого исторического факта. Библеисты все более проникаются той идеей, что сама попытка установить раз и навсегда однозначное соотношение между словом и фактом по сути бесплодна и методологически ошибочна, что задача ученого— исследовать текст в его целостности и полноте, а не занимать безнадежную круговую оборону вокруг каждой его буквы, как это делали фундаменталисты, и не расчленять его на гипотетические прото–элементы в не менее безнадежных поисках утраченного времени, как это делали либеральные «библейские критики».

Обращаясь к тексту, современная библеистика все чаще анализирует Библию при помощи стандартных литературоведческих методов. В современной западной библеистике на смену направлениям под звучными названиями source criticism, redactional criticism и т. д. приходит literary criticism[2]. Нетрудно заключить из названий самих методов, в чем заключается кардинальное различие между ними: первые заинтересованы в предыстории текста, последний– в тексте как таковом.

Литературный анализ Библии и, соответственно, литературный ее перевод можно было бы назвать новыми методами, если бы сам подход не состоял в применении к Библии стандартных методов, хорошо всем знакомых и доказавших свою эффективность. Вот как определил это направление один из наиболее убежденных его сторонников, Р.Олтер: «Под литературным анализом я имею в виду тщательное и всестороннее изучение языка в его художественном употреблении. Сюда относятся комбинации идей, условности, настрой, звучание, образность, синтаксис, нарративные стратегии, композиция и многое другое; иными словами, речь идет о наборе исследовательских приемов, с помощью которых изучалась поэзия Данте, пьесы Шекспира и романы Толстого[3]».

Иначе говоря, современный библеист утверждает: как ни относится к Божественной стороне Библии, человеческая ее сторона прекрасна и достойна нашего внимания.

Пример литературного анализа

Разумеется, здесь будет уместно привести пример такого подхода. Его можно позаимствовать из работы уже упоминавшегося автора, Р.Олтера «Искусство библейского повествования»[4].

Олтер обращает внимание читателя на 38–ю главу книги Бытия. Только что, в 37–ой главе, говорилось о том, как братья хотели убить Иосифа, но, в конце концов, продали его в рабство, а отцу, Иакову, предъявили одежду, вымазанную кровью козленка. История Иосифа только началась. И вдруг, на самом трагическом месте, повествователь предлагает нам совершенно другой сюжет. Иуда, один из старших братьев Иосифа, теряет двух своих сыновей, которые поочередно были замужем за одной и той же женщиной, Фамарью. Согласно закону левиратного брака, третий сын должен был взять ее в жены, но Иуда отсылает ее прочь. Тогда она, улучив момент, претворяется придорожной блудницей, и Иуда «входит к ней». В качестве залога он оставляет печать и посох, но друг, которого Иуда посылает к блуднице с козленком в качестве гонорара, не может ее найти, и вещи Иуды пропадают. Тем временем он узнает, что Фамарь беременна и хочет ее убить. И тут она предъявляет ему вещи для опознания. Иуде приходится признать правоту Фамари.

При чем здесь эта история? Ведь в 39–ой главе мы снова встречаем Иосифа, на сей раз уже в Египте. Сторонники «исторической критики» видели здесь лишь случайное нагромождение материала, руку неумелого редактора, который «вклеил» вставной эпизод, не задумываясь о цельности произведения. Но Олтер отмечает совпадение мотивов и даже мелких деталей в двух повествованиях. Они действительно на первый взгляд совершенно несхожи, но внимательное чтение позволит нам найти немало общего между двумя сюжетами:

Иосиф и его братья | Фамарь и Иуда
Иаков любит Иосифа больше остальных сыновей, что вызывает зависть братьев. | Иуда любит сыновей и потому отказывает Фамари в законном браке со своим младшим сыном.
Сыновья Иакова предъявляют ему одежду Иосифа (со словами хакке́р–на, дословно «опознай»), и тот опознает ее. | Фамарь предъявляет Иуде его собственные вещи (со словами хакке́р–на), и тот опознает их.
Иуда с братьями обманывает своего отца Иакова, вымазав кровью козленка одежду Иосифа, предмет его былой гордости. | Фамарь обманывает своего свекра Иуду, потребовав у него в залог за козленка его печать, перевязь и посох, т. е. знаки его достоинства.
Иосифа сначала хотят убить, но потом оставляют в живых. | Фамарь сначала хотят убить, но потом оставляют в живых.

Сходство этих двух историй было замечено давно. Полтора тысячелетия назад автор мидраша «Берешит Рабба» (84:11,12)[5] писал: «Святой, будь Он благословен, сказал Иуде: ты обманул своего отца при помощи козленка. Фамарь обманет при помощи козленка тебя самого… Ты сказал своему отцу: «опознай!» Фамарь скажет «опознай!» тебе самому». Что объединяет в данном случае автора мидраша и современного ученого— это отношение к тексту как к единому целому, в котором различные элементы соединены не хаотичным и случайным образом, а с определенной целью. Автор мидраша рассмтраивает текст глазами богослова и моралиста, а ученый— глазами литературоведа, но эти два подхода не столько противоречат один другому, сколько дополняют и подтверждают друг друга. Впрочем, можно отметить, что сходство между двумя историями на этом не кончается. Иуда, в частности, не только услышал слово «опознай», но и узнал на собственном опыте, что́ значит потерять сына, причем дважды.

Вслед за Олтером, совпадения между этими двумя повествованиями подробно исследовал П. Нобл[6]. Он расширил поле зрения и показал, что история Фамари содержит некоторые намеки на то, чем закончатся злоключения Иосифа. Здесь стоит привести в несколько сокращенном виде сделанное им сопоставление:

Иосиф и его братья | Фамарь и Иуда
Братья не любят Иосифа за его хвастовство. | Иуда не любит Фамарь, так как подозревает, что она причастна к смерти его сыновей.
В результате братья дурно обходятся с Иосифом, бросив его в ров и затем продав его в рабство на чужбину. Они надолго расстаются. | В результате Иуда дурно обходится с Фамарью, обманув ее ожидания на третий брак и оставив ее в одиночестве. Они надолго расстаются.
У братьев возникает потребность в хлебе, в поисках которого они приходят к Иосифу. | У Иуды возникает потребность в интимной близости, в поисках которой он приходит к Фамари.
Внешность Иосифа настолько изменилась, что братья его не узнают. | Внешность Фамари настолько изменилась, что Иуда ее не узнает.
Братья пытаются расплатиться за полученное зерно, но Иосиф не оставляет им возможности это сделать. | Иуда пытается расплатиться за оказанные услуги, но Фамарь не оставляет ему возможности это сделать.
Иосиф, наконец, открывается братьям. | Фамарь, наконец, открывается Иуде.
Братья каются в совершенном грехе и резко меняют свое отношение к Иосифу. | Иуда кается в совершенном грехе и резко меняет свое отношение к Фамари.
У Иосифа рождается двое детей, причем Иаков неожиданно дает благословение правой руки младшему (Ефрем, а не Манассия). | У Фамари рождается двое детей, причем первенцем неожиданно оказывается тот, кто вышел из утробы позже (Зара, а не Фарес).

Различные элементы обретают полное звучание только в связи друг с другом. Олтер отмечает, что перекличка между историей Фамари и историей Иосифа помогает лучше обрисовать характер действующих лиц, прежде всего Иуды, который играет ключевую роль в обоих повествованиях. Библейский повествователь не обладал, в отличие от современного романиста, неограниченным количеством чистой бумаги и чернил (или сотнями мегабайт свободного пространства на жестком диске), ему приходилось быть кратким, и в условиях этой краткости сопоставление параллельных элементов несло на себе огромную нагрузку.

Как сформулировал это Олтер, «библейское повествование, тщательно экономя изобразительные средства, вновь и вновь приглашает нас задуматься о сложности мотивировок и неоднозначности персонажей, потому что это— важнейшие грани видения человека, созданного Богом и переживающего все радости и горести данной ему свободы… В конечном счете именно настойчивые повторы библейского повествования столь ярко высвечивают перед нами неизбежное противоречие между человеческой свободой и божественным замыслом»[7].

Но что добавляет это исследование к нашему пониманию Библии как Священного Писания? Конечно, ученые показывают нам, что книга Бытия— не просто «склад» разнородных фольклорных преданий, как это часто представлялось библейскими критикам рубежа XIX— XX веков. Конечно, они убеждают нас, что автор(ы) книги Бытия был(и) мастерами художественного слова. Но это все ценно скорее для неверующего, т. к. верующий и без того достаточно уважает Слово Божье.

Для верующего читателя литературный анализ раскрывает богословие Библии. Ведь Библия— Священная История, а не сборник догматов и наставлений о вере. Да, в ней есть и Закон, и наставления, но главная ее форма— историческое повествование об избранном народе (Ветхий Завет), о Христе и Церкви (Новый Завет). На главные вопросы нам отвечают прежде всего повествования. Сперва мы читаем о том, как именно Бог сотворил небо и землю, и лишь много позже— редкие и довольно скупые описания Единого, всеблагого и всемогущего Бога. Сперва мы знакомимся с историей жизни Иисуса из Назорета, и лишь потом— с несколько туманными и сложными для восприятия богословскими формулировками Павла из Тарса. Без первого второе просто было бы лишено всякого смысла.

Вот почему так важно всматриваться не в отдельные цитаты, в которых заключена «мораль», но в самую плоть библейских повествований. И история Фамари учит нас, что порой и крайне сомнительные с нравственной точки зрения поступки, даже явные грехи, могут быть направлены Богом к исполнению Его благого замысла, если человек стремится предать себя Божьей воле. Мы видим, что беды и мучения приходят к человеку не бессмысленно, и не в качестве механического «возмездия» за совершенные им грехи, но ради его восхождения к тем целям, которые еще могут быть и не открыты самому человеку, ради будущих поколений, ради исполнения благого замысла Божьего.

И тогда мы с особой остротой прочитываем пронзительные слова Иосифа, сказанные в египетском дворце его братьям (Бытие 45:4–8): «И сказал Иосиф братьям своим: подойдите ко мне. Они подошли. Он сказал: я— Иосиф, брат ваш, которого вы продали в Египет; но теперь не печальтесь и не жалейте о том, что вы продали меня сюда, потому что Бог послал меня пред вами для сохранения вашей жизни… Итак не вы послали меня сюда, но Бог, Который и поставил меня отцом фараону и господином во всем доме его и владыкою во всей земле Египетской».

Перевод Писания как пространство Встречи

Что касается практических задач, то, возможно, сегодня нам стоит знакомить современного нецерковного человека с Библией в том числе и как с великой Книгой (а не только как с источником богослужебных текстов, вероучительных истин, аргументов в межконфессиональной полемике и т. д.), чтобы помочь ему услышать обращенное к нему вечное слово Божие. Может быть, он не станет сразу христианином, но если начнется диалог Духа и души, это уже немалая ценность.

Примером такого подхода (безусловно, далеко не идеальным) я могу считать нашу работу в Институте перевода Библии (ИПБ), основанном в 1973 году в Стоклгольме и ныне действующем в России, а также в наших партнерских организациях— библейских обществах и Летнем институте лингвистики. Мы— православные, протестанты и католики, которые никогда не говорят об экуменизме, но сообща делают дело, которое считают важным. Многим это кажется подозрительным, для многих достаточно русской и церковнославянской Библии, а христиане разных конфессий, с их точки зрения, должны сидеть по разным углам и не общаться, как некогда иудеи с самарянами…

Мало кто из москвичей помнит, что живет в многонациональной стране, и, более того, в многонациональном городе. Немногие осознают, что в нашей стране далеко не все жители национальных «окраин» способны общаться на русском языке, а для тех, кто способен, это общение зачастую сводится к улице, рынку и телевизору. И практически никто не знает, что из сотни народов, родина которых— Россия, полная Библия существует на языке только одного (русского), да и Новый Завет— лишь на 14 языках[8]. Наконец, совсем мало кто может представить себе, что человек, даже неверующий, даже хорошо владеющий русским, когда впервые услышит или прочитает Слово Божье на своем родном языке, может заплакать. Может сказать: «а я всегда думал, что Иисус— бог русских, но теперь я вижу, что это не так!» Или даже: «у меня такое чувство, будто Он пришел на нашу землю, прошел по нашим селениям…»

Мы не ставим своей целью обратить наших читателей к вере (хотя такие обращения постоянно происходят), мы не называем себя миссионерами (хотя миссионеры разных конфессий широко пользуются нашими изданиями), но мы хотим обеспечить встречу читателя и текста. Мы стремимся приготовить путь Господу, убрав с него ненужные препятствия. Наша задача— выстроить мост между читателем и текстом, а что именно произойдет на этом мосту— дело двух свобод, свободы человека и свободы Бога, ограничивать которые мы не вправе, да и не в состоянии.

Мы во многих отношениях переводим Библию не совсем так, как делали это сто или тысячу лет назад (хотя и тогда переводили далеко не одинаково). Сегодня мы не создаем нового литургического языка, как делали это Свв. Кирилл и Мефодий, мы ориентируемся скорее на существующую литературную норму языка перевода. Сегодня мы не отправляем молодого миссионера, как отправили в свое время Св. Макария Глухарева, в далекий край— проповедовать среди местных жителей, учить их язык и переводить на него Писание. Мы готовим переводы для домашнего чтения, а не для литургического использования— ведь наш современник, вне зависимости от его принадлежности к Церкви, как правило, знакомится с Писанием дома, а не за богослужением.

Мы работаем обязательно в группе. Переводчики— всегда носители языка перевода, так же, как и филологические редакторы, ведь только тот, кто от колыбели говорит на языке, способен использовать все его тонкости, почувствовать всю красоту. Нередко такие переводчики и редакторы— неверующие, иногда они вообще мусульмане (ведь есть и такие народы, среди которых христиан просто нет). Мы не ставим своей целью обратить такого переводчика в христианство, хотя такое нередко происходит по мере его знакомства с Божьим Словом.

Переводчику помогает богословский редактор, который изучил и языки оригинала, древнегреческий и древнееврейский (переводчик обычно ими не владеет), и язык перевода. Все наши богословские редакторы— христиане, но они принадлежат к разным конфессиям. Мы постоянно говорим, что стремимся к межконфессиональному переводу, который не смутит представителей ни одной из основных христианских общин, но, конечно,мы понимаем, что любой перевод так или иначе отражает черты его создателей. Богословскому редактору, в свою очередь, помогает консультант, обладающий большим опытом и работающий с несколькими проектами сразу.

Итак, новый перевод делается вне церковных учреждений. В группе собираются люди разного происхождения, убеждений, даже разной веры и сообща работают над текстом. Хотя мнение церковных властей и рядовых верующих обязательно выслушивается и тщательным образом учитывается, но за советом и помощью члены переводческой группы обычно обращаются не к своему священнику, епископу, пастору или мулле, а к специалистам по библеистике и лингвистике.

Люди, далекие от нашей работы, нередко говорят, что сегодня мы должны по возможности воспроизводить опыт святых прежних веков, то есть обращать другие народы в свою веру и переводить Библию лишь в качестве инструмента такого обращения. Делать это, по–видимому, должны если не святые (кто же сам признает себя святым?), то, по крайней мере, люди глубоко церковные и исключительно в рамках церковных учреждений.

Но на самом деле примеры такой работы в стиле прошлых веков найти в нынешней России практически невозможно. Есть миссионеры, есть проповедники, но они работают во многом по–иному, чем их предшественники много веков назад. И это вполне естественно в изменившемся мире. Соответственно, меняется и стиль работы переводчиков.

Советская власть, как это ни парадоксально, во многом расчистила нам дорогу, подготовив кадры национальных переводчиков и создав общее культурное пространство, которое надолго пережило ее саму. И, помимо сугубо религиозных задач, наши переводы, полагаю, помогают сохранить это пространство и наполнить его новым содержанием. Сегодня можно услышать: языки Севера вымирают, зачем переводить на них библейские тексты? Во–первых, это нередко сильное преувеличение: языков, которые действительно обречены на исчезновение, не так уж и много. Гораздо больше языков, чье будущее представляется неопределенным. Все сильнее сегодня стремление к национальному возрождению среди так называемых «малых народов» (хотя ни один народ не мал для Бога, ни один не может назвать себя великим перед Ним), и оно обычно тесно связывается с возрождением «традиционных религий»— как правило, речь идет о язычестве. Мы не знаем наверняка, будут ли через сто лет говорить на том или ином языке, но если будут— пусть это будет язык не только шаманов, но и язык пророков и евангелистов.

Если же говорить о тех народах, для которых традиционная религия— ислам, то и тут немаловажно, каким будет этот ислам через полвека. Слепо–воинственным, не знающим, что пророк Иса и есть тот самый Иисус, которому поклоняются христиане, а упомянутая в Коране священная книга Инджиль и есть их Евангелие? Или этот ислам будет все же религией мира, религией уважения к «народам книги», к которым мусульмане причисляют своих собратьев по Аврааму— христиан и иудеев? Чтобы научиться жить в мире, мы должны лучше узнать друг друга, и, может быть, больше всех для мира в Чечне сегодня делают наши переводчики Нового Завета на чеченский язык…

Впрочем, и языки, на которые давно переведено Писание, могут обогатиться новыми переводами, предназначенными для домашнего чтения. Когда в советские годы переводы библейских книг, выполненные С.С. Аверинцевым и другими филологами, выходили в сборнике «Литература древнего Востока» из «Библиотеки всемирной литературы», то эта ситуация была исключительной и вынужденной— советский государственный атеизм не потерпел бы никакого другого распространения Слова Божьего. Но нельзя сказать, что с уходом атеистического режима роль этих переводов свелась к нулю. Сегодняшний читатель больше склонен к самостоятельному поиску, чем читатель советский, и для этого у него неизмеримо больше возможностей.

Открывая Книгу, в которой он изначально видит памятник древней литературы, он встречает Бога. И Бог готов пойти на такую встречу, у Него нет недостатка в смирении.

Библия и вызовы современности

Называя Библию прежде всего текстом, мы можем ответить на некоторые идеологические вызовы, которые бросает нам современность. Благоговение перед Писанием возможно только внутри общины верующих, но уважение к древнему тексту— требование обыкновенной интеллектуальной честности, оно касается всех.

Бог по–прежнему говорит современному человеку через Свое Слово, через Писание, даже если оно все чаще воспринимается вне всякого религиозного контекста. Требования «не читать Библию без наших комментариев к ней» выглядели бы не просто утопией, но и некоторой надменностью по отношению к самому Слову, которое будто бы неспособно обойтись без нашего посредничества.

Но что же делать со всеми фантастическими реинтерпретациями библейских текстов в духе Блаватской или Фоменко? Да, можно сказать, что Библия там становится не столько источником вероучения, сколько источником материала для заранее заданной цели— но, ответят нам, не так ли использует Библию и христианское благочестие, когда, например, видит в вавилонских младенцах, которых нужно разбить о камень (Псалом 136:9) нечистые помыслы, а не живых детей? Разница, пожалуй, только в том, что Блаватская или Фоменко, в отличие от экзегетов–аллегористов, никоим образом не принадлежат к стволу, выросшему из корней Священного Писания. Их цели и методы внецерковны и во многих отношениях антицерковны, но рядовой читатель не всегда это видит, да и церковность для него зачастую не авторитет. Почему это священники, думает он, узурпируют право толковать Библию? Почему бы им не вступить в равноправный диалог с Блаватской или Фоменко?

Сделав Библию материалом (или, точнее, расширив рамки применимости этого материала), современный человек, особенно постмодернист, опробует на ней все новые интеллектуальные модели. Так возникает фрейдистское, феминистсткое и прочие прочтения Библии, зачастую основанные на принципе: «интересно, а что получится, если…?» Можно протестовать против этих подходов, но сами по себе протесты мало помогут. Тут придется давать ответ по существу, назвать оппонентов шарлатанами и фальсификаторами будет явно недостаточно (даже если само по себе такое именование вполне справедливо).

Основой новой апологетики может стать именно обращение к Библии как к тексту. Верить ли, что эта книга есть богодухновенное Писание— индивидуальный выбор каждого, но относится к ней как к связному и осмысленному тексту обязан всякий добросовестный исследователь..

Например, феминистки призывают счесть исторически обусловленными и устаревшими те библейские пассажи, в которых женщина не равна мужчине, и переводить текст Писания так, чтобы Отец именовался Родителем, а Сын— Ребенком, а иначе ущемляется достоинство матерей и дочерей. В ответ на их требования можно привести читателю удивительные места Ветхого и Нового Завета, в которых достоинство и величие женщины раскрываются в полную силу, как ни в одной другой книге того времени. Книги Руфи, Есфири и Иудифи— где в древних памятниках письменности мы найдем нечто подобное? И кого из мужчин Церковь Нового Завета величает превыше херувимов и серафимов, как простую Девушку из Назорета?

Но не всем это очевидно, это нужно показывать современному читателю, причем если мы хотим быть поняты— показывать на том языке, который понятен ему, а не на том, который привычен нам. Довод «феминизм плох потому, что нецерковен», годится только для аудитории, для которой церковность— безусловная, неоспоримая ценность; для остальной, гораздо большей части аудитории он может быть воспринят с точностью до наоборот: «плоха та церковь, которая не принимает в свои объятия такое замечательное учение, как феминизм». Но для неверующего человека может быть убедителен другой довод: «феминистическое (фрейдистское, фоменковское, эзотерическое и проч.) прочтение Библии не отдает должного самой Библии».

Различные христианские общины по–прежнему далеко не едины в своей интерпретации библейских текстов, но сегодня эти тексты все чаще читаются вне конфессионального контекста. Так возникает феномен Библии как основы для межконфессионального диалога, основанного на стремлении прежде всего понять (не переубедить) оппонента. Более того, все чаще мы замечаем, что границы различных способов толкования Писания проходят перпендикулярно конфессиональным границам. Сторонники буквального толкования, которые видят в Библии текст, записанный «под диктовку» Бога, найдутся среди католиков, протестантов и православных, так же как и сторонники радикальных критических методов, не говоря уже о спектре мнений между этими двумя крайностями.

Можно задуматься и о социальной значимости текстуального подхода к Библии. Современное (пост)христианское общество построено на библейских ценностях, хотя в массе своей оно не осознает этого. Так возникают разговоры об «общечеловеческих ценностях», которые суть ни что иное, как вторая моисеева скрижаль без первой. Не стоит ли постоянно напоминать обществу о его истоках и о том, что вторая скрижаль без памяти о первой работает лишь в силу инерции, причем все слабее и слабее? Сделать это можно, обратившись напрямую к библейскому тексту. Вы ищете собственные корни? Вы хотите понять, откуда взялись основания современного общества? Тогда посмотрите вот в этот древний текст. Верить в Бога или нет, это личный выбор каждого, но то, что слова «не убий» и «не укради» впервые прозвучали в этом тексте и не могут быть от него отделены— факт, который невозможно оспорить, о котором стыдно забывать.

Вызовы Церкви и ее традиции истолкования Библии со стороны постмодернизма, секуляризации, глобализации, новых информационных технологий— очень серьезные вызовы. Что с ними делать— нам сегодня не всегда понятно. Но уже понятно, что попытки не выпускать Библию из церковных стен уже не могут увенчаться успехом. И в этом не наша слабость, а наша сила. Библия может и должна становится средством миссии, христианского свидетельства в этом мире. И, возможно, как в IV веке Церковь изучила, преобразила и присвоила высшие достижения языческой философии, так и сегодня перед ней стоит задача творческого освоения и воцерковления тех современных направлений гуманитарной мысли, которые нецерковны по своему происхождению, но могут быть полезны Церкви. Пример такого направления— литературный анализ текстов и техника литературного перевода. Увидим, насколько удастся нам справиться с этой задачей.

Библия: искусство понимания

«А в Библии написано, что…»— главный аргумент в разных богословских спорах. И ссылочку обычно дадут, и даже пальцем ткнут: действительно, что–то такое написано. Или не совсем такое, но похоже. Или не очень похоже, но… Стоп! А как определить, действительно ли библейский текст подтверждает именно то, что с его помощью пытаются доказать? Разве Библия недостаточно понятна сама по себе? А если понятна, откуда так много разных богословских школ, не согласных друг с другом?

«Ты читай, что написано!»

Так понятна ли Библия сама по себе? И да, и нет. С одной стороны, едва ли среди религиозных текстов мира отыщется столь же простой и ясный, как Евангелие. Все самое главное в Библии сказано предельно ясно.

Но если человек начинает вчитываться, интересоваться подробностями и деталями, у него возникает множество вопросов, ответить на которые бывает непросто… В одном и том же Евангелии от Иоанна Христос говорит вещи, казалось бы, противоположные: «Я и Отец— одно» (10, 30) и «Отец Мой более Меня» (14, 28). Одно из этих выражений можно понять только через призму другого. И церковное Предание подсказывает, что главное здесь «Я и Отец— одно»; второе высказывание не отменяет первое, но говорит о добровольном подчинении Сына Отцу, о том, как Он умалился в воплощении.

Есть, разумеется, и другая трактовка. В древности ариане, а в наши дни свидетели Иеговы настаивали, что Христос вовсе не был равен Богу, и что за основу надо брать слова «Отец мой более Меня». Где же критерии выбора? Если истолковывать Библию исключительно изнутри самой Библии, то его нет: можно понять так, можно эдак. Но есть коллективный опыт прочтения Библии общиной верующих, которая этот текст сама и породила— вот что мы называем церковным Преданием.

Есть анекдот про богослова, исследователя Посланий апостола Павла, который умер и попал в рай. Конечно, там он сразу пожелал встретиться с самим апостолом. И вот беседуют они за закрытой дверью час, другой… а потом выбегает из двери апостол, держась за голову, и кричит: «Да не имел я этого в виду!». А за ним по пятам богослов: «Нет, ты читай, что в Библии написано!».

В самом деле, почему мы так уверены, что можем точно понять смысл библейского текста? В повседневной жизни мы то и дело переспрашиваем друг друга: «Что ты имел в виду?», «Ты на самом деле так думаешь, или это шутка?». Но если даже на уровне бытового общения нам не всегда с первого раза удается достичь взаимопонимания, то тем более непросто бывает понять, что имели в виду авторы, жившие много веков назад и говорившие о довольно сложных вещах. А расспросить древнего грека или еврея о непонятных словах и выражениях, увы, невозможно.

Можно подумать, что это касается только каких–то особо сложных мест, специальных терминов, но это далеко не так. Часто даже в простом повествовании нас ждут подводные камни, и старый добрый Синодальный перевод может нас подвести. Вот, например, как описывает он действия царя Давида после взятия столицы аммонитян Раввы (2 Цар. 12, 31): «А народ, бывший в городе, он вывел и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами Аммонитскими». Неужели царь Давид действительно, словно маньяк в припадке бешенства, подверг соседний народ столь жестокому уничтожению? В оригинале ничто однозначно не указывает на такое прочтение. Там сказано только, что Давид «поставил» этих людей к этим орудиям. Для мучительной казни? Возможно. Или все–таки для подневольного труда с пилами, топорами и у обжигательных печей?

Здесь, по–видимому, перед нами тот случай, когда автор имел в виду одно, а часть переводчиков увидела в тексте нечто другое. Хотя древние читатели прекрасно знали, что их соседи аммонитяне вовсе не были поголовно истреблены в царствование Давида, и потому понимали этот текст иначе. Мы же, читая, что профессор «зарезал» студента на экзамене, понимаем, что студент остался жив–здоров и лишь получил двойку. А если бы профессор действительно совершил убийство, рассказ звучал бы совсем иначе.

Многозначность пророчеств

Но бывает, что автор сознательно использует двусмысленные выражения. Такая игра слов нам больше знакома по анекдотам («Штирлиц выстрелил в упор; упор упал»), но встречается она и в совершенно серьезных пророческих текстах. Прочитаем, к примеру, начало 29–го псалма: «Горе Ариилу, Ариилу, городу, в котором жил Давид!». Ариил в данном случае— поэтическое наименование Иерусалима, но сейчас нас интересует не это.

Выражение, которое здесь переведено: «город, в котором жил Давид», можно понять и как «город, рядом с которым Давид стоял лагерем».

С одной стороны, Иерусалим действительно— славная столица великого царя Давида. Но с другой… Ведь прежде этот город находился в руках язычников, и войску Давида пришлось брать его штурмом! Не случайно через пару строк мы читаем: «Я расположусь станом вокруг тебя, и стесню тебя стражею наблюдательною, и воздвигну против тебя укрепления».

Жители Иерусалима, вероятно, полагали, что город Давида, где расположен Храм, находится под безусловной защитой Господа. Но Он говорит им: смотрите, если Иерусалим будет вести себя как языческий город, то его снова будут брать штурмом, как во времена Давида. А если вы пойдете по стопам Давида, то можете рассчитывать на Мое покровительство; все зависит от вас.

Особенно характерно такое неоднозначное прочтение для поэтических и пророческих книг. И нередко в Новом Завете древнее пророчество начинало звучать по–новому, обретало свой подлинный, более глубокий смысл. Вероятно, именно это имели в виду Отцы Церкви, когда говорили: «Новый Завет скрывается в Ветхом, Ветхий— раскрывается в Новом».

Вот, к примеру, слова апостола

(1 Кор. 15, 54–55): «Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?». Это изречение люди обычно знают из пасхального богослужения, точнее, из Огласительного Слова Св. Иоанна Златоуста, в котором есть эта цитата. Но и апостол, в свою очередь, цитировал ветхозаветного пророка Осию (13, 14).

Откроем Осию— и удивимся. Он говорит не об избавлении, а о наказании, и слова «Где твое жало? Где твоя язва?» (а не победа)— звучат скорее как угроза выпустить на волю это самое жало и эту язву. Такое разнообразие интерпретаций, конечно, может шокировать современного читателя. Что же именно имел в виду пророк? Ведь не может быть, чтобы Господь в одной и той же короткой фразе одновременно грозил людям и давал им самые смелые надежды!

Но ведь меняются люди, времена, обстоятельства, и то, что звучало угрозой для одних, для других легко может стать обещанием или даже радостной вестью о его исполнении. Так, Матфей (1, 21–23) применяет пророчество о рождении Эммануила к Рождеству Иисуса, хотя это два разных имени. Но Матфей соединяет их потому, что совпадает внутренний смысл этих имен (Иисус — «Господь спасает», Эммануил — «с нами Бог») и самих событий, а не потому, что совпали детали. Нет ничего невозможного и в том, что одно и то же выражение порой может быть понято по–разному, вплоть до противоположных значений.

Наука или традиция?

Что же делает богослов, переводчик, наконец, просто читатель, если он сталкивается с таким разнообразием смыслов? Тут ему на помощь могут прийти современная наука и традиция истолкования, которая насчитывает уже много веков. Иногда они согласны друг с другом, иногда вступают в противоречие. Впрочем, этот спор обычно бывает достаточно мирным.

В самом начале книге Бытия (2:6) говорится о том, что сначала на земле не было дождей, «но пар поднимался с земли и орошал все лице земли». Таков традиционный перевод этого места, но он плохо понятен. Древнееврейское слово переведенное здесь как «пар», встречается в Библии еще только один раз (Иов. 36, 27), и там его значение тоже неясно. Но лингвисты говорят, что в родственном аккадском языке однокоренное слово означает источник, поток. Может быть, так следует понимать его и в книге Бытия? В самом деле, бьющий из земли родник выглядит куда естественнее, чем поднимающийся пар.

Впрочем, есть и отрывки, которые можно понимать практически в противоположных смыслах. Например, во Втором Послании Коринфянам (7, 21) апостол Павел советует уверовавшим рабам… А, собственно, что именно он советует? Искать свободы или, напротив, смиряться со своим положением? Вот как это звучит по–славянски: «Аще и можеши свободен быти, больше поработи себе». В современном же русском переводе под названием «Радостная весть» говорится нечто прямо противоположное: «Если можешь стать свободным, используй эту возможность». Синодальный перевод предлагает нечто среднее между двумя этими крайностями: «Если и можешь сделаться свободным, то лучшим воспользуйся». То есть смотри сам, что лучше в данной ситуации…

Так какой из трех переводов ошибочен? Да никакой, потому что греческое выражение действительно можно понять в трех разных смыслах. Какой именно имел в виду апостол Павел, мы установить достоверно не можем, Но… может быть, не случайно принятый Церковью текст сохранил такое многозначное выражение? В конце концов, разные бывают люди, разные обстоятельства— следовательно, и советы могут быть разными.

Кстати, не стоит забывать о том, что и традиции могут быть разными, поскольку библейский текст оставляет невыясненными множество конкретных деталей. Например, Евангелия говорят, что до рождения Иисуса Иосиф «не знал» Марию. Но как выглядело их супружество после рождения Христа? В Библии об этом ничего не сказано; древнее предание гласит, что Мария всегда оставалась девой. Такое прочтение вошло в католическое и православное Предание, которое величает Богородицу Приснодевой.

Но большинство протестантов с этим не согласны. Собственно, можно сказать, что возникла и другая, более поздняя, протестантская традиция, которая утверждает, что после Рождества Мария и Иосиф жили обычной супружеской жизнью, и потому у них были дети. Это, наверное, самое серьезное расхождение традиций в том, что касается смысла библейского текста; все остальные случаи менее принципиальны. Да их и не так и много.

«Сообразуясь с духом века сего»

Все эти примеры могу показаться странными, даже шокирующими. Что же, у нас нет единой Библии, и каждый волен понимать ее на свой лад? В наш постмодернистский век многие и в самом деле так считают. Вот характерный пример: Библия недвусмысленно и очень жестко осуждает мужской гомосексуализм (о женском она тоже отзывается неодобрительно, но упоминает его гораздо реже). Ветхий Завет: «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них» (Лев. 20, 13). Новый Завет: «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники— Царства Божия не наследуют» (1 Кор. 6, 9–10; слово «малакии», по–видимому, обозначает пассивных гомосексуалистов, хотя есть и другие толкования).

Казалось бы, все предельно ясно. Но… явно не соответствует духу времени, который требует исключительно терпимого отношения к однополой любви. И если согласиться с этим духом, то возникает потребность в переосмыслении библейского текста: «Ну и что такого, если двое людей любят друг друга? Видимо, библейский запрет относится к числу тех, которые действовали только для древних израильтян, вроде запрета есть свинину, и на верующих не–евреев не распространяется».

В Библии даже начинают выискивать примеры гомосексуальных браков. Например, царь Давид в юности очень дружил с Ионафаном и даже говорил, оплакивая его смерть, что ценил эту дружбу «выше любви женской». Неспроста ведь, а? Или римский сотник, у которого был любимый слуга— тоже, наверное, «любимый» именно в этом смысле? Ведь библейский текст этого не отрицает, значит— допускает такое понимание?

Да, конечно же, нет! В Библии также не написано, что Давид или сотник не были двухголовыми монстрами или инопланетными пришельцами, но это никак не значит, что они ими действительно могли быть. Можно быть уверенным: если бы речь в самом деле шла о такой «странности», текст обязательно отметил бы это, как он отметил гомосексуальные домогательства жителей Содома по отношению к гостям Лота, двум ангелам.

И уж тем более неверно, что запрет на однополую любовь— временный и преходящий. Перечитаем еще раз отрывок из апостола: «ни идолослужители, ни мужеложники, ни воры…»— все это грехи универсальные, касающиеся всех и всегда. И если христианам можно вступать в однополые браки, то можно и воровать или поклоняться идолам. Но воровать— пока вроде бы все согласны— нельзя категорически!

Словом, здесь приходится признать: предлагаемое толкование не соответствует контексту. Да, есть многозначные места, есть спорные вопросы, но есть и определенные рамки, переступать которые просто нечестно. Если гомосексуализм нормален, то Библия неправа, а если Библия права— гомосексуализм греховен. Это, разумеется, не значит, что надо кого–то тащить на костер или в тюрьму, но это значит, что относиться к такого рода связям человеку, уверовавшему в правоту Библии, следует так же, как и к блуду или воровству, и не в нашей компетенции отменять слова апостола.

Итак, библейские тексты далеко не всегда однозначны. Конечно, они не могут значить все что угодно, существуют определенные границы, заданные и текстом, и контекстом, и здравым смыслом. Но вместе с тем разные толкования еще раз напоминают нам, что Библия— не прямолинейная инструкция на все случаи жизни, а сложный и многослойный текст. И ее чтение и понимание— в высшей степени творческий процесс. Эта книга, как верят христиане, была написана в соавторстве Бога и человека, и такое же сотрудничество, содействие Святого Духа необходимо нам для верного и по возможности полного ее понимания.

Что значит толковать Писание «по отцам»?

Мы постоянно повторяем, что Писание нужно толковать так, как это делали отцы Церкви, то есть по Священному Преданию. Предание— это, прежде всего, опыт прочтения Писания великими христианами прошлых веков, опыт самой их жизни по Писанию. Оно бесценно и незаменимо, обойтись без него просто не получится— можно будет только заменить один авторитет на другой, например, Иоанна Златоуста на Жана Кальвина, как сделали реформаты.

Но порой православные рассуждают так, словно в книгах отцов Церкви содержатся абсолютно единообразные ответы на все сколь–нибудь значимые вопросы. «Святые отцыучат…»— если человек начинает с такого обобщения, его слова уже выглядят подозрительно. Надо уточнить: какие конкретно святые этому учат, точно ли он их понял, и нет ли по данному вопросу другого мнения у других святых. Обычно, на самом деле, это означает: «вот мне тут батюшка недавно сказал» или «я в одной брошюре прочел».

Игумен Петр (Мещеринов) говорит о подобном подходе так: «ложное понимание Предания— что оно регламентирует всякую мелочь и, в обмен на свободу, дает нам гарантию спасения. Это опасный и распространенный соблазн— понимать так Предание Церкви». Но в важных вопросах— например, в том, что касается толкования сложных мест Библии— отцы уж, наверное, говорят одно и то же? Нередко православные так и предполагают, и добавляют: и мы, в соответствии с 19–м правилом 6–го Вселенского собора, должны полностью следовать их толкованиям. Но прежде, чем соглашаться или спорить, стоит прочесть текст этого правила: «Предстоятели церквей должны по вся дни, наипаче же во дни воскресные, поучать весь клир и народ словесам благочестия, избирая из Божественнаго Писания разумения и рассуждения истины, и не преступая положенных уже пределов и предания богоносных отцов; и если будет исследуемо слово Писания, то не инако да изъясняют оное, разве как изложили светила и учители Церкви в своих писаниях, и сими более да удостоверяются, нежели составлениям собственных слов, дабы, при недостатке умения в сем, не уклониться от подобающаго. Ибо, чрез учение вышереченных отцов, люди, получая познание о добром и достойном избрания, и о неполезном и достойном отвращения, исправляют жизнь свою на лучшее, и не страждут недугом неведения, но, внимая учению, побуждают себя к удалению от зла, и, страхом угрожающих наказаний, соделывают свое спасение».

Как мы видим, речь здесь идет об одной очень конкретной вещи: священники должны в храмах проповедовать, и при этом говорить народу о Писании, и не придумывать никакой «отсебятины». Но даже если толковать это правило расширительно и считать, что оно относится ко всем нам, из него не следует ни запрет на самостоятельный анализ текста, ни предписание ограничиться повтором или пересказом того, что уже было сказано отцами (хотя нередко так это правило и толкуют), хотя бы уже потому, что отцы далеко не все вопросы рассмотрели и далеко не на все из рассмотренных отвечали одинаково.

Наконец, это правило совершенно справедливо ставит толкование Писания в зависимость от цели, контекста, аудитории: здесь речь идет о проповеди в храме, соответственно, на первое место выходят духовное и нравственное толкование. Действительно, никакой другой нравственности, никакой другой веры, кроме принятой от отцов, в Церкви нет и быть не может. Но разве означает это запрет на научные исследования библейского текста, или на художественное творчество на библейские темы? По–моему, ни в коей мере.

О науке стоит поговорить особо. Сегодня существуют научные дисциплины, которых не было ни полтора, ни даже полтысячелетия назад (например, библейская археология и текстология), сегодня нам доступные материалы, о существовании которых тогда и не догадывались (например, клинописные таблички из Вавилона и Угарита). Они едва ли добавят что–то к духовному и нравственному толкованию библейских текстов, они не изменят основы церковной проповеди, но они многое в Библии помогут понять точнее и полнее. Если бы всё это существовало во времена отцов, то наверняка было бы введено ими в оборот, поскольку они достаточно свободно пользовались достижениями нехристианской культуры своего времени. Богословский язык отцов (ипостась, сущность и т. д.)— это ведь язык греческой философии, языческой по своему происхождению, а вовсе не библейского Откровения. И если мы сегодня ограничимся повторением сказанного отцами, закрывая глаза на эти новые материалы, то мы скорее как раз нарушим их традицию.

Иными словами, правило не устанавливает единого образца на все времена и на случаи жизни, а скорее задает некий вектор, которому должен следовать церковный человек в своем отношении к Писанию, и требует от него оставаться внутри установленных отцами пределов в вопросах догматических и нравственных. Но и внутри этих пределов возможна немалая свобода в том, что касается частностей.

И что, в самом деле, говорят отцы? Если мы хотим понять, как толкуют отцы тот или иной библейский отрывок, мы можем снять с полки нужную книгу (например, собрание сочинений Св. Иоанна Златоуста) и найти по указателю толкование на соответствующее место. Казалось бы, как просто… Но что делать, если толкование не найдется? А если оно найдется, можем ли мы быть уверены, что это действительно мнение всех отцов, а не одного из них, пусть и самого авторитетного?

У патрологов, специалистов по отеческой письменности, есть в ходу такой термин: consensus partum, т. е. «согласие отцов». Один из западных святых первых веков, Викентий Лиринский, относил к Преданию только то, что признавалось «всегда, везде и всеми». Но, во–первых, очень трудно проверить, действительно ли некое толкование признавалось всегда и всеми, или мы кого–то упустили. А главное возражение выдвинул русский богослов В.Н. Лосский: «Уже Священное Писание Hового Завета вне этого правила, так как оно не было ни «всегда», ни «везде», ни «всеми принято» до окoнчательного установления канона Священного Писания… Достаточно вспомнить о том, что термин единосущный был отнюдь не «традиционным»: за немногими исключениями, он не употреблялся никогда, нигде и никем, разве что валентинствующими гностиками и еретиком Павлом Самосатским. Церковь обратила его в «сребро разжжено, искушено земли, очищено седмерицею» в горниле Духа Святого и свободном сознании тех, кто судит через Предание, не соблазняясь никакой привычной формулой».

То есть сам по себе термин еще ничего не определяет— им могли пользоваться еретики и не пользоваться прославленные святые. Действительно, даже после включения этого термина в новый Символ веры (так отсекалась арианская ересь) его не употреблял, например, Св. Кирилл Иерусалимский, но никто не заподозрил его в арианстве. Дело ведь не в словесных формулировках, их повторение еще ничего не гарантирует.

Разумеется, у отцов можно найти много противоречий по частным вопросам. Достаточно вспомнить, что Александрийская школа толковала Библию в основном аллегорически, тогда как Антиохийская предпочитала исторические толкования, и представители этих школ нередко спорили друг с другом. Предание включает и одно, и другое, и оставляет место для иных толкований.

Вл. Иларион (Алфеев) говорит об этом так: «Одна и та же истина может быть по–разному выражена разными отцами, в разные эпохи, на разных языках, в разных контекстах. Кроме того, у одной и той же истины может быть несколько аспектов, и каждый из аспектов можно либо заострить, подчеркнуть, развить, либо, наоборот, оставить в тени. Истина многогранна, многообразна, диалектична… И когда мы встречаем у одного из отцов мысль, противоречащую учению других отцов, не надо спешить открещиваться от нее как от «частного богословского мнения», находящегося вне «согласия отцов». Не надо также пытаться, вопреки данным текстологической критики, доказывать, что тексты святого отца, содержащие данное мнение, являются подложными или что они были испорчены еретиками».

А в чем же тогда соглашаются отцы? Например, младший современник апостолов, Св. Игнатий Антиохийский (Богоносец) возражал на требования доказать правоту христианства цитатами из Ветхого Завета как более древней части Библии: «Для меня древнее— Иисус Христос; непреложное древнее— Крест Его, Его Смерть и Воскресение, и вера Его. Он есть Дверь к Отцу, в которую входят Авраам, Исаак и Иаков, пророки, апостолы и Церковь». Именно такое отношение характерно для христианских богословов в целом: Ветхий Завет понимается через призму Нового— но это, как мы видим, именно общее отношение, а не стандартный ответ на набор вопросов.

Другой пример приводит тот же игумен Петр (Мещеринов): никто из отцов не оставил нам указаний, в каком году ожидать конца света, «зато они писали все, согласно, о том, как приготовить свою душу для Царства Божия». Поскольку души разные, то и советы могут быть неодинаковыми. Новые обстоятельства и времена могут потребовать несколько иных ответов, при условии, что направление поиска будет всё тем же, отеческим.

Впрочем, все равно есть и будут люди, для которых приемлемы только те толкования, которые встречаются у отцов, а любой самостоятельный анализ библейского текста будет для них подозрителен по определению. Ну что ж, никтоне заставляет их заниматься научными исследованиями или задумываться о вызовах двадцать первого века— но и им не следует анафематствовать тех, кто того пожелает. Отцы такого права им не дают, во всяком случае.

Насколько переводима Библия?

В настоящее время появляется все больше переводов Библии или ее частей на русский и на другие языки народов Российской Федерации. Можно давать каждому из них свою оценку, но стоит задуматься и о более принципиальном вопросе: всё ли вообще передается в этой книге однозначному переводу?

Перевод— это всегда мост, соединяющий разные берега. На том, дальнем берегу— жизнь людей два или три тысячелетия назад. И даже то, что кажется нам на том берегу знакомым и понятным, не всегда понятно до конца. Что, например, может быть проще и яснее слова «любовь»? Оно обозначает чувство, которое всем знакомо и выглядит сходно у всех народов во все времена. Это так, но не всякое употребление еврейского или греческого слова, которое мы привычно переводим словом «любить», будет обозначать ровно то, что мы думаем. Да и мы можем сказать: «я люблю свою жену / Бориса Пастернака / этот костюм / жареную картошку / одинокие прогулки / дармовую выпивку», и в каждом из этих случаев слово «люблю» обозначает довольно разные чувства и действия. Примерно так это выглядит и в Библии.

Например, в 1 Царств 5:1 говорится, что царь Тира по имени Хирам при жизни израильского царя Давида любил его (Священное Писание смягчает эту фразу и говорит «был другом»). Означает ли это, что между Давидом и Хирамом были какие–то особые личные отношения? Но эти два царя, видимо, никогда в своей жизни не встречались, и мы совершенно ничего не знаем об их дружбе. Зато нам известно, что и при Давиде, и при его сыне Соломоне город–государство Тир был активным экономическим партнером Израиля. Если посмотреть и на другие контексты, то можно сделать вывод, что в данном случае еврейский глагол ахав, привычно переводимый как «любить», обозначает не личные чувства, а договорные отношения, связывающие два народа: царь Хирам был союзником и торговым партнером царя Давида.

Но даже там, где библейский текст о любви между двумя людьми, он не всегда делает это именно так, как принято сегодня. Любовь описывается практически всегда как одностороннее действие: мы, например, читаем, что «Иаков полюбил Рахиль» (Быт 29:18), но совершенно ничего не говорится об ответных чувствах Рахили. Для израильтянина «полюбить» означает сделать свой выбор, и поэтому это слово практически всегда указывает на ту сторону, которая выступает инициатором отношений: мужчина может полюбить женщину, мать или отец любят ребенка— а другая сторона просто принимает это отношение. Даже исключения здесь значимы: если в 1 Цар 18:20 говорится, что Давида полюбила дочь царя Саула Мелхола, то мы понимаем, какая в тот момент существовала огромная разница между юным пастушком и царской дочерью. Выбор, по сути, делала царевна. Пройдет время, и все переменится, но пока что именно она выступает инициатором, и Давид, отказавшись от другого брака, все–таки женится на Мелхоле.

Точно так же и в отношениях между Богом и избранным народом инициатива всецело принадлежит Богу— но если текст говорит, что это Израиль полюбил чужих богов (например, Иер 2:25), так подчеркивается момент сознательного выбора, подобного супружеской измене: вместо того, чтобы отвечать на Божью любовь, Израиль выбирает себе кого–то другого.

Особенно интересно посмотреть на пару слов «любовь» — «ненависть». Во 2 Цар 23 рассказывается, как Амнон изнасиловал свою единокровную сестру Фамарь. До изнасилования он ее, оказывается, «любил», а сразу после изнасилования «возненавидел». Такой прямой перевод ставит нас в тупик: насколько груба и неестественна его любовь, настолько же беспричинна ненависть. Но все станет на свои места, если мы поймем, что речь здесь идет о сознательном выборе, а не о чувстве: Амнон пожелал Фамарь, а после изнасилования она для него утратила всякую притягательность.

А что же нам думать, если Господь сообщает, что он возлюбил Иакова и возненавидел Исава (Мал 1:2–3, цитируется в Рим 9:13)? Эти слова вызывают полное недоумение: Исав ничем не провинился, чтобы к нему так относиться. Однако стоит понять, что «ненависть» в данном случае противопоставляется «любви» как избранию, заключению союза. Господь говорит о том, что Завет он заключил с Иаковом и его потомством, а Исав и его потомство не имеют к этому отношения.

Можно ли переводить каждый случай употребления еврейского глагола ахав русским глаголом любить? Как мы убедились, даже Синодальный перевод так не поступает. Но какое слово выбрать в каждом конкретном случае— далеко не простой вопрос. Помимо дальнего берега есть ведь еще и наш собственный: язык перевода и культура людей, которые на нем говорят. Этот берег нам, конечно, известен хорошо, но это еще не значит, что на нем не встретятся никакие проблемы. Автор этой статьи работает в Институте перевода Библии, который занимается переводом Писания на языки народов России и стран СНГ, кроме славянских. И практика показывает, что проблемы могут встретиться в самых неожиданных местах.

Например, в тюркских, угро–финских и кавказских языках, как правило, нет привычных нам слов «брат» и «сестра». Можно сказать только «старший брат» или «младший брат», и то же самое с сестрами— а ведь мы не всегда точно знаем, кто из братьев или сестер в библейском тексте родился первым. Сходные проблемы создает и грамматика: в кавказских языках, как правило, нельзя сказать просто «мы», надо уточнять, относится ли это местоимение к собеседнику тоже, или нет. То есть «я и ты»— совсем другое «мы», нежели «я и он/она/они». А как переводить на такой язык Послания, в которых то и дело говорится о «нас»? Есть и такие языки, в которых глагольная форма показывает, был ли говорящий свидетелем описываемых событий, или только слышал о них от кого–то другого. Словом, процесс перевода заставляет нас постоянно истолковывать текст, и не всегда мы можем быть полностью уверены, что истолковали его правильно.

Но дело не только в грамматике или словаре. Зачастую оказывается трудным делом передать библейские идеи, выразить на другом языке библейскую картину мира. Например, если мы переводим на язык народа с исламской традицией, в нем, конечно же, будут основные религиозные термины: вера, молитва, грех, покаяние, жертва, — как правило, это будут заимствования из арабского языка. Только ведь исламские понятия не полностью совпадают с библейскими. Например, «жертва» (садака)— это животное, которое люди забивают и устраивают пир. В то же время в библейском мире «жертва»— это животное или его часть, которая приносится Богу и сжигается на жертвеннике. Совсем не одно и то же!

В русском, казалось бы, нет таких проблем… но только на первый взгляд. В нашем обиходном языке, например, слово «жертва» вообще уже утратило всякое религиозное значение, так называют пострадавших во время стихийных бедствий или войн. «Жертвы и разрушения»— привычная пара слов из телерепортажа, но библейская жертва означает никак не бессмысленное разрушение, а скорее созидание отношений между Богом и человеком. Как тогда поймет наш современник выражение «мирные жертвы» (оно встречается в Синодальном переводе)? Скорее всего, как указание на мирных жителей, убитых по чьему–то злодейскому приказу. А на самом деле речь идет о праздничном жертвоприношении, о радостном пире.

А уж как изменились некоторые духовные понятия в нашем повседневном языке… Достаточно посмотреть на слово «искушение»: если в Библии так называется нечто такое, что может сбить человека с верного пути и привести его к серьезному греху, то современная реклама называет так что–то очень приятное и желанное. По сути, вместо отрицательного значения у слова появилось положительное. И происходит это далеко не только в наше время, уже в языке Пушкина такая перемена произошла со словом «прелесть» (особо сильное искушение, которое прельщает человека): им стали называть очень красивую девушку или изящную безделушку. Кстати, в русском переводе книги Дж. Толкина «Властелин колец» обыгрываются оба значения этого слова: когда Горлум называет кольцо «моя прелесть», он употребляет это слово в положительном смысле, но мы понимаем его скорее в отрицательном. Кольцо, которым Горлум так любуется и дорожит, полностью поработило его.

Есть разные пути решения этих переводческих проблем: можно использовать традиционные слова в надежде, что читатель разберется сам или с помощью сведущих людей, можно искать новые слова… Ни один путь не идеален, и в этом и состоит главная причина, по которой существуют разные переводы Библии на один и тот же язык.

Перевод Библии как экзегетический диалог

Мартин Лютер Кинг в Америке 60–ых годов, охваченной расовой ненавистью и беспорядками, начинал свои выступления словами: «I have a dream» — «у меня есть мечта». Так вот, у меня тоже есть мечта: что настанет время, когда люди, которые придерживаются схожих взглядов, будут выступать на одной конференции, задавать друг другу вопросы, и при этом будут понимать друг друга при всей несхожести позиций. А сейчас, как это ни печально, приходится констатировать, что диалог переводчиков Священного Писания на русский язык остается делом будущего.

У нас есть некоторое количество переводчиков, которые делают переводы, мы можем их по–разному оценивать, но это, как правило, индивидуальное творчество. И, на самом деле, я могу привести сейчас только один, как мне кажется, успешный пример коллективного творчества— это перевод Ветхого Завета на русский язык, который осуществляется в Российском Библейском Обществе и к которому я был причастен одно время как переводчик. Там действительно работает единая команда под руководством Михаила Селезнева. Все остальное— индивидуальное творчество,причем каждая индивидуальность подходит к своей задаче по–своему, даже если образцы такого творчества (например, переводы С.С. Аверинцева, А.А. Алексеева, отца Ианнуария Ивлиева и отца Сергия Овсянникова) публикуются под одной обложкой.

Но если попытаться представить себе диалог моей мечты— что тогда скажет одна сторона, и что другая? Одни переводчики будут настаивать: Священное Писание— составная часть Предания, это звено очень длинной цепи, которая тянется к нам из седой древности. Задача переводчика— максимально бережно хранить эту цепь. Следует «удерживать» всякое славянское слово или даже слово синодального перевода, если оно понятно, если не вызывает никаких проблем. Заменять можно лишь то, что непонятно. Примерно такую позицию занимает Е.М. Верещагин.

Другая сторона скажет: Священное Писание— это всегда нечто новое, оно должно вызывать у человека постоянное удивление. Выбор новых слов, и даже полный отказ от следования традиции— синодальной ли, славянской ли— верное средство удивить читателя, показать ему, что перед ним— не просто привычные словесные формулировки, но вечно новая Весть. Так говорит В.Н. Кузнецова.

Я бы сказал, что и в той, и в другой позиции есть своя правота, и это, конечно, далеко не единственные возможные позиции. Они отражают своего рода два принципиальных подхода к Священному Писанию: первый— более традиционный, связанный со святоотеческим взглядом на мир, где Писание— прежде всего и по преимуществу сокровищница образов, идей и сюжетов. Возьмем для примера такой богослужебный жанр, как канон: каждая песнь строится вокруг библейского сюжета, одной из библейских песней, не так ли? Но канон никогда не пересказывает библейские сюжеты, он посвящен чему угодно— праздникам, святым, богословским спорам. Для такого подхода характерно восприятие Писания как некой сокровищницы, и, конечно, любое сужение смысла, любая утрата каких–либо ассоциаций, внутренних связей— это большая потеря.

Другой подход характерен в большей степени для нового времени, с его ориентацией на научное мышление, особенно распространен он в протестантской среде с ее принципом «Sola Scriptura»— т. е. только Священное Писание служит источником вероучения. Писание есть некий закрытый, самодостаточный свод вероучительных истин, и невероятно важно как раз однозначное толкование каждого высказывания. Что имеется в виду здесь или здесь? Библия становится инструкцией прямого действия. Отсюда вытекают и определенные принципы перевода.

Юджин Найда— революционер, апологет того самого подхода, который сейчас критиковал Е.М. Верещагин, — не то что бы придумал, но, скажем, озвучил принципы, которые лежат в основе многих новых переводов, и он сравнивал перевод Писания с переводом инструкции по техническому обслуживанию самолетов. Если в этой инструкции будет какая–то двусмысленность: какой болт затянуть, какую кнопку нажать— конечно, это чревато катастрофой. С его точки зрения, Священное Писание говорит о спасении нашей души, и если мы что–то напутаем— это будет гораздо более страшная катастрофа. Значит, переводить нужно однозначно, чтобы человек точно знал, на какую кнопку в какой ситуации нажимать.

Надо сказать, что в самом Священном Писании мы встречаем примеры и того, и другого подхода. Когда апостол Павел цитирует слова книги Бытия: «Поверил Авраам Богу и это вменилось ему в праведность», — он рассматривает эти слова в техническом смысле, он берет их как термины с очень строгим значением. Он долго и подробно разбирает, как соотносятся между собой вера и праведность, и на этом строит свое учение о спасении.

А когда евангелист Матфей вспоминает о ветхозаветных пророчествах, о рождении младенца Эммануила, о гласе в Раме, и применяет их к рождению младенца Иисуса и к событиям, произошедших в Вифлееме, он, безусловно, очень далек от следования первичному смыслу этих ветхозаветных слов. Он использует ветхозаветные образы и идеи, применяя их к совершенно другой реальности. Сам Спаситель цитировал слова псалма: «Я сказал— вы боги», — относя их ко всем слушателям Писания, что никак не вытекает из текста самого псалма. Не очень понятно, к кому относит эти слова псалмопевец— может быть, к царям, князьям, судьям, может быть, действительно, к неким духовным сущностям, но явно не к рядовым верующим.

Итак, оба подхода абсолютно законны. И на самом деле, их больше, чем два, и я сегодня упомяну еще один.

Но почему в заглавии стоят слова «экзегетический диалог»? Перевод— это всегда диалог культур, диалог людей, диалог времен. Особенно остро чувствует это человек, который сам занимается переводом. Он должен выслушать одного и передать слова другому. А если автор и читатель принадлежат разным эпохам и культурам, то задача тем более усложняется. Это все понятно, об этом не нужно долго говорить, хотя и это интересная тема.

Но перевод Библии— это еще и диалог разных подходов к Священному Писанию, разных экзегетических традиций и принципов. И, повторюсь, в области перевода на русский язык— это в основном дело будущего. Но я вам хочу рассказать о той области, где это уже происходит. У меня довольно счастливая судьба в этом смысле, я работал как переводчик и как редактор в ветхозаветном проекте Российского библейского общества, и очень благодарен за это и Богу, и тем, кто работал со мной. Это действительно был интересный и полезный труд. И вот уже несколько лет я работаю консультантом в институте перевода Библии, это значит, что сам я не перевожу, я помогаю переводить на языки народов России и стран СНГ.

Конечно, у русских переводчиков есть много поводов ставить себя в качестве примера национальным переводчикам— да, мы знаем греческий, еврейский, мы много чего читали, многому учились, — но в одном отношении нам точно стоит учиться у них— я имею в виду искусство экзегетического диалога.

В нашей стране примерно сто народов, которые живут в основном или исключительно на ее территории, для которых Родина— это Россия. Как вы думаете, сколько языков из этой сотни имеют полную Библию? Всего один— русский. Сколько языков имеют Новый Завет? Четырнадцать, из них до революции были выполнены пять переводов, а остальные девять— переводы недавние, итог последних десятилетий. На татарский, например, до революции был переведен Новый Завет и Псалтирь. Сейчас этот перевод уже во многом устарел, потому что язык сильно изменился, а ведь татары— вторая по численности национальность в России. Что и говорить о народах с меньшей численностью!

А мы часто замыкаемся в своем кругу, говорим о том, что происходит у нас в Москве и других крупных городах, в среде русской публики, русской интеллигенции, а все происходящее за этими пределами, мы, как правило, даже не замечаем. И потому я сейчас позволю себе в двух словах сказать, как мы работаем.

Когда–то, скажем, молодой священник Макарий Глухарев ехал на Алтай, учил алтайский язык, проповедовал, переводил с помощью местных жителей Писание и заодно приводил их к христианству. Сегодня во многом иначе. У нас всегда есть команда. Я работал в нашем алтайском проекте (скоро выходит из печати Новый Завет). Переводчик, коренной алтаец, — неверующий человек, очень открытый к вере, но неверующий. Филологический редактор, который правит стилистику, тоже алтаец, брат нашего переводчика, и тоже неверующий. Богословский редактор— протестант, пламенный проповедник, сам он русский, но изучил и алтайский язык, и греческий. Консультант— это я, православный. И мы работаем вместе. А в некоторых проектах у нас есть и мусульмане, потому что у нас в России есть народы, среди которых почти или вовсе нет христиан, например, на Кавказе. В частности, я работаю в одном проекте, где обе переводчицы мусульманки, причем не номинальные, они ходят в мечеть. И здесь поневоле возникает ситуация экзегетического диалога, когда изначально задано, что мы относимся к этому тексту по–разному.

И в случае с алтайским мы должны создать перевод, который будет первым полным переводом Нового Завета на этот язык. Глухаревским переводам отдельных книг уже полторы сотни лет, это другой диалект, который не понимают даже православные алтайцы, просто потому что эти языки развиваются очень быстрыми темпами, и в 20–ые годы на Алтае был взят за основу литературного языка совершенно другой диалект. Нам признавался алтайский священник— а там было только два священника–алтайца, потом один уехал— что когда его местный владыка благословил и даже заставил вести службу на алтайском языке, он достал старый алтайский служебник, достал славянский, и лишь читая по–славянски, понимал службу на своем родном языке. До такой степени тот язык уже непонятен и архаичен.

И когда мы делаем наш перевод, то неизбежно оказывается, что и публика наша неоднородна. Мы не можем себе позволить, как В.Н. Кузнецова, сказать: «Я делаю свой перевод для тех, кто берет Писание в руки впервые, а если кто с ним не согласен, ну, что ж, пусть читает Синодальный». Она имеет право так говорить, потому что у нее есть своя целевая аудитория, и нелепо от нее требовать, чтобы она угодила всем. Но мы не можем себе позволить так сказать, потому что неизбежно наш перевод возьмут в руки именно все носители этого языка, а не избранный круг.

И вот тут волей–неволей начинается экзегетический диалог. Если хотите, об этом я расскажу подробнее. Мы с переводчиком приходим в церковь, где служит молодой православный священник–алтаец, и начинаем его спрашивать: как нам переводить, как вы оцените наши опыты. Он смотрит на нас алтайцы как индейцы, у них никаких эмоций на лице не выражается, пока что–то очень сильно их не затронет, и тогда они могут быть очень эмоциональными— он смотрит на нас, а потом говорит: «В печку, все в печку». Мы начинаем спрашивать: «А что не так, что заменить?» — «В печку». Диалог не состоялся. Второй священник служит очень далеко в горах, там надо сутки добираться, я знаю, что богословский редактор–протестант уже ездил туда один раз несколько лет назад, но, видимо, не сошлись они во мнениях. И в такой ситуации невероятно трудно наладить этот диалог.

Но, естественно, существуют рядовые православные алтайцы. Мы едем в еще одно горное селение, чтобы найти православных алтайцев, знаем, что там хороший священник, русский. Он бегает сам с нами по селу, ищет православных алтайцев— а время сенокоса, никого нет, нашли одну бабушку, она, к сожалению, глухая. И она не может понять, что от нее хотят. И вот в такой ситуации рождается этот перевод.

Потом приходят протестанты из крепкой протестантской церкви, а там отношения с православными очень плохие, причем с обеих сторон: они не признают, как правило, существования друг друга. У них возникают свои идеи. В частности, мы стараемся сохранить славянские или русские слова, которые уже вошли в старый алтайский перевод, и вот один протестант нам говорит: «Зачем нам говорить по–русски— Иисус Христос? Мы были в Средней Азии, как у них там хорошо, у них Иисус Христос— это Иса Месих (действительно, в исламских культурах так это и звучит). Почему бы и нам так не сделать, это будет наше обще–тюркское название». Да, алтайский язык тюркский, как и большинство среднеазиатских, но само по себе именование «Иса Месих» кораническое, ничего специфически тюркского в нем нет. И возникает ситуация, когда удовлетворить всех абсолютно невозможно.

В алтайском проекте возник еще один очень интересный пример экзегетического диалога. Как переводить слово «Господь»? В старых переводах, миссионерских, оно переводится «Каан–Кудай», то есть «Царь–Бог». Все хорошо, но слова «царь» и «Бог» в Библии уже существуют, и поэтому в какой–то ситуации будет просто непонятно, о ком идет речь. Более того, интересно, что в старых алтайских молитвословах Царь Небесный называется «Каан», то есть просто «царь», а император — «Улу каан», то есть «верховный царь». Бог оказывается ниже царя. Значит, что–то с этим надо делать, так оставлять нельзя.

И группа сначала выбирает для перевода понятия «Господь» слово «Бий» — «князь», «господин», «начальник». Но выясняется, что алтайцы— народ кочевой, лишь в девятнадцатом веке вошедший в сферу русской культуры, и у них никогда не было феодализма. У них нет представлений о феодальной верности, о князе как о защитнике и покровителе, поэтому в современном алтайском языке слово «бий» употребляется в значении «важный господин» либо «начальник». И обращаться к Богу «начальник», конечно, никто не хочет. Алтайцы об этом очень долго молчат, и потом, в самый последний момент это всплывает, и выясняется, что слова для перевода понятия «Господь» у нас нет. Можно, конечно, всюду заменить его просто словом «Бог», в некоторых проектах так и делают, но хочется найти иной эквивалент. И вдруг вступает наш переводчик и говорит: «А вы знаете, у нас есть такое слово. По–алтайски оно звучит как ‘Кайракан’, так обращаются к высшей силе все, и язычники, и христиане». И это слово мы в результате и поставили после долгих переговоров с разными группами, выяснив, что никого оно не раздражает. Некоторые сомневаются, но никто не говорит: «Нет, так нельзя обращаться к Богу».

Вот еще один алтайский пример: переводчик, вдохновленный тем, что мы берем подлинное, природное алтайское слово для перевода понятия «Господь», предлагает нам переводить «сатана» как «эрлик». В алтайской мифологии есть два верховных божества: Ульгень— доброе начало, Эрлик— злое. Они братья, изначально равны и онтологически тождественны друг другу. Конечно, мы не можем этого принять, потому что это уже совершенно не библейская картина мира.

Есть ситуации, когда просто невозможно найти решение, которые было бы для всех экзегетически приемлемым. Например, это редкость у нас в России— язык, в котором есть слова «брат» и «сестра». В большинстве языков существуют только слова «младший брат» — «старший брат», «младшая сестра» — «старшая сестра». И когда вы переводите Евангелие, где упоминаются братья и сестры Иисуса, вы попадаете в ситуацию острейшего выбора: вы должны перевести либо «младший», либо «старший». Если «младшие»— значит, действительно, это дети Иосифа и Марии, вы тем самым утверждаете, что после рождества Иисуса они жили обычной супружеской жизнью. Это обычная позиция протестантов. Православные и католики, которые величают Марию «Приснодевой», не могут с этим согласиться и говорят, что это не родные братья и сестры, может быть, дети Иосифа от первого брака (тогда они, разумеется, родились до Иисуса), может быть, двоюродные, но только не дети Иосифа и Марии. Греческое слово «адельфой», действительно, может все это обозначать.

И в этой ситуации приходится делать выбор, учитывая аудиторию и ее традиции. Иногда, но нечасто, удается найти некое обтекаемое выражение: в башкирском мы поставили слово «тугандар», которое обозначает ближний круг родственников. Когда я говорю «тугандарым», я обращаюсь к своему ближайшему окружению, к братьям и сестрам без различия. Но во многих случаях так поступить не получается, и приходится идти на сознательный выбор: скажем, среди этого народа фактически нет православных, но есть протестанты, переводят тоже протестанты, и я не могу навязывать свою точку зрению, я говорю им: «Вы понимаете, что здесь вы делаете ваш перевод неприемлемым для православных?» — «Да, мы понимаем». — «Ну, хорошо, тогда это ваш выбор». В ситуации, когда православная традиция в этом народе существует, нужно говорить с иных позиций.

Такая картина ставит перед нами очень интересный вопрос: а почему вообще мы делаем все не так, как делали во времена Макария Глухарева, канонизированного, очень почитаемого сегодня на Алтае святого? Почему, собственно говоря, не отправлять сейчас миссионеров? Наш институт перевода Библии, как и другие подобные организации (библейские общества, Летний институт лингвистики), основаны протестантами, православные к ним присоединились на той или иной стадии и участвуют в их работе, но это организации либо межконфессиональные, либо протестантские. В православной церкви, наверное, есть возможность миссионерства среди народов России, но до этого руки никогда не доходят. На том же Алтае сейчас идет работа по поновлению— именно, поновлению— старых алтайских служебников, но это замена устаревших, стилистически неудачных решений, а принципиально новая работа— это огромная задача, и она пока не по силам.

Я думаю, что во всем этом, тем не менее, есть положительный смысл. Сейчас, очевидно, мы отошли от строгого противопоставления двух моделей, о которых я уже говорил: либо Писание— сборник догматов, либо Писание— сокровищница символов. Мы работаем в модели, в которой Писание— текст, и мы не определяем заранее отношение читателя к этому тексту. И я должен сказать, что это решение мне кажется для нашей ситуации оптимальным.

Оно, кстати, тоже имеет основание в Новом Завете— вспомним эфиопского евнуха, который читал по дороге домой книгу Исайи, совсем как мы читаем в транспорте какую–нибудь интересную книжку. Позднее апостол Филипп объяснил ему глубинный смысл прочитанного и обратил его в христианство, но проповедь Филиппа просто не могла бы состояться, если бы сначала не состоялась встреча читателя и текста. И такие встречи нередко происходят и в наши дни.

Я вам уже говорил о двух мусульманских переводчицах, и вы можете себе представлять, что для них ислам— важнейшая часть национальной идентичности. И одна из них рассказывала: «Я молилась, я пошла к мулле, я спрашивала его совета, можно ли переводить Библию, и вдруг у меня заработала пишущая машинка, которая не работала. Я это поняла как ответ— Богу угодно, чтобы я переводила этот текст». Другая переводчица с Кавказа, тоже верующая мусульманка, пошла к своему мулле, и тот ей сказал: «Да, переводи. У тебя будут возникать моменты, где ты будешь не согласна с этим текстом, но ты осторожно переводи то, что написано в тексте, ты отвечаешь за это перед Богом. Это текст не простой».

Бывают и другие примеры, безусловно, бывают примеры полного неприятия, как, кстати, со стороны православных, так и со стороны протестантов, тем более со стороны мусульман: «Нет, нам этого не нужно, зачем вы к нам приехали…» Но нередко бывает и так, что люди принимают наш перевод или саму идею, чтобы Священное Писание было переведено на их язык, и находят в переводе немалую ценность. Те же переводчицы мне говорили: «Коран не так много рассказывает об Ибрагиме, о Мусе, об Исе. Мы их почитаем святыми и пророками, но Коран не рассказывает историю их жизни, а в Библии все это написано. Конечно, это книга, которую нам нужно иметь, чтобы знать собственных пророков». И в такой ситуации Библия— прежде всего текст.

К этому тексту может быть очень разное отношение. Они полагают, что Иса— это пророк до Магомета, меньший, чем он, и, конечно же, никак не Сын Божий. Тем не менее, Евангелие для них ценно именно как текст, повествующий об Исе. Один мулла на Кавказе, к которому попал в руки перевод, подготовленный нашим институтом, через некоторое время сказал: «Как хорошо, теперь у меня есть книга, с которой я всегда знаю, о чем проповедовать! Каждую пятницу у меня есть история, которую я могу рассказать людям в мечети, и произнести проповедь о ней!» Конечно, эта проповедь во многих отношениях не совпадет с нашей, мы не услышим в ней никаких сугубо христианских вероучительных истин, но я считаю, что и в ней есть очень большая ценность.

Для многих мусульман уже тот факт, что пророк Иса— это Иисус Христос, Которого почитают христиане— большое открытие. Для них открытие, что у нас гораздо больше общих сюжетов и текстов, не говоря уже о каких–то более глубоких вещах, чем им прежде казалось. Сегодня, когда мы постоянно говорим об угрозе исламского фундаментализма, полицейских мер недостаточно, нужны и усилия, направленные на то, чтобы познакомить людей друг с другом. И, может быть, и христианская аудитория нуждается в знакомстве с мусульманами, которые бы объяснили нам, что такое ислам, и во что они верят, и как. Если бы хоть один процент средств, которые тратятся на бомбы и ракеты, был потрачен на знакомство людей с базовыми ценностями друг друга, может быть, и бомб понадобилось бы намного меньше.

Деятельность по переводу текста Священного Писания— не сокровищницы символов, не сборника догматов, но именно текста, который, по возможности, сохраняет все многообразие смыслов (хотя это далеко не всегда возможно, как я уже говорил)— эта деятельность имеет глубокий смысл. Мы выстраиваем мост между читателем и текстом. Встреча, которая на этом мосту может произойти, уже вне сферы нашей ответственности. Наша задача— выстроить хороший мост, удобный, прочный, надежный. Но станут ли наши читатели христианами после прочтения текста? Или они, скажем, станут иначе относиться к христианству, в чем я тоже вижу немалую ценность? Может быть, и ничего из этого не произойдет, мы не знаем. Некоторые наши переводчики обратились в христианство после начала работы, но, разумеется, далеко не все, и мы не ставим своей целью обращение в христианство. Встреча, которая на этом мосту произойдет, и ее результаты— это дело двух свобод: свободы человека и свободы Бога. Мы должны уважать обе, мы не можем ничего предрешить.

А русским переводчикам, и, говоря шире, людям, вовлеченных в обсуждение переводов— Священного ли Писания, богослужебных ли текстов— мне только хотелось бы пожелать поучиться у наших переводчиков. Они не всегда обладают таким хорошим образованием, как некоторые из нас, не всегда воцерковлены, но они уже вовлечены в процесс экзегетического диалога.

Библия в Рунете

А.С. Десницкий, известный ученый–библеист, создал классификацию основных библейских сайтов в рунете с целью дать представление обо всех главных христианских ресурсах информации о Библии и указать наиболее перспективные направления для работы в этой области, в частности, для создания новых сайтов, на которых будет представлена Библия.

Священное Писание— основа основ для любого христианина. Кроме того, Библия— это закрытый корпус текстов (хоть и точный его состав не вполне одинаков в разных деноминациях), который существует во множестве электронных вариантов, в том числе и с комментариями, и с дополнительными справочными материалами. Все это делает размещение в сети библейских текстов относительно простым и удобным. Поэтому, как нетрудно ожидать, христианские ресурсы в интернете уделяют ему огромное внимание. Русскоязычный сектор интернета (рунет) следует в этом отношении общей тенденции.

Здесь мы рассмотрим, какие уже существуют в рунете библейские ресурсы, как они могут быть использованы, чего в рунете пока не хватает. Сайты будут распределены по условным категориям. Хотя редко какой ресурс выполняет одну–единственную задачу, но у него можно обычно определить основную функцию или роль (грубо говоря, для чего стоит ходить на этот сайт). Вот по этой основной функции и проведена наша классификация.

Описать абсолютно все русскоязычные сайты, на которых так или иначе представлена Библия, просто невозможно. Цель этого обзора— дать представление обо всех основных ресурсах: самостоятельных, оригинальных, посещаемых. Кроме того, в этом обзоре я сознательно не касаюсь сайтов сугубо иудейских, даже если они и представляют определенный интерес (например, комментарии и переводы http://www.geula.co.ua/shop/tora–tanah–proroki–pisaniya.html), и тем более мусульманских (вроде http://members.tripod.com/abdullah.abdulvahab/Articles/quest_2.htm), потому что предназначены они для другой аудитории, к которой этот обзор вовсе не обращен. Здесь я ограничиваюсь христианскими или относительно нейтральными ресурсами, кроме тех, которые носят слишком общий характер (например, http://ru.wikipedia.org).

В конце обзора будут приведены некоторые выводы о том, как представлена Библия в рунете и каковы наиболее перспективные и востребованные направления для дальнейшего развития.

Сайты для чтения Библии

1.Безусловным лидером библейского рунета можно считать сайт Библия–центр (http://www.bible–center.ru). Кстати, он не ограничивается русской версией— его можно читать по–английски и даже по–французски, хотя не очень понятно, зачем— английских ресурсов, посвященных Библии, существует уже огромное количество, да и французская аудитория явно отличается от русской по своим интересам и ожиданиям.

Основа сайта— ежедневно обновляющиеся отрывки Библии по пяти циклам чтения: православный и католический лекционарии, а также три круга чтения «Общества друзей Священного Писания». К этим отрывкам прилагаются краткие размышления или проповеди, причем всегда анонимные. Читатели могут отправить в редакцию сайта свои собственные размышления, и они могут быть опубликованы, возможно, в отредактированном виде, на усмотрение редакции. Следует отметить, что это единственный сайт, который предлагает такую возможность обратной связи.

На сайте существует достаточно простой, но удобный и функциональный поисковик по библейскому тексту в трех русских переводах (Синодальный и два новозаветных, Кассиановский и «Радостная Весть») и избранных версиях на других языках. Существует и очень небольшая библиотека, составленная из очень разных книг и статей, видимо, по личным вкусам редакции сайта (никакой определенной системы обнаружить в ней не удается). Также на сайте есть примерно полторы сотни вопросов и ответов по библейскому тексту.

Контент сайта, судя по всему, достаточно давно сформировался и пополняется крайне редко, происходит его автоматическая ежедневная ротация. Новости заявлены, но фактически отсутствуют. Последняя новость сайта— анонс конференции 2009–го года, предшествующая— анонс аналогичной конференции 2006–го года, никаких других новостей за эти три года нет (хотя те же самые конференции проходят ежегодно).

Сайтом очень удобно пользоваться тем, кто хочет регулярно и по определенной системе читать Библию и размышлять над ней. Вполне подойдет сайт и для поиска слов и выражений в русском или других современных переводах Библии.

2.Библия онлайн (http://jesuschrist.ru/bible) содержит текст Синодального перевода, поисковик (такой же, как на Библия–центр), возможность скачать некоторые бесплатные программы (например, «Цитата из Библии»), чтобы читать Библию без подключения к интернету.

3.Библия (http://www.rusbible.ru)— простой сайт с Синодальным переводом и очень простым поисковиком.

4.Супер Книга— Навигатор (http://superbook.org/index_ru.htm)— навигатор, который выводит в режиме онлайн различные русские переводы и справочные материалы. Дизайн минималистский, в функциях программы и в характеристике материалов пользователю предлагается разобраться самостоятельно. На сегодняшний день движок сайта безнадежно устарел, но это один из немногих примеров попытки создания настраиваемого пользовательского интерфейса (а не просто статичной страницы с одной главой одной книги Писания).

5.Безымянный и совершенно лишенный дизайна сайт по адресу http://www.romkor.ru— еще один пример совершенно примитивного, но до сих пор уникального для рунета движка. Он предлагает удобный инструмент для работы с номерами Стронга (они позволяют читателю, не владеющему языками оригинала, посмотреть, какие именно слова оригинала соответствуют тому или иному русскому слову Синодального перевода). Также на сайте есть лексикон и довольно функциональный поисковик, оба ориентированы на работу с номерами Стронга.

6.Библейские проекты (http://www.bible.in.ua)— вполне оригинальный сайт, предлагающий собственный греческо–русский подстрочник Библии (в т.ч. и для Ветхого Завета используется именно греческий текст) в формате PDF. На этом же сайте можно скачать различные версии этого подстрочника (WAP, Java, модули к программе «Цитаты из Библии», см. выше пункт 2, некоторые другие программы (например, Коран с симфонией или программу для проверки своего знания Библии)) и ряд заметок составителя сайта А. Винокурова.

7.Библия, иллюстрированная иконами (http://biblia.okis.ru)— название сайта говорит само за себя. На нем можно скачать (но не читать он–лайн) красиво оформленные библейские тексты на церковнославянском с иконами в качестве иллюстраций. Есть галерея икон, жития святых и другие материалы. Явный недостаток сайта— необходимость скачивать материалы для того, чтобы их прочитать.

Библиотеки справочных и научных материалов

1.Библиотека Руслана Хазарзара (http://barnascha.narod.ru/books)— пожалуй, самое яркое, богатое и вместе с тем необычное в рунете собрание книг по библеистике и смежным дисциплинам. В ней собрано и грамотно классифицировано немалое количество оригинальных текстов от сказания о Гильгамеше до Корана (они снабжены вступлениями и порой комментариями, приводятся на языке оригинала или в русском переводе, т. е. любая публикация выполнена очень качественно). Кроме того, в библиотеке присутствует немало научных и критических работ по библеистике, включая труды самого Р. Хазарзара (обсуждать мы их сейчас не будем, скажем только, что взгляды его довольно оригинальны и с традиционным христианством не вполне совпадают). Сайт сделан просто, но удобно и функционально.

2.Сайт кафедры библеистики МДА (http://www.bible–mda.ru) разумеется, посвящен прежде всего жизни кафедры. Вместе с тем, на сайте собрана внушительная и вполне оригинальная библиотека, куда вошли почти исключительно труды дореволюционных российских библеистов (это большая ее часть) и нынешних сотрудников кафедры. Библиотека удобно организована и грамотно структурирована. Также на сайте можно найти ссылки на другие ресурсы, обзор библейских программ и ссылки на них.

3.Русская Библiя (http://biblia.russportal.ru)— сайт, содержащий Синодальный перевод, большое количество материалов по истории его создания, других старых переводов, Лопухинскую Толковую Библию и т. д. Особенность этого сайта в том, что абсолютно все тексты набраны в дореволюционной орфографии. Структура сайта логична, навигация удобна.

4.Синай (http://www.sinai.spb.ru)— персональный сайт свящ. Д. Юревича, где размещена, помимо его собственных работ, коллекция разных материалов по библеистике. Сайт кафедры библеистики МДА (см. выше), появившийся позднее по времени, по сути, перенял эстафету этого личного сайта, и теперь он уже не обновляется.

5.Пчела. Сайт православной экзегетики (http://www.beebible.narod.ru)— небольшое собрание разного рода экзегетических материалов на русском и иностранных языках, подготовленных под руководством прот. Г. Фаста. Дизайн любительский.

6.Библия и христианство (http://www.magister.msk.ru/library/bible/bible.htm)— выполненная в минималистском стиле небольшая библиотека, включающая разные библейские переводы и другие материалы.

7.Богословие и жизнь (http://theologian.msk.ru)— личный сайт А. Комлева с его собственными и некоторыми другими заметками, не претендующими на большую глубину и основательность, но порой любопытными.

8.Библиотека издательства «Библеист» (http://www.bibleist.ru/biblio.php)— довольно большое, но разнородное собрание книг и статей по Библии, которые обладают разной ценностью. Там же можно заказать книги, выпущенные самим издательством.

9.Biblical studies. Русские страницы (http://www.biblicalstudies.ru)— библиотека среднего размера по библеистике и другим дисциплинам, явно составленная без какого–либо определенного принципа. Среди статей преобладают англоязычные.

10.Колледж «Наследие» (http://www.nasledie–college.narod.ru/read.htm) публикует доклады, сделанные на Библейских чтениях памяти о. А. Меня. Остальные материалы сайта посвящены непосредственно колледжу. Материалов на сайте немного, но они оригинальны и качество публикаций (в основном в формате PDF) высокое.

11.Сайт Азбука веры предлагает небольшую, но весьма качественную и хорошо структурированную подборку исагогических и апологетических текстов о Библии (http://azbyka.ru/hristianstvo/bibliya/index.shtml), равно как и сам текст Библии. В основном эти материалы можно найти и на других сайтах. Навигация удобная.

12.Портал Предание (http://www.predanie.ru/mp3) предлагает аудиозаписи русского текста Библии в Синодальном и некоторых других переводах.

13.Журнал «Фома» (http://www.foma.ru/articles/foma/cerkov_hristova/mir_biblii) предлагает электронный архив некоторых своих публикаций на библейские темы, но в него вошли далеко не все опубликованные в бумажной версии статьи. Там же можно найти подкасты (аудиозаписи) той же направленности, но их крайне мало (http://www.foma.ru/podcasts/mir_biblii).

14.Библиотека Дмитрия Добыкина (http://www.sravnika.narod.ru)— небольшое и не слишком удобно организованное собрание текстов (в основном, из России XIX в.) на библейские и околобиблейские темы.

15.Библиотека Якова Кротова (http://www.krotov.info) предлагает, среди прочего, интересные материалы по библеистике. Сами файлы часто представляют собой необработанные сканы книжных страниц, но зато в библиотеке есть прекрасный каталог с разными указателями и система перекрестных ссылок, которые позволяют легко и быстро найти всё, что интересует читателя. Это самая удобная и логичная система представления книг и статей из всех, какие упомянуты в данном обзоре. К сожалению, библиотека пополняется довольно редко и отражает, прежде всего, интересы своего составителя, поэтому трудно рассчитывать на полноту охвата.

16.Существуют и личные сайты отдельных российских библеистов, например, о. И. Павлова (http://www.inn–pavlov.narod.ru/index.htm) и А. Десницкого (http://desnitsky.ru/andrei.htm), на которых вывешены некоторые из их работ. Однако эти сайты выполнены на любительском уровне, к тому же там опубликованы далеко не все работы этих авторов. Отдельно стоит упомянуть прекрасно оформленный сайт Д. Щедровицкого (http://shchedrovitskiy.ru), весьма оригинального автора со своей собственной системой взглядов, отличающейся и от традиционного христианства, и от светской науки. На этом сайте приведены его работы не только по библеистике.

Текст Библии, а также отдельные книги и статьи о ней встречаются на многих сайтах общехристианской или православной направленности (например, http://www.bogoslovy.ru), а также во многих сетевых библиотеках общегуманитарного характера (например, http://www.gumer.info). Перечислять все подобные сайты нет никакой необходимости, к тому же, материалы там, как правило, дублируются на других сайтах.

Новости

Пожалуй, единственный сайт, который отслеживает новости в области библеистики— портал «Богослов» (http://bogoslov.ru). Казалось бы, текст Библии остается неизменным уже много веков, и новостей здесь ждать не приходится. Тем не менее, если Библия остается в центре внимания христиан и не только христиан, с ней постоянно оказываются связанными какие–то события, и разговор о них может оказаться интересным и поучительным. Что касается этого портала, то библейская тематика не является его основным профилем, поэтому выбор новостей до некоторой степени случаен и неполон, но других сайтов, где отслеживались бы новости библеистики, нет вообще.

Кроме того, на этом портале можно встретить разные материалы, относящиеся к Библии, среди них достаточно много оригинальных. Но пока этих материалов довольно мало, классификация порой сомнительна (например, статья «Антропологическое значение мистики света у апостола Павла» отнесена к разделу «текстология»; статья «Русские переводы Ветхого Завета середины XIX века»— к разделу «Библейская история»). Если в дальнейшем библиотека этого портала будет увеличиваться, ему стоит задуматься о более аккуратной классификации и тематическом каталоге для раздела меню «библиотека».

Сообщества интересующихся

1.Библейский раздел на Форуме о. Андрея Кураева (http://kuraev.ru/index.php?option=com_smf&Itemid=63&board=113.0)— самый интересный и разнообразный на данный момент, но далеко не единственный пример обсуждения библейских вопросов на христианских форумах. Упоминать все форумы, на которых есть посвященный Библии раздел, не имеет смысла, но можно сказать несколько слов о специфике этого формата. Форум позволяет почувствовать настроение аудитории, получить «обратную связь» и т. д. С другой стороны, общение на форуме как таковое отнимает много сил и времени и нередко проходит на уровне личных перепалок, не позволяя обсудить серьезные предметы в спокойной обстановке. По–видимому, форум хорош для того, чтобы узнать настроение людей, их отношение к разным вопросам, но обсуждать серьезные вопросы лучше в других местах, например, в блогах (см. ниже).

Вместе с тем, в этом разделе кураевского форума осуществлена единственная известная мне попытка собрать систематический, аннотированный и пополняемый список библейских ресурсов рунета (http://kuraev.ru/index.php?option=com_smf&Itemid=63&topic=121317.0), что, безусловно, очень полезно.

2.Библейская история (http://community.livejournal.com/bibleist)— сообщество в Живом Журнале, организованное Р. Хазарзаром (см. выше). Как и водится в этой среде, там можно встретить всё, что угодно, но в целом оно представляет собой интересную площадку для обмена мнениями и новостями, прежде всего академического характера.

3.Древний иудаизм (http://community.livejournal.com/drevnij_iudaizm)— еще более академическое сообщество; круг его интересов включает и Ветхий, и Новый Завет, но оно рассматривает их, скорее, как исторические документы.

4.Исследование Писания (http://community.livejournal.com/ru_bible_)— это сообщество предназначено, скорее, для живого и непосредственного христианского общения.

5.Изучающие Библию (http://www.biblestudent.ru)— совсем небольшой блог, посвященный различным вопросам изучения и перевода Библии. Материалов пока очень мало, и появляются они довольно медленно. Дискуссий в блоге практически нет, видимо, он просто никому не известен.

Сайты для распространения книг и программ

1.Славянская Библия (http://sbible.boom.ru)— сайт для продажи программных продуктов, прежде всего оригинальной разработки автора сайта, собственно «Славянской Библии». Кроме нее, на сайте можно заказать разные другие программы и сборники электронных книг, в основном, сканированных западных изданий (вопросы об авторском праве и лицензионной чистоте всех этих продуктов я сейчас рассматривать не буду). Сама программа постоянно развивается, на сайт выкладываются новые модули, но пользоваться ими можно только при наличии самой программы. Из прочих материалов на сайте выложена сканированная версия Толковой Библии под ред. Лопухина, существует возможность подписаться на рассылку «вопросы библеистики». Сайт полезен прежде всего тем, кто пользуется программой «Славянская Библия» или кто хочет посмотреть текст Лопухинской Толковой Библии (но это далеко не единственное место, где она выложена).

2.Библия и Россия (http://www.bible.ru)— сайт давно не обновлявшейся программы, которая выступала своего рода конкурентом «Славянской Библии». На сайте есть электронный текст Библии на русском языке и сама программа, больше ничего нет.

3.Еще одна Славянская Библия (http://www.ipmce.su/~lib/bible.html)— совершенно самостоятельная программа, несмотря на совпадение названий, причем бесплатная. Предлагает текст Библии на церковнославянском, как в онлайн (формат PDF), так и в виде простой скачиваемой программы.

4.Электронная Библия (http://ibt.org.ru/russian/bible/info_bible.htm)— программа для чтения и распечатки библейских текстов в разных переводах, скачивается бесплатно, дополняется различными модулями. Там же можно скачать переводы Библии на языки народов бывшего СССР (как в формате PDF, так и для этой программы), подготовленные в Институте перевода Библии. Эта страница является частью сайта Института перевода Библии (http://ibt.org.ru), на котором можно найти немало материалов, посвященных переводу Писания на эти языки. Там же анонсировано скорое появление версии программы для мобильных телефонов.

5.Сайт Российского Библейского общества (http://www.biblia.ru) позволяет получить представление о книгах, которые там продаются, и о переводах, которые там выполняются. Некоторые из этих переводов можно загрузить в формате PDF.

6.Сайт Библейско–богословского института (http://www.standrews.ru) позволяет ознакомиться с книгами, изданными этим институтом, и заказать их.

Выводы и перспективы

Итак, можно сказать, что в рунете действительно есть уже немало библейских ресурсов. Представлены все основные опубликованные переводы на русский язык, а также главный русский комментарий— Лопухинская толковая Библия (причем в разных вариантах, от сканированных страниц до текстового формата в старой и в новой орфографиях). Выложено немало статей и справочных материалов. Но совершенно невозможно сказать, что в сети уже есть всё, что необходимо.

Напротив, проходит только период «первичного накопления материала»: отдельные люди сканируют или копируют то, что кажется им интересным, а затем выкладывают эти материалы в более или менее удачном и удобном исполнении. По сути, процесс этот подобен расстановке на полках книг и ксерокопий. Но в библейском рунете пока что единичны попытки использовать сеть не просто как некое хранилище электронных текстов, а как особую среду со своими возможностями и требованиями. Даже не говоря о таких вещах, как методика Веб 2.0 (см. http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B5%D0%B1_2.0), мы можем задуматься: чего, действительно, не хватает в библейском рунете, а что представлено в нем уже в достаточных объемах?

1.Подлинно интерактивный текст Библии

В рунете есть немало сайтов, где можно скачать или прочитать библейский текст. Но до сих пор не существует подлинно интерактивного текста Библии, который позволял бы пользователю открывать один или несколько переводов одновременно в удобном для себя виде, с возможностью разнообразных контекстных подсказок и комментариев, с переходом к параллельным местам и справочным материалам (а равно и наоборот, с возможностью переходить от справочных материалов к библейскому тексту). Некоторые сайты (Библия–центр, Супер–Книга Навигатор) содержат немногочисленные базовые элементы такой системы. В англоязычном интернете подобная интегрированная система уже существует, это, прежде всего, Net Bible (см. http://www.bible.org/page.php?page_id=4269). Есть и подобные программы для работы в режиме офф–лайн, и, по–видимому, такая система была бы самым перспективным шагом. Насколько мне известно, нечто подобное разрабатывается сейчас командой портала «Предание» (http://predanie.ru).

Она могла бы стать основой для разных сайтов, которые обращались бы к единой и постоянно пополняемой базе данных, генерируя через свой интерфейс страницы для посетителей данного сайта. К этой базе данных можно было бы подключать по мере появления новые модули: тексты Библии на разных языках и разного рода справочные материалы. В результате можно было бы получить подлинно интерактивный текст Библии, где текст был бы представлен в разных версиях, снабжен комментариями и примечаниям, а ссылки вели бы к картам, словарям, статьям, толкованиям, художественным произведениям на данную тему.

Это представляется мне основной задачей на будущее.

2.Актуализация Писания

Другая, не менее важная задача— актуализация Писания для современного читателя. Да, он может прочитать сам текст и некоторый комментарий к нему, но найдет ли он какую–то связь между этим текстом и собственной жизнью?

Речь, прежде всего, идет о том, чтобы помочь современному человеку сформировать на основе Писания собственное видение мира, согласное с церковным Преданием и в то же время соответствующее современным реалиям, пробудить у него живой интерес к Писанию как к источнику Истины, учить бы его читать и понимать Библию, руководствоваться Словом Божьим в своих мыслях и поступках. Для этого следует в доходчивой и привлекательной манере рассуждать о вопросах, которые действительно волнуют людей.

На Западе это направление, которое часто называется Scripture Engagement, уже существует (см. http://www.bible.org, http://www.scripture–engagement.org). Разумеется, в российской среде западные модели в первозданном виде работают плохо, они должны адаптироваться под местные условия, но более тесное знакомство с этим опытом нам явно не помешает. Из существующих сайтов в рунете практически никто не работает в данном направлении, хотя отдельные материалы на эту тему встречаются во многих местах.

Кроме того, актуализация подразумевает погружение в новостной поток. Конечно, новые книги в Библии не появляются, но постоянно выходят новые переводы, исследования, художественные произведения на библейские сюжеты, проходят конференции и лекции. Всё это может и должно объявляться и обсуждаться.

3.Среда общения

Интерактивность подразумевает и возможность обратной связи. В настоящее время из всех библейских сайтов только «Библия–Центр» позволяет посетителям высказать свои суждения о том или ином отрывке Библии, но и там такие комментарии проходят редактуру и публикуются анонимно (это принципиальная позиция сайта). Во всех остальных случаях пользователи могут писать письма администрации сайта или оставлять записи в гостевых книгах и на форумах (в тех редких случаях, когда они есть). Этого едва ли будет достаточно для того, чтобы человек действительно почувствовал свою сопричастность к библейскому тексту и к тем, кто его исследует.

Видимо, следует развивать различные формы интерактивного обсуждения Библии (естественно, при условии модерации), причем не следует ограничиваться общехристианскими форумами или блогами в силу их своеобразной специфики. Впрочем, есть и примеры достаточно удачного общения на форумах и в блогах, и пренебрегать ими не стоит.

Полагаю, что такое обсуждение должно быть авторским, а не анонимным. Следовало бы также поощрять или даже организовывать сетевые дискуссии между специалистами, ведь интернет предлагает в этом отношении уникальные возможности. Что касается простых людей, интересующихся Библией, то и их вклад может быть весьма значителен: они определяют актуальные и интересные темы, они же могут собирать и систематизировать существующие материалы и т. д. Вообще, возникновение полноценной среды общения на тему Писания должно привести к некоторому размыванию границы между «экспертами» и «пользователями», ведь каждый из нас отчасти знаток и отчасти невежда. Некоторым аналогом такой площадки для успешного общения на должном уровне может служить профессиональный форум переводчиков (http://www.trworkshop.net/forum).

4.Материалы по библеистике

Книги, статьи и справочные материалы представлены в рунете пока что в очень небольшом количестве, и это притом, что на руках у разных людей находятся гигабайты, если не терабайты такого рода материалов (в основном речь идет о сканах или копиях из западных изданий, но есть и оригинальные русские работы). Но они, как правило, совершенно разнородны, никак не классифицированы, не индексированы, не аннотированы и выкладывать их в сеть в таком виде просто бессмысленно. К тому же сразу возникнут проблемы с копирайтом: большинство этих материалов можно использовать для себя, но нельзя выкладывать в сеть.

Кстати, при нынешних уровнях поисковых систем уже нет особенной разницы, на каком именно сайте появляется та или иная книга или статья, важно, чтобы она появилась, и пользователь, знающий ее название и автора, без труда найдет ее даже в совершенно незнакомом месте. Поэтому любые сайты, где тот или иной человек собирает личную коллекцию статей, имеют смысл только в том случае, если эта коллекция достаточно грамотно структурирована и оформлена (пример— библиотека Р. Хазарзара). Иначе и не стоит тратить времени на публикацию уже опубликованного материала.

Но это, разумеется, касается только тех случаев, когда человек заранее знает, что именно ему искать. В большинстве же ситуаций он ищет материал по какому–то вопросу, который даже не всегда может четко сформулировать. Такому человеку нужен грамотный и подробный каталог с разнообразными указателями (пример— библиотека Я. Кротова).

Поэтому мне представляется разумным движение в двух направлениях. Первое— это создание хорошо структурированной библиотеки (или нескольких библиотек, но основанных на единых принципах и взаимно совместимых), где выкладывались бы наиболее интересные материалы в четко систематизированном, удобном виде. Эти материалы в идеале должны быть интегрированы в базу данных, о которой шла речь в пункте 1. Такая библиотека должна строго следовать правилам копирайта.

Во–вторых, следовало бы создать некоторую среду для обмена файлами (через анонимные файлообменники) с профессиональными материалами (сканами научных статей и справочных пособий и т. д.) для тех, кто хочет заниматься библеистикой, но не имеет постоянного доступа в западные библиотеки— а это касается всех живущих в России библеистов. Если такая площадка будет неофициальной, а файлы будут использоваться строго индивидуально, то возможно достаточно свободное отношение к правам на распространение, что в наших условиях, к сожалению, неизбежно. В любом случае очень полезен будет единый, публичный и постоянно пополняемый каталог таких ресурсов.

В заключение мне хотелось бы выразить надежду, что библейский рунет сейчас в самом деле выходит из младенческого возраста первых шагов, чтобы действительно стать полноценной и вполне самостоятельной средой для изучения Слова Божьего и связанного с ним общения.

Библейский канон: пределы Писания

Библия стоит на книжной полке— ее можно взять в руки, посмотреть оглавление. Но оказывается, что в разных изданиях список книг, входящих в Библию, может быть не совсем одинаковым. Почему так? Да откуда вообще взялся этот список (его еще иногда называют «каноном»)? Что означает включение в этот список какой–либо книги?

«Весь Закон и пророки»

Само по себе слово канон— греческого происхождения и означает «правило, мерило, образец». В Церкви оно употребляется довольно широко— так могут назвать, по сути, любую норму церковной жизни: иконописные каноны определяют технику иконописания, каноническое право— юридические вопросы. Но сейчас мы будем говорить лишь о Библейском каноне, то есть о списке книг, входящих в Священное Писание.

Сегодня нам легко открыть Библию и посмотреть, что напечатано под ее обложкой, но так было далеко не всегда. До изобретения книгопечатания полная Библия вообще была большой редкостью: книги были исключительно дороги, да и при тогдашней технологии том получался очень большим и тяжелым. Поэтому переписывали в основном отдельные книги или сборники, необходимые для богослужения.

Например, знаменитое Остромирово Евангелие {СНОСКА: Славянский текст XI в. из Новгорода}— это вовсе не то, что мы привыкли видеть в современных изданиях, а богослужебный сборник Евангельских чтений на разные воскресные дни и праздники, начиная с Пасхи. Такие книги в Средние века встречались чаще, чем привычные нам полные издания Библейских текстов, поскольку потребность в них была больше. Действительно, в традиционном обществе Писание существовало прежде всего в контексте церковной жизни, а тех, кто обращался к нему «в часы досуга», было очень и очень немного, хотя бы из–за огромной стоимости книг. Примерно так же обстояли дела и в Палестине времен земной жизни Христа: единственный раз, когда мы видим Его со свитком Писания в руках, — это субботнее чтение пророка Исайи в синагоге.

Но и простые люди обращались к Библейскому тексту: они могли читать или слышать Писание во время богослужения, охотно цитировали его (зачастую неточно). Христос в своих проповедях постоянно напоминает: как написано; у них есть Закон и пророки. Это, конечно же, ссылки на Писание. Но Христос никогда не уточняет, какие книги в это Писание входят. Он разбирает множество других спорных вопросов— но только не этот. Таким образом, можно сделать вывод, что в Его времена никаких существенных разногласий по поводу состава Писания не было.

Апостолы, вступавшие в дискуссии с язычниками, с первыми еретиками и с не признававшими Христа иудеями, постоянно ссылаются на авторитет Писания— и нигде не определяют его границы. Более того, апостол Иуда Иаковлев в 9–м стихе своего послания даже пересказывает сюжет из апокрифического «Вознесения Моисея», не входившего в состав Писания. И это самая явная, но далеко не единственная связь Новозаветных текстов с апокрифами того времени. Оказывается, они использовали в своей проповеди некоторые книги, не входящие сегодня в состав Писания.

Чужие книги

Существовал ли во времена земной жизни Христа и первых Его учеников четко определенный канон? Судя по всему, нет. Люди читали одни и те же книги; но их авторитет, видимо, мог быть несколько различен: одно дело Закон, то есть Пятикнижие, на котором была основана вся жизнь общины, а другое— предание о вознесении Моисея, которое на центральном месте не будет стоять никогда.

В середине XX века в пещерах около Мертвого моря, прежде всего в месте под названием Кумран, было найдено много рукописей, которые были туда спрятаны около 70 года от Р. Х., во время неудавшегося восстания евреев против римского господства. Книги в этом собрании были самые разные. В одном свитке могли быть соединены и те псалмы, которые мы сегодня видим в Библии, и некоторые другие, похожие на них. Разумеется, этого слишком мало, чтобы говорить о каком–то особом «кумранском каноне»: в конце концов, и в наши дни издают сборники текстов и молитвословы, где канонические псалмы соседствуют с иными молитвами и гимнами. Да и сами обитатели Кумрана, скорее всего, стояли в стороне от основного направления иудаизма того времени, представленного фарисеями и саддукеями, так что их пример не очень показателен.

Когда же появился канон? Естественно, первым должен был возникнуть список книг Ветхого Завета. Иудейское предание, разделяемое и многими христианами, говорит, что это произошло сразу после возвращения израильтян из плена, во время деятельности книжника Ездры, но поверить в это довольно трудно: слишком много времени отделяет Ездру от первых перечней канонических книг. Кроме того, мы располагаем Септуагинтой {СНОСКА: Греческий перевод Ветхого Завета, который начал создаваться в Александрии Египетской в III в. до Р. Х.}, в которую вошли книги, отсутствующие в современном еврейском каноне: Товит, Иудифь, Премудрость Соломона, Премудрость Иисуса, сына Сирахова, Маккавейские и др. Некоторые из них были написаны сразу по–гречески, но некоторые существовали и в еврейском оригинале— большая часть еврейского текста книги Иисуса, сына Сирахова была найдена уже в наше время.

Разумным представляется такой вывод: главные священные книги у иудеев были везде одинаковыми, но «дополнительный список» мог несколько различаться в разных общинах. По–видимому, это всех устраивало— но только до конца I века от Р. Х. В это время Иерусалимский храм был разрушен, книги стали, по сути, самой главной святыней иудеев, а с другой стороны— произошел их окончательный разрыв с христианами. Пусть у тех и других был общий Закон и пророки, но христиане добавили к ним свои собственные священные книги, которые иудеи категорически отказывались признавать.

Именно на рубеже I–II веков окончательно сформировался иудейский канон, а из всех существовавших вариантов текста был выбран один, который сегодня мы называем Масоретским. Насколько мы можем судить, он был самым распространенным в Палестине, но все же не единственным.

Иудеи разделяют Ветхий Завет на «Закон» (по–древнееврейски «Тора»), «Пророков» («Невиим») и «Писания» («Кетувим»). Название всей Библии образовано первыми буквами названий этих трех частей: ТаНаХ (буква «к» из «Кетувим» в конце слова читается как «х»). При этом иудейское деление книг внутри канона не совпадает с христианским: к «Пророкам» причисляются и ранние исторические книги, а Даниила относят к «Писаниям», видимо, потому, что эта книга была написана, когда состав «Пророков» был уже полностью определен и добавить к нему новую книгу было нельзя.

Что же читать в Церкви?

Первые христиане, как нетрудно догадаться, к решениям раввинов отношения не имели, поэтому о христианском каноне Писания в I веке говорить еще рано. Собственно, желание составить свой список Библейских книг появилось со временем точно по той же причине: стали возникать разнообразные секты и ереси, которые предлагали свои собственные священные книги, и от этих книг нужно было оградить верующих. Поэтому и пришлось составлять списки.

Но у всякого человека, который начнет сравнивать между собой списки Библейских книг, составленные христианами в первые века от Р. Х., они вызовут скорее недоумение: почему списки так заметно расходятся и почему сами Отцы этих расхождений как будто не замечают? Было бы понятно, если бы один богослов заявил: «Я считаю послания Климента Римского частью Нового Завета», а второй бы ему ответил: «Нет, они ни в коем случае туда не входят, равно как и Откровение Иоанна Богослова». Но никаких споров не было, просто кто–то включал эти книги, а кто–то нет. Так, западные списки часто пропускали Послание к Евреям, не похожее на все остальные новозаветные Послания, а восточные— Откровение Иоанна Богослова, которое весьма непросто понять рядовому верующему. В отношении Ветхого Завета тоже не было единства: одни предлагали краткий список, совпадающий с иудейским каноном, а другие— полный, включающий все или по крайней мере некоторые книги Септуагинты.

По–видимому, Отцы стремились не столько дать недвусмысленное правило на все времена, сколько указать своей пастве, какие книги стоит принимать как священные, а какие— нет. Например, в IV веке святитель Афанасий Александрийский в 39–м праздничном послании перечисляет книги «канонизованные» (это первое в христианской литературе упоминание о каноне как о перечне священных книг) и «не канонизованные, но предназначенные Отцами для чтения». В первую категорию входят все книги еврейского канона, кроме Есфири, и 27 привычных нам книг Нового Завета; во вторую— Есфирь, Премудрость Соломона, Премудрость Сираха, Товит, Иудифь, а также примыкающие к новозаветному корпусу книги Дидахе и Пастырь Ерма. Все остальные книги, говорит святитель Афанасий, читать не следует, но списка этих ненужных книг не приводит. Значит ли это, что он отвергает Маккавейские книги? Не обязательно. Возможно, в данном месте и в данное время их просто не было в наличии, и поэтому говорить о них было ни к чему.

Кстати, среди рукописей Мертвого моря почему–то нет книги Есфири, единственной из всех Библейских книг. Может быть, это просто случайность, а возможно, эта книга уже тогда смущала людей— слишком уж много в ней ненависти к врагам… Но мы можем строить об этом только предположения.

В результате всех этих рассуждений к IV–V векам все христианские общины согласились признавать в Новом Завете 27 книг, которые мы и сегодня найдем в любой Библии, кроме эфиопской. {Сноска: Эфиопы добавили к своему Новому Завету творения, связанные с именем Климента Римского (Послания и «Синод»), а также книги под названиями «Обетования» и «Дидаскалия». В части Ветхого Завета эфиопы тоже вполне оригинальны: они включают в него книги Юбилеев и Еноха, которые в остальном мире признаются апокрифическими.}

Есть ли граница между Писанием и Преданием?

Итак, Новый Завет практически у всех христиан содержит одни и те же 27 книг, но что касается Ветхого Завета, тут нет полного единства. Русская Православная Церковь признает 50 книг, примерно столько же (с минимальными отличиями) насчитывают другие православные и католики. Но протестанты признают Библейскими только те 39 книг, которые вошли в иудейский канон; можно сказать, что они его просто заимствовали.

Но почему сложилась такая ситуация с католиками и православными? Принято считать, что все самые важные решения принимались на церковных Соборах. В связи с Библейским каноном обычно вспоминают Лаодикийский Собор на Востоке (ок. 360 год) и Третий Карфагенский на Западе (397 год). Но на самом деле деяния этих Соборов далеки от окончательного разрешения всех вопросов.

Так, постановления Лаодикийского Собора дошли до нас в нескольких списках. Одни из них содержат 60–е, самое последнее правило, со списком Библейских книг; другие завершаются 59–м. Это дало повод сомневаться в подлинности 60–го правила, которое перечисляет «книги, которые должно читать»— краткий список книг Ветхого Завета с добавлением книг Варуха и Послания Иеремии, и 26 книг Нового Завета, но без Откровения. 47–е правило Третьего Карфагенского Собора требует, чтобы «кроме канонических Писаний ничто не читалось в церкви под именем Божественных Писаний» и перечисляет знакомый нам полный список Ветхого Завета и 27 книг Нового.

Очень долгое время это разногласие никому не мешало. Когда в 691–692годах на Трулльском Соборе епископы занялись сведением воедино и кодификацией постановлений предшествующих Соборов, они подтвердили авторитетность и Лаодикийского, и Карфагенского поместных соборов, но не указали, какому списку книг нужно следовать. Но помимо этих двух Соборов, они ссылаются и на текст под названием «Апостольские постановления». В их 85–м (тоже последнем) правиле приводится список канонических книг, причем Новый Завет там представлен без Откровения, но зато с двумя посланиями Климента Римского.

Возникает ощущение, что точный состав Библии Отцы рассматривали далеко не в первую очередь и даже не особенно старались устранить явные расхождения: в подобном каноне просто не было особенной практической надобности. Правила Лаодикийского и Карфагенского Соборов не проводят никакой границы между истинными и еретическими книгами, а всего лишь определяют, какие книги могут читаться в церкви в качестве Писания. Если в одной церкви будут читать Откровение Иоанна Богослова, а в другой нет, в этом расхождении не будет ничего страшного, лишь бы место этой книги не заняло какое–нибудь еретическое произведение.

Ожесточенные споры разгорелись на Западе уже в эпоху Реформации, и касались они лишь Ветхого Завета. Впрочем, это были споры не только о точном составе Библейского канона, но и о его значении. Протестанты говорили при этом об исключительном авторитете Писания, принципиально отличающегося от всех остальных книг. Этот принцип получил название Sola Scriptura— только Священное Писание может служить основой вероучения Церкви. Если так, то вопрос о том, что входит, а что не входит в Писание, становится действительно жизненно важным. Например, католические богословы в поддержку идеи чистилища (и вообще идеи о том, что земная Церковь может повлиять на посмертную участь ее членов) приводили рассказ 2–й Маккавейской книги (12:39–45) о принесении Иудой Маккавеем очистительной жертвы за умерших собратьев. Для католиков эта книга входит в состав Писания, а следовательно, молитва за умерших Библией предписана. Но с точки зрения протестантов эта книга не Библейская, и даже если сама по себе она хороша и интересна, то утверждения ее автора не имеют вероучительного авторитета.

Православный мир не знал столь масштабных и принципиальных споров по поводу достоинства книг Товита, Иудифи и т. д. В результате сложилась ситуация, когда православные, следуя Лаодикийскому Собору, признают каноническими те же книги, что и протестанты, но включают в свои издания Библии и неканонические книги, как католики. Таким образом, Библейский канон оказывается меньше самой Библии!

Но странным это может показаться только в контексте Реформации, а не на Востоке, где не ставилась задача отделить Писание от Предания. Православные богословы иногда изображают их в виде концентрических кругов: в самом центре находится Евангелие, далее— другие Библейские книги (понятно, что Послания Павла для нас важнее, чем Левит), затем— определения Вселенских Соборов, творения Отцов и другие элементы Предания, вплоть до благочестивых обычаев отдельных приходов. Периферия обязательно должна согласовываться с центром, проверяться им— но не так уж важно, где именно заканчивается Писание и начинается Предание, куда именно отнести Маккавейские книги или послания Климента Римского. Важнее определить степень их авторитетности относительно других книг и обычаев.

Границы между истиной и ложью, между верой и суеверием, между церковностью и ересью гораздо важнее границ между Писанием и Преданием, которые, как и многое иное в Церкви, служат свидетельством одного Духа (1 Кор 1:10).

«Новая герменевтика» и перспективы православной библеистики

По какому пути необходимо развиваться современной российской библеистике? Какие ошибки западной экзегетической и герменевтической традиции стоит учитывать отечественным исследователям Священного Писания? Истории и перспективам развития русской школы научной библеистики посвящена статья А.С. Десницкого.

1.Православная библеистика как насущная потребность

Перед нами сегодня стоит задача создания российской православной библеистики. В настоящее время открываются новые кафедры и целые факультеты, создаются статьи для «Православной энциклопедии»— все это предполагает не только традиционное домашнее чтение Священного Писания, не только его литургическое применение, не только его проповедь, но и настоящую библейскую науку, которая, к тому же, должна быть в каком–то смысле во главе прочих богословских дисциплин, как и само Писание есть самый главный текст в жизни Церкви. Однако нельзя сказать, что своя научная школа у нас уже создана— на такое уходят десятилетия, и мы пока находимся в самом начале пути.

Существовавшая до революции российская библеистика, отчасти сохранившаяся и в русской эмиграции, к сожалению, стала достоянием истории. Среди нас нет тех, кто учился бы у учеников Н.Н. Глубоковского или вл. Кассиана (Безобразова). Преемственность с этими учеными, очевидно, должна заключаться не только в том, чтобы переиздавать их труды и систематизировать их архивы— необходимо идти дальше по пути, начатому ими. Собственно, до революции 1917–го г. еще не успела возникнуть оригинальная российская библеистика— это было, скорее, творческое и критическое усвоение того, что было сделано на Западе, и процесс этот далеко не был завершен. Ничего нового в этом нет: именно таким путем и шла русская церковная наука, учась сначала у Византии, потом у Европы. Подобное начало вовсе не исключает возникновения в дальнейшем самостоятельной научной школы мирового уровня— достаточно посмотреть, чего достигли русские ученые в области литургики.

Сегодня стали популярными рассуждения о вреде сухого рационализма, о расхристианизации Запада и т. д. Насколько они верны— вопрос особый, но необходимо понять одну простую вещь. Если мы говорим о науке, она неизбежно будет рационалистической по своему методу и западной по своему происхождению, такова уж ее природа. Если нас это не устраивает, мы можем заняться другими вещами, не менее, а то и более важными, чем наука— например, аскетикой или мистикой. Но только надо называть вещи своими именами.

В России XX века, к сожалению, было принято называть наукой то, что ей никоим образом не являлось, в особенности— марксизм–ленинизм. Можно было сделать успешную научную карьеру, защитив диссертацию, например, по теме «Партийное руководство противопожарными формированиями Ленинграда в годы Великой Отечественной войны» (С.В. Степашин)— понятно, что никакого научного метода в таком труде не было по определению, в нем могли содержаться только многочисленные подтверждения лояльности диссертанта политической линии партии. Сегодня нам непозволительно продолжать ту же традицию, называя самостоятельным научным исследованием некое повторение азов, подтверждение своей лояльности «учению Святых Отцов». Это прекрасно, если человек верен этому учению и говорит об этом вслух, но одно это обстоятельство еще не делает его ученым.

Что такое научный метод— отдельный и очень сложный вопрос, который у нас нет возможности здесь рассматривать, но я бы предложил такой практический критерий. Научной можно считать работу, которую можно представить на международной конференции или семинаре по соответствующей дисциплине, чтобы участники, даже если они не согласны с конкретными положениями работы, поняли бы ее аргументацию и были бы готовы ее обсуждать.

Да, исторически сложилось так, что библеистика как наука возникла именно в западном обществе, и то же самое можно сказать о научном методе вообще. Не существует и никогда не существовало библеистики исламской, или китайской, или аборигенной африканской— если выходцы из этих стран занимаются этой наукой, они делают это в западной, а точнее сказать, общемировой парадигме. Не существует, надо признать, и особой православной библейской науки, которая была бы независима от билеистики мировой: богословские факультеты Греции, где традиция не прерывалась, существуют, при всех своих особенностях, в общеевропейском научном пространстве. И это естественно: никакая современная наука не может существовать изолированно, в рамках национальных границ.

Каковы же те принципы библейской науки, которые мы встречаем в трудах дореволюционных российских ученых? С одной стороны, они стремились к тому, чтобы она была церковной не только по своей вывеске, но и по сути. А с другой стороны, она должна быть наукой, вполне соответствующей мировому научному уровню своего времени. Сочетать церковность, основанную на безусловной вере, и научность, основанную на фактах и рациональном анализе, уже непростая задача не простая, но в случае с библеистикой в современной России тут добавляются и свои сложности.

Если же говорить о мировой библеистике, то это невероятно большой объем литературы, от которого в наших библиотеках можно найти меньше одного процента— практически на каждый спорный стих написано по десятку–другому монографий, по паре сотен статей. Даже ознакомиться со всем этим материалом живущему в России исследователю просто невозможно, не говоря уже о том, чтобы его критически переработать. Поэтому существует немало областей, где мы, на самом деле, в настоящее время можем только осваивать то, что было сделано на Западе. Но это освоение тоже может и должно быть критическим и творческим: нужно не бездумно копировать, а тщательно отбирать то, что действительно важно и полезно.

Ведь далеко не все из существующих разнообразных методов могут быть совмещены с церковным мировосприятием. Откажемся от него— наша библеистика не будет православной, но если откажемся от общения с зарубежными коллегами— она едва ли будет наукой.

Но далеко не всё сводится тут к западному влиянию. Можно найти и такие области библейской науки, где на Западе было сделано не так уж и много— прежде всего, это касается исследований традиционной христианской экзегезы, от которой так легко в свое время отказалась т.н. «библейская критика» и к которой отчасти возвращаются современные ученые.

По каким же путям идет современная православная библеистика в России?

Первый и самый простой путь заключается в том, чтобы, опираясь на упрощенное понимание 19–го правила 6–го Вселенского собора, принципиально отказаться от всяких толкований Библии, которые мы не найдем у Отцов Церкви. Если мы видим среди них полное согласие (что, вообще говоря, встречается нечасто), ответ на интересующий нас вопрос найден; если же между несколькими Отцами существуют противоречия, то необходимо следовать более авторитетным из них. Самостоятельный анализ текста при таком подходе только усложняет задачу: если он приведет исследователя к другим выводам, их все равно придется отвергнуть, а если они подтвердят сказанное отцами, то они ничего не добавят. При таком подходе задача кардинально упрощается: нам осталось только в каждом конкретном случае просто определить, какие Отцы оставили толкование на то или иное место Библии, то есть снять с полки нужную книгу и найти ответ. Это прекрасная и нужная задача, но она чисто источниковедческая. Исследователь при таком подходе— не библеист, а библиограф, который должен систематизировать и ввести в оборот накопленный прежде материал, не добавляя ничего от себя.

Второй подход допускает и самостоятельный научный анализ, но при этом тщательно отбирает наиболее консервативные и созвучные традиции современные комментарии. Остальные взгляды более или менее обоснованно игнорируются, и в результате исследователь приходит к тому выводу, с которого он и начал свою работу: оказывается, традиция права. Этот подход тоже не удовлетворяет требованиям, предъявляемым к научному методу с его объективностью и доказательностью. Скорее, стоит называть этот способ не научным, а апологетическим: он приводит аргументы в защиту традиционных ценностей.

Третий подход заключается в том, чтобы применять обычные научные методы анализа, учитывать все факты и все доказательные гипотезы, делать самостоятельные выводы и лишь затем стремиться согласовать их с церковной традицией (причем именно согласовать, а не переписать). Пожалуй, только такой подход может называться подлинно научным, но не означает ли он отказ от церковности? Есть ли здесь вообще некая золотая середина, возможен ли синтез научности и церковности?

Если понимать под библеистикой библейскую критику столетней давности, с ее стремлением расчленить текст Писания и реконструировать некие исторические события, лежавшие за текстом, такой синтез будет невозможен. Библейская критика стоит, по сути, на отрицании самоценности библейского текста. Но во второй половине XX в. среди западных гуманитариев появились новые подходы к текстам, которые вовсе не тождественны святоотеческим, но в то же время оставляют возможность доброжелательного диалога между традиционной и новейшей точками зрения. Впрочем, и здесь всё не так просто, этот диалог не рождается сам по себе, это только одна из возможностей.

2.Новая герменевтика как осознанная субъективность

«Новая герменевтика»— термин, которым принято обозначать направление, связанное с именами Г. Гадамера и П. Рикёра, а в библеистике— Э. Фукса и Г. Эбелинга. В ее основе лежит теория речевых актов, утверждающей, что всякий текст можно понять только с учетом контекста и кода, на котором он написан, а также адресанта и адресата (иначе говоря, автора и читателя), и ответной реакции адресата. Соответственно, древний текст звучит сегодня, в новом контексте и для нового читателя, не совсем так, как звучал он во время своего создания.

Отсюда следует вывод: толкователь не вправе ожидать, что текст просто подтвердит его собственные идеи или богословие его общины— текст должен заговорить сам по себе. Задача даже не в том, чтобы понять текст правильно, а скорее в том, чтобы понять его глубоко, творчески, индивидуально. Здесь, конечно, кроются и очевидные недостатки такого подхода— субъективизм и порой откровенный произвол толкователя, когда говорит не столько текст, сколько его собственное воображение.

Но новая герменевтика не боится субъективности. Если библейская критика нацеливалась на стопроцентную объективность, которой, разумеется, не могла достигнуть, то это направление охотно признает, что выводы исследователя в значительной мере зависят и от его установок, и даже от его личности.

Впрочем, эти принципы могут выглядеть несколько абстрактными, но мы посмотрим, как они действуют на примере трех основных направлений, связанных с новой герменевтикой и тесно переплетенных меж собой, но все же не тождественных друг другу— это деконструктивизм, постмодернизм и посткритический подход. Можно сказать, что именно эти идеи во многом определили облик библеистики на рубеже XX— XXI вв.

В бунтарские 1960–е гг. Ж. Деррида выдвинул идею деконструктивизма. Согласно ей, каждая культура строится вокруг определенных ценностей, которые воспринимаются как очевидные и универсальные истины, хотя в другой культуре центральное место могут занимать совершенно иные идеи. Наше восприятие любого текста в значительной степени обусловлено подобными конструкциями, принятыми в нашей культуре, причем каждая из них имеет центр и периферию. Человеку свойственно описывать мир как систему бинарных оппозиций, то есть противоположных понятий: добро и зло, мужчина и женщина, природа и цивилизация. При этом одно из понятий обычно становится центральным и вытесняет другое на периферию, делает его незначительным и второстепенным, и носитель культуры принимает такое отношение бессознательно, не рассуждая о нем.

Действительно, мы видим, что в нашей повседневной речи многие пары слов встречаются в строго определенном порядке: мы говорим «муж и жена», «небо и земля», «право и лево», «свет и тьма». Первое слово в такой паре обычно связывается само по себе с чем–то гораздо более значительным и высоким, ср.: «правое дело» и «левые доходы», «свет истины» и «тьма невежества».

Свою задачу деконструктивист видит как раз в том, чтобы задуматься над традиционными оценками, отказаться от диктата «центра» и придать больший вес понятиям, вытесненным на периферию, тем самым децентрируя и деконструируя систему восприятия. В результате прочтение текста порождает смыслы, которые раньше казались скрытыми, были подавлены или отрицались. При этом следует избегать создания новых центров; последовательный деконструктивизм требует постоянно деконструировать свои собственные положения.

Действительно, в библейском тексте многое становится яснее, если учесть, что человек того времени и той культуры обладал иной системой ценностей, чем современный читатель. Например, для нас приоритетны права и ответственность отдельного человека, тогда как в родовом обществе первичен род. Поэтому истребление целых народов, описанное в кн. Иисуса Навина, кажется нам неоправданной жестокостью, тогда как древние израильтяне видели в нем акт Божественной справедливости по отношению к народам, погрязшим во грехе, и проявление заботы по отношению к Израилю. В некоторой степени подобная деконструкция происходит и в самих библейских текстах -— см., например, книги Руфь и Есфирь, которые в значительной мере «переворачивают» стереотипы патриархального общества, где женщина оттеснена на периферию по сравнению с мужчиной.

Критики деконструктивизма в основном отмечают его схематичность, нечувствительность к тому, что библейские тексты могут сочетать ценности различных культур с различными системами ценностей (прежде всего это касается Нового Завета, связанного и с иудейской, и с эллинистической традициями)[9]. Кроме того, и этот подход отдает чрезмерной субъективностью. Он, тем не менее, был взят за основу сторонниками разнообразных идеологических моделей— постколониального, феминистического прочтения Библии и т. д. С этими моделями не только церковный ученый, но и вообще всякий консервативно мыслящий человек предпочитает не связываться.

Впрочем, деконструктивизм можно считать частным проявлением постмодернизма —направления мысли в гуманитарных науках, и искусстве и культуре в целом, стремящегося снять противоречия между традиционным и модернистским, общекультурным и индивидуальным. Это направление настолько широко, что даже трудно было бы назвать здесь какие–то имена или дать какие–то определения— например, в 1870–е гг. «постмодернистами» иногда называли художников–импрессионистов. Разумеется, сегодня это слово употребляется в другом смысле, но что–то общее с импрессионизмом у постмодернизма действительно есть.

Основная идея постмодернизма здесь заключается в том, что на смену строгому средневековому традиционализму и такому же строгому рационализму Нового времени приходит нечто значительно более гибкое, индивидуальное, лишенное всякого ригоризма и догматизма. Постмодернист принципиально отказывается от поиска единственно верного, объективного смысла текста, определяемого традицией или рациональным научным анализом; более того, он отрицает само существование такого смысла. Вместо этого на первое место выступает субъективная игра идей, понятий и смыслов, связанная прежде всего с ожиданиями и интересами читателя. Значение не было вложено в текст автором, оно каждый раз заново возникает при его прочтении, и при этом изначальное понимание, которое имели в виду автор и первые читатели, не считается ни единственным, ни самым правильным. Конечно, сам текст может в большей или меньшей степени располагать к тому или иному прочтению, но это не означает, что менее вероятное прочтение неверно. Интерпретация текста— это всегда своего рода присвоение текста, насилие над ним, и отличие постмодернизма от традиционализма и модернизма в том, что он это понимает и сознательно на это идет.

Действительно, всякое прочтение текста обусловлено определенными ожиданиями, явными и скрытыми интересами читателя, его стереотипами восприятия. И традиционализм, и модернизм (в нашем случае— библейская критика) обычно не отдают себе отчет в условности своих предпосылок, тогда как постмодернизм сознательно принимает их в расчет. Можно сказать, что постмодернист более заинтересован в реакции читателя, чем в замысле автора. Если библейская критика стремилась реконструировать мир, стоявший за текстом (откуда возникла Библия?), то постмодернизм в большей степени интересуется миром, стоящим перед текстом (куда приходит Библия?)[10]. Такой подход характерен и для многих современных направлений литературной критики.

И что же тут может быть церковного, — полагаю, недоумевает читатель. Кажется, эти принципы противоположны святоотеческому богословию. Однако есть тут и нечто общее. Вспомним, как авторы Нового Завета цитировали ветхозаветные тексты, явно отрывая их от изначального исторического значения и привязывая их к собственному богословию и к событиям в жизни Христа. Различие в том, что новозаветные авторы все же принадлежали определенной традиции и пользовались ее экзегетическими приемами, тогда как постмодернист, признавая существование разных традиций, не считает ни одну из них единственно правильной. В этом отношении постмодернизму противопоставляет себя традиционализму, отдающему первенство общине верующих, и модернизму, признающему его за сообществом ученых.

Более консервативные современные толкователи, видящие в Библии слово Божие, часто не торопятся принимать установки постмодернизма, но настаивают на посткритическом подходе[11], и вот он, как мне представляется, вполне совместим с церковной традицией, более того— он и нацелен на возвращение к ней. Сторонники этого подхода не хотят признавать высший авторитет за методами библейской критики, хотя признают их пользу в частных вопросах. Верующий исследователь, с их точки зрения, не должен расчленять текст ради изучения его истории и предыстории, а познавать значение самого текста, в котором Бог говорит с человеком. В качестве примера здесь можно назвать К. Барта, который, следуя некоторое время критическим методам, затем сознательно отказался втискивать библейский текст в прокрустово ложе критических реконструкций. Несомненно, такой подход был реакцией на крайности критических методов анализа, не обращавших должного внимания на текст как таковой.

Такой исследователь заинтересован не в реконструкциях раннего состояния текста Библии, а в каноническом тексте, поскольку именно он был принят общиной верующих в качестве авторитетного. Точно так же и прочтение этого текста не есть дело независимых индивидуумов, но совершается в рамках общины, придерживающейся определенных взглядов. К тому же исследователь не замыкается на тексте как таковом, но исходит из представлений о связях между Богом, текстом и общиной, интерпретирующей текст, и Библия толкуется им в контексте этих связей.

Вместе с тем этот исследователь не видит необходимости приписывать каждому слову Библии буквальную безошибочность, полностью разделять все данные в ней оценки (например, жестокости Ветхого Завета, которые так часто смущают читателя, могут быть объяснены более низкой ступенью духовно–нравственного развития древних израильтян по сравнению с проповедью Евангелия).

При этом подходе точки напряжения и внутренние противоречия в тексте вовсе не смущают исследователя, напротив, это ценный ресурс для понимания авторского замысла. Как пишет М. Гринберг: «Обычно критический подход заключается в анализе, который указывает на внутреннее напряжение в тексте. Напряжение снимается через разбиение текста на составные элементы, сочетание которых и породило его. Но не доказано, и не может быть доказано, что это напряжение не присутствовало в тексте с самого начала, так что лишенные всякого напряжения реконструкции могут отвечать правилам современных критиков, но не древних писателей»[12]. Для того, чтобы понять замысел библейских авторов, необходимо внимательно приглядеться к их собственным методам истолкования, а также к традиции истолкования, которая непосредственно продолжает библейские тексты и прямо опирается на них— то есть речь идет о возвращении к внутрибиблейской и традиционной экзегезе, но уже на новом уровне, в сочетании с достижениями современной науки. Правда, приходится признать, что на данный момент эта задача скорее поставлена, нежели решена.

Впрочем, и этот подход ограничен и не лишен недостатков. Если слишком увлечься анализом текста как такового, легко можно оторвать его от всякого культурно–исторического контекста, заставить его значить то, что хочется толкователю. Поэтому этот подход должен быть уравновешен внимательным анализом исторической, культурной, социальной среды, связанной с анализируемыми текстами.

3. Текст как текст

Одно из «достижений» новой герменевтики заключается в том, что библейский текст стали анализировать именно так текст, а не как набор цитат, удобных для доказательства собственных положений. Пожалуй, здесь можно будет вспомнить поучительный анекдот о богослове, специалисте по посланиям апостола Павла. Он попал в рай, и удостоился встречи с апостолом. После нескольких часов беседы апостол убежал от него с криком: «Да не имел я в виду такого!», — а богослов его преследовал со словами: «Нет, ты читай, что в Библии написано!»

Всякий текст организован по определенным закономерностям, изучением которых занимаются лингвистика и филология. Разумеется, мало кто сомневается, что можно изучать библейские языки с лингвистической точки зрения (исключение составляют разве что те ортодоксальные иудеи, которые видят в древнееврейском языке изначальный язык, на котором Бог общался с Адамом в раю, и тем самым он выводится из сферы обычного человеческого знания). Однако до тех пор, пока в центре внимания не стоял сам библейский текст, лингвистические и филологические методы, по сути, не применялись: для аллегориста прямое значение текста вообще не имеет особого значения, а для схоластика этот текст— лишь набор цитат, которые понимаются в строго определенном значении, согласным с его собственной богословской схемой. При таком подходе вопрос «а что, собственно, значит это выражение?» просто не стоит.

Своеобразным переворотом здесь стала публикация в 1961 г. работы Дж. Барра[13] «Семантика библейского языка», где провозглашалась очень простая идея: библейские языки функционируют точно так же, как и любые другие человеческие языки, и должны изучаться точно такими же лингвистическими методами, что в то время было просто не принято. Вот простейший пример[14]: в посланиях Павла одним из главных ключевых терминов является слово ‘вера', греч. πίστις. Далее толкователи делают вывод, что на самом деле здесь подразумевается евр. слово אֱמוּנָה, и все дальнейшие рассуждения строят на анализе корня этого слова: אמן. В результате получается, что ‘вера' у Павла— это верность, постоянство, и что слово к тому же относится не к действиям человека, а к качествам Бога. Отсюда делаются далеко идущие богословские выводы: «спасение через веру» у Павла подразумевает, оказывается, не личную веру человека, а безусловную верность Бога Своим обещаниям.

Однако здесь мы видим целый ряд ошибок. Во–первых, непозволительно сходу уравнивать два разных слова из разных языков, которые далеко не во всем совпадают; во–вторых, даже в отношении еврейского слова надо смотреть не на его этимологию, а на его употребление в реальных текстах. Иначе наш анализ лишь поддержит заранее заданный тезис, обращая мало внимание на значение самого текста. С таким же успехом, отмечает Барр, можно было бы взять знаменитое изречение Христа «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин 14:6) и проецировать его на каждый случай употребления слов ‘путь', ‘истина' и ‘жизнь' в Библии, будто бы всегда они указывают только на Христа[15].

Особенно опасно будет полагаться в определении значения слова на этимологию, как, например, делают, когда объясняют слово ὑπερέτης, ‘служитель' из 1 Коринфян 4:1, разлагая греч. на составные части: приставка ὑπο-, ‘под-' и корень глагола ἐρέσσω, ‘грести'. Таким образом, выходит, что служитель— это «младший гребец» или «гребец из нижнего ряда» (на весельном корабле). Однако в классическом греческом языке это слово никогда не используется в таком значении— оно обозначает как раз служителей, помощников[16]. Да и на материале нашего собственного языка мы видим, как легко уходит значение слова от его этимологии: чернила не всегда черные, белье не всегда белое, сосульки сосать вредно, а мух морят вовсе не мухоморами.

Тем более опасно полагаться на этимологию слов, обозначающих абстрактные понятия. Возьмем слово ‘прелесть', его этимологическое значение — «особо сильная лесть, ложь, обман». В церковном языке оно и по сей день может употребляться именно так, но в повседневной речи оно используется только в положительном смысле: «что–то особенно изящное и привлекательное». У А.С. Пушкина мы тоже находим оба значения этого слова: «Чистейшей прелести чистейший образец» в знаменитом стихотворении, и «прелестные письма» (т. е. письма, подстрекающие к бунту) в «Капитанской дочке», где это уже, по–видимому, архаизм.

Впрочем, это касается не только отдельных слов, но и грамматических форм, и синтаксических конструкций, которым тоже зачастую приписывается строго определенное значение. Например, аорист обычно означает в греческом однократное законченное действие, но не стоит торопиться с утверждением, что аорист ἥμαρτον в Рим 5:12 («все согрешили») обязательно означает лишь однократное грехопадение праотца Адама и более ничье, или что μετανόησον в Откр 3:19 («покайся») позволяет лишь однократное покаяние на протяжении всей жизни. Употребление этих грамматических форм еще ничего не доказывает, и можно привести множество контрпримеров[17]. Мы знаем это на примере русского языка, где есть довольно близкая аналогия: совершенный и несовершенный вид. Можно сказать «я читал эту книгу», и это будет означать однократное законченное действие (хотя употреблен несовершенный вид), а можно сказать «я пошел домой», и это будет означать начало действия с неопределенным концом (хотя вид употреблен совершенный).

Итак, лингвистика требует от исследователя системного подхода, анализа не отдельных слов и конструкций, а структуры языка. Собственно, подобный подход может быть применен и к целым текстам. Этот взгляд, выраженный в середине XX в. в работах Р.О. Якобсона, К. Леви–Строса, Р. Барта и других, получил название структурализма. Трудно назвать это каким–то особым экзегетическим методом, однако идеи структуралистов могут проявляться в самых разных областях филологического анализа. Иногда они могут быть излишне формалистичными, особенно когда поиск той структуры становится самоценным занятием, но многое они могут высветить в тексте.

Например, если мы посмотрим на 1–ю главу Бытия, то увидим, что шесть дней творения делятся на две части по три дня: первые три дня посвящены созданию неживой природы и растений, а другие три дня— созданию светил (которые понимались древними скорее как «воинство Божие», чем как неодушевленные небесные тела) и живых существ. Обе части начинаются с космогонии: небо и земля, солнце и луна. Из этого можно заключить, что автор стремился не столько к хронологической точности, сколько к литературной стройности своего рассказа. Но, конечно, сами эти наблюдения еще ничего не открывают нам о сути творения.[18]

Структуралистские методы широко применяются сегодня в различных областях литературного анализа, их можно считать весьма плодотворными, когда они уместны и не претендуют на исчерпывающее и единственно правильное объяснение смысла текста.

4.Текст как отражение жизни общины

Впрочем, тексты не существуют сами по себе— согласно новой герменевтике, у каждого текста есть свой автор и свой читатель/слушатель, свой контекст и код, и каждому тексту соответствует определенная читательская/слушательская реакция. Коммуникация возможна только как сочетание всех этих элементов, и если хотя бы один из них выпадает, то коммуникации не происходит (например, когда текст написан на неизвестном читателю языке).

Традиционная библейская критика сосредотачивалась на отношениях автора и текста: когда и как текст был написан, в каком контексте это произошло, что предшествовало тексту, как он изменялся и т. д. Но ведь мы часто не знаем точно имени автора, лишь отчасти можем реконструировать историю текста, зато сегодняшние читатели этого текста перед нами, и мы вполне можем проследить за восприятием этого текста этими читателями.

Такой подход в каком–то смысле возвращает нас к до–критическому подходу, когда богословов и проповедников интересовало прежде всего применение Писания к их современности, когда они искали в нем не историю давно ушедших веков, а ответы на насущные вопросы современности. Однако сходство это очень ограничено, поскольку для традиционных толкователей замысел его автора (или, точнее, Автора) оставался высшим авторитетом. Для постмодернистов это вовсе не так: важно не то, что хотел нам сказать автор, живший много веков назад, но то, что возникает в нашем сознании сегодня, когда мы читаем этот текст. Как провозглашает один из наиболее радикальных сторонников этого подхода, Р. Барт (не путать с К. Бартом!), «стоит удалить автора, и задача расшифровки текста становится совершенно бесполезной… Рождение читателя происходит ценой смерти автора»[19]. Читатель для Барта совершенно не похож на потребителя, который открывает банку и поглощает продукт, а скорее на полного собственных задумок режиссера, который ставит написанный текст на сцене собственного воображения.

Перенос акцента на читательское восприятие, в частности, означает, что читатель вправе отвергнуть те элементы текста, которые он находит неприемлемыми, например, слишком патриархальными. Это не значит, что сами тексты плохи, но это значит, что современный читатель пропускает их через фильтр своего восприятия. Всё становится относительным, всё, как в физике Эйнштейна, всё начинает зависеть от позиции наблюдателя. Ведь, согласно В.Изеру[20], любые тексты по определению не закончены, они изобилуют пропусками и неясностями, которые читатель заполняет самостоятельно. Еще один сторонник такого подхода, Дж. Стаут[21], предлагает вовсе отказаться от понятия «значение текста» и заниматься лишь таким его пониманием, которое удовлетворяет запросам и интересам читателя.

Но есть ли предел у такой вольности? Если мы действительно удалим из текста автора и позволить тексту значить абсолютно все, что угодно читателю, это будет уже явное насилие над текстом. Конечно же, пределы могут быть поставлены и при таком подходе. П. Рикёр утверждает: «Видимо, мы должны сказать, что текст обладает ограниченным смысловым пространством: в нем больше одной возможной интерпретации, но, с другой стороны, и не бесконечное их количество»[22]. А кто тогда определяет эти рамки? С. Фиш отмечает, что это «интерпретационные сообщества»[23]: каждый читатель принадлежит к некоторому сообществу, которое трактует Библию, исходя из каких–то принятых в нем принципов и процедур. Кроме того, следует внимательно оглядываться на то общество, в котором был написан текст: автор обращался к конкретным людям, разделявшим с ним многие представления о мире, и без учета этих представлений мы не будем в состоянии сколь–нибудь адекватно понять текст.

Как писал Ф. Экслер, «Иногда приходится слышать утверждения сторонников литературоведческого подхода к Новому Завету, что тексты представляют собой «самостоятельные литературные миры», со своими собственными законами и архитектурой, и так и следует их анализировать… Но это вовсе не литературные труды, чуждые по своей природе каких–то интересов и нацеленные на удовлетворение эстетических чувств… Тексты Нового Завета в высшей степени отражают определенные интересы. На богословском уровне все они нацелены на то, чтобы читатели приняли Иисуса из Назарета как Мессию… На самом глубинном уровне они отражают религиозные, а не эстетические чувства. На социальном уровне они могут пониматься как средство создания институциональных и символических ниш, в которых могли бы найти смысл перед лицом враждебного окружения те общины, для которых они и были написаны. Относиться к этим произведениям как к самостоятельным литературным мирам означало бы, по–видимому, забыть о той жизни, которая их и породила»[24].

В какой–то мере это согласуется и с традиционным подходом: собственно, Церковь и есть такое «интерпретационное сообщество», которое изучает Писание, исходя из своих традиций и своего богословия. Правда, при таком подходе подобных сообществ оказывается много, и ни одно не имеет безусловного приоритета. По сути, каждый читатель решает сам, к кому примкнуть— или, может быть, основать собственную традицию (что постоянно и происходит в протестантизме).

5. Синтез как возможность

Кажется, всё сказанное выше могло только убедить читателя, что новая герменевтика очень далека от православной традиции (да впрочем, и католической, и лютеранской, и иудейской или мусульманской тоже). Это так, особенно если говорить о последовательном постмодернизме. Но есть и точки схождения: если библейская критика сознательно отталкивалась от христианской традиции, по сути, отрицала ее, то новая герменевтика вполне открыта к диалогу с ней. Община верующих— как раз одно из существующих «интерпретационных сообществ», которое вправе устанавливать свои собственные нормы. И в этом смысле другое крыло новой герменевтики, посткритическое, вполне открыто к диалогу с традицией и часто именно к ней и обращается.

Более того, именно новая герменевтика дает нам язык для описания таких сложных случаев, когда текст в более позднее время получал явно не то значение, которое он имел сначала— классическим примером здесь могут служить ветхозаветные цитаты в Новом Завете. Изменились контекст и аудитория, а значит, произошло изменение смысла. Эта же модель в определенных рамках может использоваться и для решения задачи по актуализации библейских текстов для современного читателя.

Разумеется, здесь тоже могут быть свои проблемы и опасности, здесь тоже возникает немало вопросов. Первый и главный из них— проблема сочетаемости разных подходов. Но можно попытаться найти решение этой проблемы в том духе, который предложен современным православным богословом Т. Стилианопулосом: «Краеугольный камень нашего предложения— позиция, согласно которой существует не одна герменевтическая проблема и не один герменевтический ключ, но множество, согласно многочисленным взаимосвязанным уровням герменевтики… Первый уровень — «экзегетический»— понимание или знание фабульного содержания библейского текста в его историческом контексте. Этот уровень часто воспринимается как «историческое» или даже «академическое» исследование Писания. Второй уровень — «интерпретативный» или «оценочный», — предполагает согласие или несогласие читателя с идеями и утверждениями Писания, как правило, на основе каких–либо авторитетов или оценочных критериев, принимаемых сознательно или бессознательно. Этот уровень связан прежде всего с тем, что воспринимается как «богословская интерпретация» Писания. Третий, самый глубокий — «преображающий» или «преобразующий», — личное принятие библейской истины. Это уровень экзистенциального вовлечения, на котором личность или община, читая или слушая текст и соглашаясь или не соглашаясь с ним, претерпевает влияние текста на свою жизнь… Таким образом, перед нами три уровня, или измерения герменевтики— экзегетический, интерпретативный и преобразующий— в конечном итоге неразделимые, однако нуждающиеся в отделении друг от друга и четком определении для нужд различных герменевтических операций»[25].

Можно надеяться, что именно подобный «разноуровневый» подход станет основой для такой православной библейской науки, которая будет одновременно и действительно православной, и действительно библейской, и действительно наукой. Вопрос о точном значении того или иного слова в его изначальном контексте и вопрос о значении этого слова для спасения моей души— связанные друг с другом, но в то же время разные вопросы, и ответы на них надо искать по–разному.

Какие конкретно задачи представляются мне в связи с этим самыми актуальными для российской библеистики?

Первая— это качественная популяризация. Невозможно ожидать расцвета какой бы то ни было науки без подготовки той питательной среды, в которой может рождаться интерес к предмету у людей непосвященных. Да и духовное просвещение, о необходимости которого у нас так часто говорится, невозможно без обращения к тексту Священного Писания, который, к сожалению, у нас пока что не очень принято читать. Создание качественных популярных пособий и общедоступных комментариев могло бы способствовать решению этой задачи. По сути, единственный полный церковный комментарий, которым мы сегодня пользуемся— это Толковая Библия под редакцией Лопухина, которой уже исполнилось сто лет. Она явно устарела, да и изначально ее уровень не всегда был одинаково высоким для разных книг.

Вторая задача— подготовка молодых ученых, создание «питательной среды» для будущей библейской науки. Может быть, их будет совсем немного, но это обязательно должны быть люди, не только прошедшие краткие курсы «Священного Писания Нового и Ветхого Заветов», но действительно получившие адекватное современное образование, включая и стажировки за границей.

И, наконец, третья задача, собственно научное творчество— это исследование вопросов, тесно связанных с православной традицией, которые пока что не получили исчерпывающего освещения в мировой библеистике. Это, прежде всего, изучение святоотеческой экзегетики. Однако очень важно, чтобы оно не сводилось к простому повторению азов. К сожалению, некоторые современные работы по святоотеческому наследию напоминают идеологические труды советской поры: автор старательно убеждает аудиторию в том, что и сам он, и предмет его исследования полностью следует «генеральной линии», что нередко заставляет его отказываться от научной объективности и относиться к своему материалу слишком избирательно.

Но на самом деле не надо бояться, что у Отцов что–то окажется «не на уровне». В областях догаматики, этики или аскетики их авторитет непререкаем, но никто из нас не будет сегодня настаивать, что «Шестоднев» Св. Василия Великого следует взять за основу современного естествознания. Нет, Святитель писал свою книгу в те времена, когда современные естественные науки еще не родились, и поэтому он описывал мир таким, каким его видели в ту донаучную эпоху— например, считали, что плоская земля накрыта небесным куполом, а зверь гиена совокупляется с рыбой муреной. Сегодня уровень естественнонаучных знаний намного выше, и это ничуть не должно нас смущать: мы умеем отделять временное и преходящее в этом труде от вечного и неизменного. Но тогда можно допустить, что и в области чисто гуманитарной не все утверждения Отцов суть догматы веры, что в некоторых областях современный лингвист или историк может поправить их точно так же, как современный биолог или физик.

Но не все сводится к экзегетике, есть и много частных предметов для исследования, например, текстология. Мы по–прежнему довольно плохо представляем себе историю византийского греческого текста Писания, т.н. «Лукиановской редакции». Современная наука на Западе обращает на него сравнительно мало внимания, ориентируясь в основном на современные критические издания, хотя и там немало уже было сделано для анализа Септуагинты— греческого текста Ветхого Завета. В частности, он был переведен на основные европейские языки— к сожалению, кроме русского.

Так мы подошли к идее одного проекта, который мог бы способствовать в той или иной мере решению всех трех этих основных задач— а именно, к подготовке нового церковного перевода Библии на русский язык, сопровожденного качественными комментариями— своего рода Синодального перевода и Толковой Библии двадцать первого века. На каких принципах он мог бы основываться, это тема отдельного разговора, но сейчас мне представляется совершенно очевидной и его востребованность, и его несомненная польза в деле становления и развития православной библейской науки в России.

Впрочем, проекты могут быть разными. Если говорить о переводах, то требуются они и на другие языки народов Российской Федерации и прочих стран, составляющих каноническую территорию Русской Православной Церкви— сейчас этим занимаются только самостоятельные организации, прежде всего Институт перевода Библии. Участие православных в таких проектах могло бы быть более активным, а главное— более организованным, пока что это в основном индивидуальные усилия отдельных людей.

Но все точки, где требуется приложить усилия, не перечислить. Главное, как мне кажется— стремиться к сочетанию подлинной современной науки и подлинной церковности. Это непросто, но это возможно.

Соотношение экзегетики и догматики в современной западной библеистике

В своей статье А.С. Десницкий рассказывает как и почему сегодня в западной библеистике все больше людей приходит к выводу о том, что толкование Библии в большой степени определяется коллективным опытом ее прочтения общиной верующих, тем, что обычно называют церковным Преданием.

Современная западная библеистика достаточно разнородна. Немалая ее часть стала совершенно светской наукой: ей могут заниматься и верующие ученые, но при написании книг и статей они никак не дают понять, что видят в тексте нечто большее, чем просто древний памятник письменности, вроде египетских текстов пирамид или сказания о Гильгамеше. Такой подход характерен в основном для североевропейских стран.

Однако для других ученых, прежде всего для американских протестантов, характерно именно стремление связать свои исследования со своей верой. Протестантизм привычно говорит, что основывает всякое утверждение и действие на Библии, но огромное разнообразие деноминаций и течений внутри самого протестантизма неизбежно ставит вопрос: каким образом из единого текста получаются неодинаковые богословские построения? Действительно ли можно утверждать, что рядовой верующий открывает Библию, самостоятельно находит ответы на все возникающие у него вопросы и так формирует свое вероучение? Иными словами, если бы племени, живущему на изолированном острове и никогда ничего не слышавшему о христианстве, дали Библию на его родном языке, можно ли было бы ожидать, что в племени возникнет община верующих, совпадающая во всех основных моментах с некоторой деноминацией в «большом мире»?

Такой эксперимент никто не ставил, но вполне очевидным представляется отрицательный результат. Человек редко читает Библию один. Даже если он сидит в одиночестве в собственной комнате, он так или иначе соотносит ее текст с другими текстами и с людьми, которые тоже читают и толкуют ее, которые предложили почитать Библию ему самому. Это могут быть люди, интересующиеся Библией как памятником культуры и истории, но, как правило, это община верующих. У всякой общины есть свое вероучение (а по аналогии можно сказать, что некоторый общий взгляд на мир возникает и в светских сообществах, объединенных общими интересами). Такое вероучение обязательно построено на Библии, установочные тексты (катехизисы, исповедания, литургические песнопения) постоянно цитируют или пересказывают ее. В результате человек, вступая в такую общину, в первую очередь знакомится не столько с самой Библией, которая пока для него слишком велика и сложна, а с упрощенным изложением вероучения, опирающимся на Библию.

Итак, спрашивает себя современный западный библеист из числа христиан, что оказывается здесь первичным: Библия или богословие? Если богословие, то какое именно, ведь сегодня в библиотеках западных семинарий книги по библейскому богословию (т. е. изложению идей, высказанных в Библии) стоят на иной полке, чем книги по систематическому богословию (для нас привычнее называть его основным или догматическим).

Как отмечает Г. Осборн[26], у библейского и систематического богословия несколько разные задачи: библейское просто описывает то, что встречается в Библии, а систематическое, скорее, определяет значение этих находок для жизни Церкви и отдельных верующих сегодня, актуализирует их, помещая в современный контекст. Систематическое богословие, как напоминает Осборн, часто называют «королевой библейских наук», но если быть точными, то оно все–таки не вполне библейское и не вполне наука, а некая система представлений, которая опирается на библейский материал, но не выводится из него с той же неизбежностью, с какой физические константы выводятся из экспериментов, или грамматика языка выводится из созданных на нем текстов.

Д. Карсон отмечает[27], что в представлении многих людей взаимодействие разных дисциплин выглядит линейно: от экзегезы мы переходим к библейскому богословию, а от него— к систематическому. То есть сначала мы интерпретируем некоторое количество библейских текстов, потом на их основании выстраиваем стройную схему вероучения, изложенного в Библии, а потом уже прилагаем это к вероучению нашей собственной Церкви. На самом деле, экзегеза никогда не совершается в пустоте, и все три элемента этой схемы: экзегеза, библейское богословие, систематическое богословие— а с ними и история богословия— постоянно взаимодействуют и влияют друг на друга. Это еще одна модель того самого герменевтического круга, о котором сегодня так часто можно услышать.

Как отмечает Г. Осборн[28], в последнее время можно постоянно слышать о «кризисе библейского богословия». В самом деле, появляется все больше работ, носящих такие названия («Богословие Нового Завета», «Богословие Ветхого Завета»), но между ними не просто нет согласия— буквально каждая из них предлагает собственную модель.

Во многом причиной тому служит разнообразие библейских текстов, отсутствие неких универсальных схем. Например, Павел подчеркивает, что человек спасается не делами, а верой (Ефес. 2:8–9), а Иаков утверждает, что «вера без дел мертва» (Иак. 2:14–16)— оба высказывания истинны, они не противоречат друг другу, но они явно подходят к вопросу о роли благих дел в спасении человека с разных сторон, и в самой Библии никакой третий текст не устанавливает определенного соотношения между ними. В то же время любая попытка создать «богословие Нового Завета» обязательно должна будет сосредоточиться на вопросе об отношении веры и добрых дел. И решение, как и предполагает принцип герменевтического круга, будет во многом определяться взглядами самого автора и той традиции, к которой он принадлежит: он будет выбирать именно те отрывки и цитаты, которые созвучны его собственной догматике.

Канон Нового Завета у всех христиан (за исключением Эфиопской Церкви) один и тот же, различия в ветхозаветном каноне тоже касаются не самых важных книг. Но у разных христианских сообществ может быть свой «канон внутри канона», то есть собрание наиболее авторитетных текстов, которые кладутся в основу их вероучения. Упрощенно говоря, протестанты будут настаивать на оправдании верой и только верой, католики будут напоминать о значении добрых дел как признака веры— хотя ни одна из сторон не отвергнет другую цитату полностью.

Как формулирует Д. Карсон[29], «Новый Завет полон противоречий, он включает многие богословские точки зрения, которые не могут быть выстроены в единую систему, и разница здесь не только в словах, но и в понятиях, и состоит он из документов, написанных на протяжении такого длительного периода, что богословские положения более ранних текстов оказались устаревшими в ходе дальнейшего развития». Эта фраза может показаться экстремистской, но, в самом деле, в одном и том же Евангелии мы встречаем Иоанна Крестителя, учеников до Воскресения и учеников после Воскресения— нельзя не признать, что их представление о том, кто такой Иисус, не вполне одинаково. Тем большую разницу мы увидим, если включим в этот ряд Савла по дороге в Дамаск и апостола Павла в конце его миссионерской деятельности.

Вообще, все живое достаточно неоднозначно и переменчиво. В одном и том же тексте Иоанн Креститель указывает на Иисуса как на Того, Кого возвещали пророки (Мф. 3:3)— и через некоторое время обращает к Нему через учеников вопрос «Ты ли Тот, Который должен прийти» (Мф. 11:3); апостол Петр обещает последовать за Христом до конца (Мф. 26:33)— и в ту же ночь отрекается от Него (Мф. 26:75). Абсолютно последовательными бывают машины, но не люди.

Более того, в одном и том же Евангелии от Иоанна Христос говорит вещи, которые кажутся противоположными: «Я и Отец— одно» (10:30) и «Отец Мой более Меня» (14:28). Одно из этих выражений можно понять только через призму другого. Церковь подсказывает, что главное здесь: «Я и Отец— одно»; второе высказывание не отменяет первое, но говорит о добровольном подчинении Сына Отцу, о том, как Он умалился в воплощении. Есть, разумеется, и другая трактовка. В древности ариане, а в наши дни свидетели Иеговы настаивали, что Христос вовсе не был равен Богу и что за основу надо брать высказывание «Отец мой более Меня».

Где же критерии выбора? Если истолковывать Библию исключительно изнутри самой Библии, его нет: можно понять так, можно эдак. Но есть коллективный опыт прочтения этого текста общиной верующих, которая его и породила— вот что обычно называют церковным Преданием (отметим, что сегодня у всех христиан без различия деноминаций одно и то же учение о единстве Отца и Сына, что и отличает их от ариан и иеговистов).

Можно ли тогда сказать, что церковное учение определяет наше понимание библейского текста? До некоторой степени так оно и есть. Как пишет Карсон[30]: «Важно понимать, что практически всякий, кто не является атеистом [или агностиком— А.Д.], придерживается того или иного вида систематического богословия. Это вовсе не значит, что всякое систематическое богословие хорошо, полезно, взвешено, разумно, основано на Библии; это всего лишь значит, что большинство людей придерживаются какого–то систематического богословия. Представим, к примеру, человека, который говорит, что не признает в Библии Слова Божьего…. Но если он не атеист, он все же верит во что–то касательно Бога (или богов, но для удобства мы сочтем его монотеистом). Он принимает в свое сознание верования, которые он считает последовательными».

И вместе с тем, конечно, любое церковное учение проходит своеобразную проверку текстами Священного Писания, и как только человек приходит к выводу, что результат отрицательный, он, если захочет оставаться честным перед самим собой и перед Богом, должен будет сформулировать новое учение, или принять иное, уже существующее. Собственно, так и возникают со времен Реформации новые христианские деноминации.

Осборн пишет: «слишком часто мы полагаем, что наше толкование и есть то, что сказано в Библии, не понимая при этом многих других факторов, которые определяют значение. В результате богословская схема строится на ожерелье цитат, в раввинистической манере нанизанных друг на друга, и они якобы «доказывают» справедливость тех или иных богословских формулировок. Но проблема в том, что оппонент приводит свой набор цитат (часто это совсем другие тексты, говорящие о том же предмете, при этом каждая сторона игнорирует цитаты другой стороны!), и оба спорщика разговаривают сами с собой, а не друг с другом»[31].

Осборн приводит показательный пример: «один из моих студентов в семинарии несколько лет назад подошел к навещавшему нас ученому–кальвинисту (сам он принадлежал к умеренно арминианскому крылу) и спросил: «В чем основное различие между Вашими взглядами и моими?» Профессор несколько театрально воскликнул: «Мои— библейские!» Но как мы проверим, чьи взгляды больше соответствуют Библии?»[32]

Здесь может потребоваться небольшое пояснение. И классическое кальвинистское, и арминианское богословие (оба, разумеется, относятся к протестантизму) основаны на Библии и вполне согласны, что падший человек в своем нынешнем состоянии не способен принять призыв Святого Духа и обратиться к Богу. Но говоря упрощенно, для кальвинистов человечество делится на избранных, которые предопределены ко спасению и призваны благодатью Божией, причем человеческая природа уже не может ей воспрепятствовать, и всех остальных. Те, кто избран, призван и уверовал, пребывают в избранном и спасенном состоянии навсегда и уже не могут отпасть. Но с этим не согласны последователи Арминия и Уэсли, которые говорят, что человек сам способен сделать выбор по своей воле и уверовать при содействии Святого Духа. Те, кто единожды уверовал, могут в дальнейшем отпасть. Разумеется, обе стороны приводят многочисленные цитаты в доказательство своей правоты.

О подобном споре подробно рассуждает У. Кляйн[33]. Кто спасен— на этот вопрос Библия дает, на первый взгляд, разные ответы. Некоторые цитаты звучат так, что Христос спас всё человечество, ибо такова и была воля Божья. Например: «…это хорошо и угодно Спасителю нашему Богу, Который хочет, чтобы все люди спаслись и достигли познания истины. Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех» (1 Тим. 2:3–6). «Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию» (2 Петр. 3:9).

Но есть и другие цитаты, из которых можно заключить, что Христос спас лишь некоторых, тех, кого пожелал спасти Бог, а остальных людей ждет вечная гибель. Например: «Язычники, слыша это, радовались и прославляли слово Господне, и уверовали все, которые были предуставлены к вечной жизни». (Деян. 13:48) «Итак помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего. Ибо Писание говорит фараону: для того самого Я и поставил тебя, чтобы показать над тобою силу Мою и чтобы проповедано было имя Мое по всей земле. Итак, кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает. Ты скажешь мне: «за что же еще обвиняет? Ибо кто противостанет воле Его?» А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: «зачем ты меня так сделал?» Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?» (Рим. 9:16–21)

Так мы подошли к еще одному вопросу, который разделяет людей даже внутри одной и той же традиции— вопросу о богословском методе. Как именно вывести богословскую схему даже из одного и того же набора текстов— тут тоже могут быть разные мнения, ведь эти тексты не содержат догматов и определений в готовом виде. Даже если богослов использует готовую цитату из Библии, он и только он определяет, в каком смысле следует понимать эту цитату и как ее следует связывать с другими положениями его богословской системы.

Но это уже отдельный вопрос, и мы сейчас не будем его разбирать. Что же касается нашего предмета, то можно сказать: сегодня, благодаря новым герменевтическим методам, в западной библеистике все больше людей приходит к выводу о том, что прочтение Библии в огромной степени определяется коллективным опытом общины верующих, и в этом смысле можно сказать, что они приближаются к православному представлению о Писании как главной части Предания.

Фундаментализм: выход или вызов для православной библеистики?

Вниманию читателей портала предлагается выступление Андрея Десницкого на международной конференции «Церковь, наука и образование в России: история и перспективы», прошедшей 12 октября 2010 года (Сергиев посад). В центре внимания автора— фундаментализм: его основные принципы, отличительные черты и практические последствия.

Либеральная библейская критика, расцвет которой пришелся на вторую половину XIX— начало XX вв., основывалась во многом на том, что текст Библии в его существующем виде не представляет существенного интереса для ученых. Всё внимание таких критиков было обращено на реконструкцию некоего изначального состояния текста, или, точнее, на реконструкцию событий, лежавших в основе этого текста. Из этой реконструкции заведомо исключалось всё чудесное, да и вообще всё, что в той или иной мере не соответствовало теориям реконструкторов. Вместо того Христа, в которого верит Церковь, на сцену выводился некий «исторический Иисус», причем у разных исследователей он получался неодинаковым.

Нет ничего удивительного в том, что для традиционных христиан любых деноминаций такой подход оказывался неприемлемым. Своеобразным «отрицанием отрицания» стал фундаментализм— течение, зародившееся на рубеже XIX— XX вв. в США. Теперь это слово применяют к любой религиозной группе, которая настаивает на безукоризненном исполнении правил своей религии и нередко активно навязывает ее всем остальным, но изначально фундаментализм родился среди протестантов, хотя эти воззрения разделяли и разделяют многие католики и православные. Само его название восходит к серии книг «The Fundamentals», опубликованной в 1910 г. М. и Л. Стюардом. Как нетрудно понять из названия, сторонники этого движения настаивали на некоторых фундаментальных истинах христианской веры: девственном рождении Христа, Его телесном воскресении, достоверности сотворенных Им чудес. В принципе, это естественная позиция любой группы христиан, придерживающихся своей традиции. Чтобы исповедовать ее, не нужно писать отдельных книг— достаточно символа веры.

Но есть в фундаментализме и нечто такое, что превосходит этот символ, что разделяется уже далеко не всеми традиционными христианами— это прежде всего принцип буквальной непогрешимости Писания: поскольку оно есть Слово Божие, то каждое его высказывание истинно в прямом и непосредственном смысле. Писание следует толковать буквально, если только сам текст Писания не призывает к обратному (например, не называет повествование притчей). Эта позиция тоже кажется традиционной, но на самом деле она таковой не является, ведь для отцов Церкви, да и вообще практически всех средневековых толкователей аллегорический и иные непрямые смыслы Писания имели ценность никак не меньшую, а обычно даже и большую, чем смысл буквальный. Фундаментализм, напротив, настаивает на безусловном первенстве и непогрешимости именно буквы Писания, которую отцы Церкви нередко оставляли в стороне.

В результате сторонники этого направления, например, категорически отвергают теорию эволюции на том основании, что в книге Бытия сотворение животных описывается как единовременный процесс, не оставляющий места постепенному развитию. Да и сами шесть дней творения понимаются фундаменталистами обычно как шесть промежутков по 24 часа, а возраст Вселенной при таком подходе насчитывает примерно семь тысяч лет. Такой взгляд называется единственно соответствующим Библии, но, по–видимому, с тем же успехом можно было бы считать единственно библейским представление о плоской неподвижной Земле, над которой движутся Солнце, Луна и звезды, поскольку именно этим языком пользуются библейские авторы (да и все мы, когда говорим «солнце взошло» или «солнце село за горизонт»).

На самом деле такой подход— другая крайность по сравнению с либеральной библейской критикой. Отрицая явную ложь либеральной критики с ее реконструкциями, фундаменталисты сами начинают создавать искусственные и неубедительные реконструкции (например, свою геологию, которая согласуется с представлением о мире, созданном семь тысяч лет назад в готовом виде) и предлагают свою неправду, которая имеет, по слову апостола, только «вид благочестия». Затем принцип непогрешимости распространяется еще дальше, чем у протестантов— таким же свойством наделяются и отцы Церкви, и, в конечном счете, избранные духовные лидеры…

Российская библеистика до революции 1917 г. была наукой достаточно молодой, оригинальной научной школы отечественные ученые еще не успели сформировать, и основные их усилия сводились к тому, чтобы осмыслить и творчески перенять лучшие достижения библеистики западной. Собственно, в этом нет ничего нового— именно так обычно и начинался путь отечественной науки, в том числе и богословской, чтобы затем ей стать вполне самостоятельной и в некоторых областях даже превзойти западноевропейскую. Это удалось, например, с литургикой, но с библеистикой такого не случилось ни до революции, ни, тем более, после нее. В результате российские библеисты на данном этапе вынуждены так или иначе перенимать западные методы, пользоваться выводами западных коллег; для православных вполне естественно при этом следовать наиболее консервативным образцам.

Именно поэтому фундаментализм— протестантское по своему происхождению течение— вдруг начинает восприниматься в России как некое чуть ли не святоотеческое учение, якобы единственно возможное для православных. Но в этом докладе я постараюсь показать, что на самом деле он скорее разрушителен, нежели полезен для российской библеистики, которая только начинает у нас складываться. Сегодня нередко можно слышать, как православные горячо оспаривают положения А. фон Гарнака или Г. Гункеля, как будто они были высказаны вчера (до Р. Бультмана руки доходят значительно реже, хотя это было бы намного актуальнее). Однако сегодня позицию этих ученых уже практически никто в чистом виде не разделяет, вся критика в их адрес давно была высказана, здесь остается только повторять в сотый раз сказанное уже давно; зато вот опасности фундаментализма замечаются намного реже.

Отчасти это было так уже с поколением дореволюционных ученых: когда Н.Н. Глубоковский в эмиграции принялся с помощью историко–филологических методов доказывать, что Послание к Евреям было написано непосредственно апостолом Павлом[34], он взял на себя неразрешимую задачу. Можно сказать: «Я верю, что Послание написал сам апостол, поскольку об этом свидетельствуют многие церковные писатели», — и это будет самодостаточное утверждение, ведь вера не требует доказательств. Но если уж прибегать к анализу стиля, композиции, манеры изложения, если смотреть на место этой книги в новозаветном каноне, то придется признать, что она сильно отличается от всех прочих посланий, носящих имя апостола Павла. Метод противоречит выводам, и, более того, научный анализ, направленный исключительно на доказательство заранее заданной точки зрения, перестает, по сути, быть научным. Исследователь здесь не столько разбирает разные аргументы, сколько отбирает те, которые ему потребны для доказательства, первичен у него не анализ, а вывод. Потому утрачивает смысл и дискуссия: если обе стороны имеют определенную и неизменную точку зрения, которая не может ничем быть поколеблена, то им и говорить меж собой не о чем. К сожалению, именно по такой модели и протекает нередко «диалог» о Священном Писании в нашем обществе.

Когда разразилась революция, отечественные библеисты во многом еще не определили своего положения на этой шкале, одним полюсом которой были либеральные критики, а другим— фундаменталисты. Понятно, что после 1917 г. на повестку дня вышли совершенно другие вопросы, но много ценного было сказано, к примеру, А.В. Карташевым в его докладе 1944 г.[35], до сих пор не утратившем своей актуальности (хотя в части конкретных примеров там есть, что исправить). Стоит отметить, что в те же самые годы примерно такой же процесс поиска «срединного пути» между двумя крайностями шел и в Католической Церкви— можно привести в качестве примера энциклику «Divinoafflante Spiritu», вышедшую в 1943 г. Возможно, этот процесс подстегнула именно Вторая мировая война, окончательно похоронившая и надежду ультраконсерваторов на «старую добрую Европу», и упования ультралибералов на «разумное устройство общества». Жизнь ставила перед Церковью насущные вопросы, отвечать на которые требовалось на современном языке, не изменяя в то же время многовековому Преданию, и не нужно, наверное, объяснять, что и в наше мирное время мы встречаемся со сходными проблемами.

Однако в целом позицию Карташова разделяли немногие православные— я прекрасно помню, как еще в конце 80–х гг. само выражение «парижская школа богословия» воспринималась чуть ли не как название ереси, а когда Патриарх Алексий II упомянул в своем публичном выступлении в МГУ имена ее представителей в положительном смысле, это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Времена меняются, и сегодня об этом даже странно вспоминать… До некоторой степени линию Карташова продолжал о. А. Мень, и мы знаем, сколько нареканий вызывали его книги. К сожалению, вместо конкретной критики (которая, конечно, всегда бывает уместна), обычно речь шла об огульном отрицании самого подхода, сочетающего научный анализ с духовным прочтением текста: негоже православным о таких вещах рассуждать! Такая позиция обычно представлялась консервативной, традиционалистской, но по сути ее трудно называть иначе, как фундаменталистской.

Итак, подход А.В. Карташова и других ученых и богословов, принадлежащих к этому «срединному» направлению, заключается в том, чтобы позволить себе свободу научного анализа, оставаясь в рамках церковных догматов. Эти рамки достаточно широки: в конце концов вера в Воскресение Христово или в сотворение мира Богом не может быть подтверждена или опровергнута наукой, поскольку наука изучает вещи естественные, а мы верим в сверхъестественное. Мертвые, по данным науки, не воскресают— именно поэтому для нас так значима вера в Воскресение, превосходящее законы естества. Если бы оно этим законам соответствовало, в нем не было бы ничего спасительного для нас.

Таким образом, православный ученый может оставаться вполне добросовестным ученым, а значит, в частности, не предрешать своих выводов. Если затем ему начинает казаться, что какие–то из этих выводов противоречат вере Церкви, это противоречие должно стать для него источником не испуга, а творческого напряжения, отправной точкой поисков истины. Примерно так вл. Антоний Сурожский советовал подходить к чтению Евангелия: не затушевывать возникающих в душе противоречий, а, напротив, отмечать их, размышлять над ними, чтобы они стали точками духовного роста. Возможно, какие–то из подобных вопросов не удастся разрешить и до конца жизни, но смысл ведь не в том, чтобы получить некие гладкие ответы на все вопросы, а чтобы эта жизнь во Христе у нас действительно была, и чтобы она была подлинной. Точно так же и наука, и образование нужны только тогда, когда они подлинны и воспринимаются всерьез. У меня может не быть ответа на какой–то достаточно важный вопрос, и научная честность, равно как и духовное трезвение, требуют признавать, что его нет. Но я доверяю Богу в том, что этот ответ в принципе может быть найден, пусть даже и в жизни будущего века. Это лучше, чем хватать первый попавшийся ответ и объявлять его окончательным.

Но если у нас порой возникают моменты внутреннего несогласия с самим Евангелием, то куда меньше таких спорных случаев связано с научным анализом, и они куда легче разрешаются. Например, если исследователь пришел к выводу, что Послание к евреям в его окончательном виде почти наверняка не писал апостол Павел, что это значит для него? Только одно: авторитет текста не связан с его человеческим авторством. Церковь приняла это Послание как богодухновенное, увидела в нем изложение своей веры и включила его в канон. Кем оно было написано: учениками Павла с его слов, или каким–то отдельным автором— в данном случае никак не влияет на авторитетность самого текста, на истинность высказанных в нем идей.

Другой путь заключается в том, чтобы вообще отказаться от всякого научного анализа, чтобы никого не смущать. Может быть, потому так и скромны успехи российской библеистики? Представим себе на минутку, что литургистам была бы поставлена задача в своих исследованиях оправдать совершенство и изначальную заданность… даже не Типикона, а нашего нынешнего обихода. Допустим, любое замечание в том духе, что некий элемент богослужения возник достаточно поздно и не имеет существенного значения, отметалось бы сходу как заведомо неблагочестивое. Смогла бы литургика достичь при таких условиях своих нынешних высот? Сильно сомневаюсь. Но тогда не стоит предъявлять эти требования и к библеистике.

Как и столетие назад, мы можем творчески перенимать сегодня западный опыт. В нашем отставании есть и свои положительные стороны: мы можем не повторять чужих ошибок, а сразу делать из них выводы. Например, в свое время было сломано очень много копий о теории Q— общего для Матфея и Луки и незнакомого Марку источника, но сегодня все больше исследователей Нового Завета оставляют эту гипотезу в стороне как не доказанную и не слишком полезную для практических целей. Возможно, и нам не следует обращать на нее слишком большого внимания, сосредоточившись на более насущных проблемах. На Западе давно идет и дискуссия о фундаментализме, я приведу сейчас только одно имя, хорошо знакомое российскому читателю— Дж. Данн. Я разделяю не все положения, высказанные Данном, но о фундаментализме он говорит замечательно верно[36].

Прежде всего, отмечу, что здесь исключительно важен психологический фактор. Фундаменталист жаждет уверенности. Он должен точно знать, что некие важные для его веры положения остаются незыблемыми, никто не дерзает на них посягнуть. Казалось бы, такая уверенность напрямую связана с верой… но она, на самом деле, исключает еще одно понятие, названное словом от того же корня. Уверенность исключает доверие. Если я в чем–то уверен, это значит, что я знаю всё наверняка, я всё контролирую сам и никому не позволю на этой территории чем–либо распоряжаться. Но если я доверяю человеку или Богу, я ни в чем не могу быть уверенным, кроме как в благополучном исходе дела. Я готов принять любой поворот событий, я ничего не предрешаю и всё поручаю заботам того, кому доверяю. Именно такой была вера Авраама и вера апостолов— они откликнулись на Божий призыв, еще ничего не зная, не будучи уверенными ни в чем конкретном.

А еще такая уверенность исключает возможность удивления. Если я твердо знаю, какие вещи обнаружу в своем платяном шкафу, то я уверен: там нет ничего незнакомого мне, ничто не попало туда без моей воли. Доверие, наоборот, всегда готово к открытию: с детской непосредственностью оно входит в прекрасный сад любящего Отца и не знает, какие именно цветы и плоды встретит в нем сегодня, но знает лишь, что они будут прекрасны. Доверие готово бесконечно удивляться, а значит— расти, изменяться и жить. Уверенности это не дано, она ходит вокруг прекрасного сада, как сторож с колотушкой, и зорко следит, чтобы никто чужой туда не пролез. Но сторожу бывает не до того, чтобы пользоваться дарами этого сада.

Данн говорит, что фундаментализм отказывается от трех вещей, и я с ним в этом согласен. Из них первая— это представление об ограниченности человеческого слова, условности наших формулировок. Для святоотеческого подхода как раз всегда был значим апофатический подход: мы просто не в состоянии словесно выразить всю полноту Истины, мы можем лишь указать на нее, определить те пределы, за которыми ее нет. Но фундаменталист начинает претендовать на то, что словесные формулы вмещают всю ее полноту. Среди протестантов это приводит к «библиолатрии», когда люди поклоняются тексту Библии, а не Тому, о Ком текст говорит. Поскольку православные текст читают намного реже, их в библиолатрии не упрекнешь, но все равно плоды получаются не слишком добрыми.

Во–вторых, фундаментализм отказывается от ситуативности и контекстуальности текстов Писания. Мы видим в нем множество человеческих историй, и то, что говорится одному человеку в его ситуации, не обязательно может быть применено к другому в другой— но при фундаменталистском подходе текст бронзовеет в виде законченных догматических формулировок, изреченных единожды и на все времена. Из него уходит личное измерение, он уже становится не свидетельством о жизни людей, а правилами, по которым людям следует жить. Но не этот ли подход обличал Христос, споря с фарисеями?

Наконец, фундаменталист утрачивает разнообразие стилей и приемов, становится нечувствительным к поэтичности библейского текста. Все, что может быть понято буквально, должно для него пониматься буквально, но это приводит ко множеству несуразностей. Например, когда книга Исход повествует о том, что вода в Ниле превратилась в кровь, должны ли мы понимать это так, что она стала настоящей животной или человеческой кровью, а следовательно, содержала эритроциты и лейкоциты, была определенной группы?Едва ли. Но если быть последовательными фундаменталистами, нам придется доказывать, что такое и только такое прочтение может считаться истинным.

Нетрудно убедится, что отцам Церкви такой подход все–таки не был свойствен. Их обычно вообще мало заботило буквальное, историческое толкование— да это и не удивительно, они прекрасно сознавали, что живут в другой стране спустя века после этих событий, говорят на другом языке, чем библейские персонажи, и не имеют достаточных средств и способов, чтобы прояснить детали тех или иных исторических событий. Поэтому, хотя духовное и нравственное толкование Библии отцами выполнено на непревзойденном уровне, в отношении буквального понимания Писания у нас все же остается много пробелов. Они могут быть отчасти восполнены при помощи современной науки, и нет причин нам от ее помощи отказываться, как и отцы не отказывались от философии своего времени, по происхождению языческой, и как привлекали они для толкования Писания зачатки естественнонаучных знаний того времени, весьма несовершенных (чему наилучший пример — «Шестоднев» Св. Василия Великого). Более того, именно этот подход может показаться актуальным и востребованным современному читателю, которому все же трудно осилить богословские трактаты отцов— а вот простые библейские повествования он воспринимает с куда большим интересом.

Так же Данн говорит о трех практических последствиях фундаментализма. Во–первых, это отказ от интерпретации текста, в православном варианте он может оформляться как «отцы за нас уже всё сказали». В любом случае, это представление о том, что существует очень ограниченный набор правильных толкований, который уже исчерпывающим образом перечислен в немногих книгах, и что нам достаточно их просто повторять. Но это значило бы сдать Библию в архив, перестать видеть в ней Слово Божие, обращенное не к древним толкователям, а к каждому из нас. Второе последствие— гомогенизация текста, то есть его приведение «к виду, удобному для логарифмирования». В свое время примерно по тем же мотивам Татиан составил сводную версию четырех Евангелий, «Диатессарон», но Церковь его отвергла— ей важно было сохранить свидетельства четырех евангелистов, пусть они в каких–то мелких деталях расходятся меж собой (и это как раз свидетельствует о подлинности свидетельств, поскольку никогда четыре человека не могут сообщать совершенно одно и то же, если предварительно не сговорились меж собой). А третье следствие— это гармонизация, стремление к устранению любой ценой всех формальных противоречий, не только между разными книгами Библии, но и, к примеру, между всеми ними и данными естественных наук. Книгу Бытия при таком подходе обязывают быть заодно учебником по космологии, астрофизике, геологии, палеонтологии, ботанике и десятку других дисциплин. Но зачем?

Шире говоря, фундаментализм приводит к утрате в Библии человеческого элемента. Она понимается как Слово Божие, и это кажется вполне правильным и благочестивым— но при этом отрицается, что она содержит в себе и нечто человеческое. Я помню, как однажды был приглашен читать курс по библейской поэтике в Московской духовной академии, и начал я его как раз с утверждения, что мы будем говорить не о божественной, а о человеческой стороне Писания. Некоторые студенты обрушили на меня шквал негодования: как это возможно! Но, боюсь, если счесть это невозможным, перед нами встанет ряд очень и очень серьезных проблем. Снова назову, вслед за Данном, три.

Нам не избежать проблемы научно–методической: мы сами себя принудим доказывать то, что от имени науки доказать просто невозможно, например, Павлово авторство Послания к евреям или сотворение мира семь тысяч лет назад. Но нам придется всех убеждать, что именно такова и есть наша, правильная, наука— хотя на самом деле она вовсе не будет являться наукой, а будет только заимствовать некие научные формы. Так еще несколько десятилетий назад в одном исламском университете в арабской стране была защищена диссертация, доказывавшая, что земля— плоскость, вокруг которой вращаются Солнце и Луна, ибо именно так описывает это Коран. Это звучит смешно, но сегодня появляются всё новые исламские исследования, доказывающие противоположное: нет, Коран как раз учит, что земля шарообразна. Это звучит ничуть не более убедительно. Казалось бы, есть простой выход: признать, что во времена написания Корана (а равно и Библии) люди считали землю плоской, и текст отражает эти воззрения. Для исламистов это немыслимо, поскольку Коран для них продиктован непосредственно Богом и не содержит в себе ни малейшей неточности или неполноты— но зачем нам, христианам, брать на себя такое неудобоносимое бремя?

Вторая проблема— педагогическая. Мне доводилось видеть людей (хорошо я был знаком с двумя), которые были православными христианами и, начав заниматься библеистикой… уходили из Церкви, теряя веру по меньшей мере в Церковь, если не в Бога. Можно сказать, что слаба была их вера, и что библеистика есть духовно опасное поприще, с этим я не буду спорить. Но есть у этой проблемы и еще одна сторона. Этим людям объяснили в свое время, что в Церкви есть некий стандартный набор правильных ответов на все вопросы. Пока они не подвергали эти ответы самостоятельному анализу, они их устраивали. Но как только они постарались разобраться во всем с позиции разума, ответы перестали быть убедительными. Честность требовала отбросить либо доводы разума, либо постулаты веры— они решили последовать разуму. Им никто, к сожалению, не подсказал в тот момент, что вера не враждебна разуму, она не обязательно включает в себя все те элементы, которые им были преподнесены фундаменталистским окружением как единственно возможные для христианина.

Еще в начале девяностых мне довелось видеть брошюру об истинности Библии, где всё строилось на книге пророка Ионы. Автор рассуждал так: атеисты говорят, что человек не может прожить три дня во чреве кита и остаться в живых, и потому они отвергают Библию. Но известны случаи (он приводил примеры, которые я не имел возможности проверить), когда моряки попадали в пасть к большой рыбе и выходили из нее через некоторое время живыми, следовательно, Библия права. Похоже, этот ход совершенно провален. Автор, по сути, заявляет: Библия права в том и только в том случае, если повествование книги Ионы надо понимать как вполне объяснимое с естественнонаучной точки зрения, а именно: что киты глотают людей, и люди остаются живыми. Если рассуждать согласно этой логике, ответ непредвзятого разумного человека может быть только таким: киты не глотают людей живыми, следовательно, Библия неправа, она есть сборник древних мифов, не имеющий никакого отношения к действительности. Среди всех возможных объяснений книги Ионы (это было чудо, это можно понимать иносказательно и т. д.) автор выбрал самое проигрышное и поставил на него, как на карту, всю истинность своей веры. Поневоле подумаешь, что записные атеисты с их топорной критикой религии служат Церкви лучше такого проповедника!

Наконец, это духовная проблема. При таком подходе наша Церковь, боюсь, рискует разделить судьбу Александрийской, некогда славнейшей и величайшей на всем Востоке. Александрийцы упорно держались формулировок своего великого отца, Св. Кирилла Александрийского, ни в чем не отступали от них, ничуть не умалили Божественного достоинства Христа— но впали сначала в ересь, а затем и в ничтожество. Сегодня Коптская Церковь по–прежнему хранит словесные формулировки Св. Кирилла, хранит свои древние обряды, но это уже этнографический реликт, островок в мусульманском или светском море. Ее судьба— предостережение для нас.

Итак, настало время сделать вполне предсказуемый вывод. Фундаментализм нередко представляет себя как выход из того положения, в которое стремится завести христианство либеральная библейская критика. На самом деле, это не выход, а точно такой же вызов, как и эта критика, но только вызов с другой стороны, и для православных менее очевидный. Фундаментализм не тождествен здравому, творческому консерватизму, который гораздо больше подходит православному исследователю Библии. Здесь, разумеется, можно задать вопрос, в чем должен заключаться этот здравый консерватизм, но это гораздо более сложный вопрос, и у меня пока нет на него ответа. Мой доклад следует скорее апофатической модели: чего следует избегать, а что нам следует созидать, можем определить только все мы вместе и показать это на практике.

Откуда в Библии разночтения?

Когда я говорю о Библии с людьми, которые ее любят и читают, но не изучали библеистику в высших учебных заведениях, я заранее знаю, какие они будут задавать вопросы. Не меньше половины из них будет касаться расхождений между различными версиями, переводами и даже просто книгами Библии. «Почему здесь написано так, а тут— немного иначе? Или даже совсем иначе?» Чтобы прокомментировать конкретные места, приходится обращаться к специальным изданиям, смотреть разные переводы… Но откуда они вообще взялись— эти разночтения в Библии?

Слово Божие и слово человеческое

Библия— Слово Божие, донесенное людям понятным им человеческим словом. Это собрание разных книг, написанных разными людьми в разные эпохи и даже на разных языках. Причем они не просто писали «под диктовку свыше», но вступали с Богом в диалог и передавали не только Его повеления, но и свои собственные переживания, чувства и мысли.

Например, пророк Исайя описывал свое призвание как настоящую встречу с Богом в храме. Бог не просто отправляет его на проповедь, Он спрашивает: «Кого Мне послать? и кто пойдет для Нас?». Тогда Исайя отвечает: «Вот я, пошли меня» (Ис. 6, 8). Он не медиум, который в состоянии транса бормочет непонятные ему самому слова, он— вестник, то есть личность, добровольно вступающая с Богом в особые отношения.

Апостол Павел вообще разделяет Божью заповедь и собственное мнение: «Относительно девства я не имею повеления Господня, а даю совет, как получивший от Господа милость быть Ему верным» (1 Кор. 7, 25). То есть прямо предупреждает читателя: это уже я говорю, а не Господь.

Иисус Христос был Человеком, таким же, как и мы— во всех отношениях, кроме одного: Он был безгрешен. Но Он физически страдал от голода, жажды и побоев, и по–человечески многого не знал (например, где Марфа и Мария положили тело своего умершего брата Лазаря). Вот так и Библия содержит не только откровение Божие, но и все, что свойственно ограниченному человеческому знанию, кроме одного: она никогда не лжет и никогда не учит дурному.

Все библейские авторы были людьми своего времени, а потому многого не знали— например, того, что Земля круглая, или что существует Америка, не были знакомы с современной физикой и биологией. Кстати, именно поэтому попытки некоторых фундаменталистов привести Библию в полное соответствие с современной наукой— занятие не более перспективное, чем попытки обнаружить в египетской пирамиде электропроводку. Вот как определили свое отношение к этой проблеме православные богословы, собравшиеся в Афинах в 1936 году: «Участие в написании Библии человеческого элемента с его ограниченностью объясняет особенности ветхозаветных книг как исторических источников, их ошибки, анахронизмы, которые могут быть исправлены внебиблейскими данными».

Четыре взгляда на один Лик

Так, может, это недостаток Библии? Может, было бы лучше, если бы ангелы принесли людям некий готовый, совершенно безупречный текст? Но c человеком каждой конкретной эпохи надо говорить по–своему. Ведь Слово Божие раскрывается в истории. Оно рассчитано не на первый или двадцать первый век, а на любой период человеческой истории и на любой народ, с его особым языком, представлениями, интересами. Поэтому Библия и включает в себя так много всего разного, в том числе разные взгляды на одни и те же события.

Мы видим это с самого начала книги Бытия. В первой главе рассказывается о сотворении вселенной. Искать там описания «большого взрыва» или строения атома бессмысленно— повествование ведется на мифопоэтическом языке, который во все времена прекрасно понимают дети и влюбленные. В этом рассказе упомянуто и сотворение человека, мужчины и женщины, после всех живых существ, но подробно о первых людях не говорится.

Зато вторая глава показывает сотворение человека уже крупным планом: «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою… И сказал Господь Бог: нехорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку… но для человека не нашлось помощника, подобного ему». Что же, получается, сначала был сотворен мужчина, потом уже все животные и птицы, а потом женщина? С точки зрения многих современных ученых, здесь перед нами— две версии предания о сотворении мира, существовавшие когда–то самостоятельно и лишь позднее объединенные в едином тексте книги Бытия.

Но неужели тот, кто писал этот текст, был настолько глуп и невнимателен, что не заметил этого противоречия? Да нет, конечно. Видимо, он считал это не противоречием, а двумя взглядами, раскрывающими разные стороны одних и тех же явлений. Первая глава показывает единство мужчины и женщины, их достоинство как «венца творения». Вторая глава подчеркивает столь важное для патриархальных обществ первенство мужчины, но вместе с тем— нужду каждого человека в другом, подобном ему, чему и служит разделение полов.

Таких примеров в Библии очень много. Самый известный— четыре Евангелия, то есть четыре книги, рассказывающие— каждая по–своему— одну и ту же историю. В главном они совершенно согласны, но детали повествования могут различаться. Так, о благоразумном разбойнике, который на кресте просил Христа: «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!»— рассказывает один Лука (Лк. 23, 40–43), а Матфей (Мф. 27, 44) и Марк (Мк. 15, 32) кратко сообщают, что «распятые с Ним поносили Его». Противоречие? Да. Но означает оно только то, что два Евангелиста просто ничего не знали об этом разбойнике, а Лука, который, как он сам писал, «тщательно исследовал все» (Лк. 1, 3), добрался и до этой важной детали.

На самом деле это только подтверждает достоверность Евангелий как исторических свидетельств. Ведь если в суде четыре свидетеля слово в слово повторят одну и ту же версию, скорее всего, они просто сговорились: четыре человека не могли запомнить одно и то же событие совершенно одинаково. А если каждый рассказ отличается от других какими–то деталями, но совпадает с ними в главном, значит, это действительно правда.

Конечно, и в древности у христиан возникало желание свести все четыре Евангелия в одно, чтобы ничего не упустить. В середине II века некто Татиан даже составил такую «сводную версию», соединив параллельные повествования. Это, кстати, доказывает, что к тому времени именно эти четыре Евангелия признавались каноническими. Его версия получила название Диатессарон (от греческого «диа тессарон»— буквально «по четырем»), но Церковью она была отвергнута. Как и при составлении окончательного текста книги Бытия, было решено сохранить все многообразие голосов, чтобы каждый мог услышать то, что ему сейчас ближе и нужнее.

Копии с копий

Впрочем, далеко не все расхождения в библейских текстах возникли на стадии их написания. Ведь в те времена не было ни печатного станка, ни компьютера, и книги переписывались от руки. Трудно поверить, но даже во времена апостолов не существовало таких привычных сегодня разделов книги, как оглавление, примечания, не было правил пунктуации, не ставились пробелы между словами. И знакомая нам со школы фраза» казнить нельзя помиловать» у греков выглядела бы так: казнитьнельзяпомиловать. А у евреев, которые знали пробелы, но не обозначали на письме большинство гласных, примерно так: кзнит нлзя пмилвт.

Поэтому при переписывании в текст неизбежно вкрадывались искажения и разночтения, а порой, когда древний текст был переписчику неясен, он, стремясь прояснить его, уходил еще дальше от оригинала. Поэтому среди тысяч дошедших до нас библейских рукописей (равно как и рукописей других древних текстов) нет совершенно одинаковых. Можно только удивляться, что среди них все–таки нет таких, в которых утверждалось бы, например, что небо и землю сотворил не Единый Бог, или что этот Бог разрешил убивать, красть и лжесвидетельствовать. Это уже в наше время, после изобретения Гуттенбергом печатного стана, английские печатники в издании 1631 года в заповеди «не прелюбодействуй» пропустили «не» (то ли по небрежности, то ли из хулиганства), за что и были оштрафованы архиепископом Кентерберийским на астрономическую сумму в триста фунтов.

В рукописях Ветхого Завета, который, в отличие от Нового, писался на протяжении примерно тысячелетия, расхождений особенно много. Об этом стоит рассказать подробнее.

Септуагинта и Масоретский текст

В середине III века до н. э. царь Птолемей II Филадельф, правитель эллинистического Египта и собиратель редких манускриптов для знаменитой Александрийской библиотеки, пожелал иметь в своем распоряжении греческий перевод еврейского Священного Писания. Возможно, он нуждался в адекватной версии Закона, по которому жила немалая часть его подданных (а в Александрии в то время была многочисленная еврейская община), а может, просто был заинтригован древним текстом. Как бы то ни было, еврейская община отнеслась к его приказу с энтузиазмом, ведь к тому времени евреи, рассеянные по Восточному Средиземноморью, говорили уже, в основном, на греческом.

Как именно осуществлялся этот перевод, мы знаем неточно, в основном по более поздним рассказам, в которых история тесно переплелась с легендой. Говорят, что перевод осуществляли семьдесят или семьдесят два старца, специально пришедших для этого из Палестины в Египет. Потому число 70, по латыни «септуагинта», и стало названием самого перевода, который по–русски иногда называют «Переводом семидесяти толковников».

Когда в середине XX века около Мертвого моря были найдены свитки из собрания Кумранской общины, пролежавшие в пещерах девятнадцать столетий, оказалось, что даже во времена Иисуса и апостолов единого варианта Писания у евреев просто не существовало. Одни рукописи легли в основу Септуагинты (до нас они не дошли), другие— в основу традиционных иудейских изданий Библии.

Кстати, апостолы, писавшие на греческом языке, обращались не к древнееврейскому тексту, а именно к Септуагинте. Ссылаясь на Писание, они имели в виду именно ее, и в последующие века она оставалась для восточной части христианского мира основным, самым авторитетным текстом Ветхого Завета. С нее делались новые переводы, например, славянский.

Вероятно, именно из–за этой популярности Септуагинты среди христиан иудеи вовсе отказались от ее использования и выбрали другой, более распространенный вариант древнееврейского текста, позднее названный Масоретским (от евр. «масорет» — «передача, предание»).

В новое время, когда Библия начала активно переводиться на современные языки, именно к этому тексту обратились западные христиане, в особенности протестанты, в среде котор ых Септуагинта никогда не имела широкого распространения. Но в Православной Церкви она была и остается основным традиционным текстом Ветхого Завета.

Впрочем, сегодня интерес к Септуагинте возрастает и на Западе. Она— не просто памятник древности, но и ценный источник, из которого мы узнаем об истории библейских текстов и о разных их толкованиях. Септуагинта несколько объемнее Масоретского текста (она включает книги, которые называют неканоническими или второканоническими). К тому же греческий текст книги Есфирь примерно на четверть длиннее еврейского; кстати, в еврейском варианте Есфирь— единственная книга Библии, где отсутствует слово «Бог».

Немало различий мы найдем и на уровне истолкования. Самый известный пример— пророчество Исайи (Ис. 7, 14): «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил». Там, где мы видим слово «Дева», в еврейском тексте стоит слово (альма), обозначающее просто молодую женщину, обычно незамужнюю. Но переводчики Септуагинты употребили здесь слово (партенос), «дева», и потому евангелист Матфей смог ссылаться на это пророчество, говоря о девственном рождении Христа (Ис. 1, 23).

Древнее предание гласит, что переводчику, который поставил в текст это слово по внушению Святого Духа, было обещано, что он не умрет, пока не увидит своими глазами, как сбудется это пророчество, и что именно он и был старцем Симеоном, принявшим на руки младенца Иисуса (Лк. 2, 25 и далее). Современный человек может скептически относиться к этому преданию, но несомненно, что еще задолго до написания Нового Завета слова пророка Исайи понимались как весть о грядущем чудесном рождении необыкновенного младенца.

Новозаветные разночтения

Новому Завету повезло больше, чем Ветхому. Он писался в ту эпоху, когда книги довольно быстро и широко расходились по всей Римской империи, а потому нам сравнительно легко проследить его раннюю историю. Но и он не свободен от рукописных разночтений. Самое существенное мы встречаем в конце Евангелия от Марка. Многие древние рукописи внезапно обрываются на 8–м стихе 16–й главы: «…(жены–мироносицы) никому ничего не сказали, потому что боялись». В других содержится краткая концовка: «…но возвестили вскоре все им объявленное тем, кто был с Петром. После чего и Сам Иисус от востока и до запада распространил через них священную и нетленную проповедь вечного спасения. Аминь».

Возможно, рукопись самого апостола Марка действительно оборвалась на середине фразы (рукописи, к сожалению, не только горят, но и тонут, и просто теряются, особенно их последние листы), а его друзья или ученики дописали за него заключительные фразы. И в этом нет ничего ни странного, ни скандального. Ведь Библия стала Библией не потому, что ее написали лично апостолы, а прежде всего потому, что ее признала своим Священным Писанием община верующих— Церковь, которая и донесла ее до нас.

Однако подавляющее большинство разночтений касается буквально одного–двух слов или их порядка. Часто речь идет об орфографических особенностях, особенно в именах собственных. Иногда всего одна буква меняет строй предложения. Например, если в первом Послании апостола Павла к Фессалоникийцам прочесть слово νηπιοι, то смысл будет таким: «(мы) были тихи среди вас, подобно как кормилица нежно обходится с детьми своими». А если ηπιοι, то таким: «(мы) были среди вас как младенцы. И как кормилица нежно обходится с детьми своими…» Впрочем, как нетрудно убедиться, общий смысл от этого не меняется. В самом деле, все подобные разночтения, даже самые большие, не затрагивают суть христианской веры.

Наконец, расхождения возникают еще и между переводами, ведь всякий сложный текст может быть понят и переведен на другой язык не единственным способом. Но это уже отдельный разговор, к которому мы вернемся в следующем номере журнала.

Что такое «богодухновенность»?

Писали ли евангелисты под диктовку?

Когда христиан спрашивают, чем Библия отличается от всех других замечательных книг, написанных за долгие тысячелетия, они начинают говорить о чем–то не очень понятном: о богодухновенности, имея в виду,

что Библия— эта та книга, которая была написана по Божьему вдохновению.

Но что на самом деле означает это выражение? Откуда взялось само слово?

Понятие богодухновенности (иногда говорят «боговдохновенность», более на русский, чем на славянский лад) у христиан появилось еще до того, как у них сложился Новый Завет. О нем, как о чем–то само собой разумеющемся, говорили в своих посланиях апостолы: …никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою. Ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым (2 Пет 1:20–21). Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности (2 Тим 3:16).

При этом сама Библия не только никак не раскрывает понятия богодухновенности, но даже не ограничивает круга богодухновенных книг. Кроме того, она может ссылаться на книги, которые заведомо в этот круг не входят. Таким примером может быть Послание Иуды, которое в 9–м стихе рассказывает о споре ангела и сатаны. В Библии мы нигде ничего подобного не найдем— этот сюжет взят из текста под названием «Вознесение Моисея», который никогда и нигде не считался частью Священного Писания.

Так что если автором библейского текста мы называем Самого Бога, а текст— Откровением свыше, то вопросы здесь только начинаются. Библейские тексты не упали к нам с неба, они были написаны людьми (часто, но не всегда, мы знаем, какими именно)— так как же сочетается Божественное авторство с человеческим? Можно ли воспринимать библейский текст в его нынешнем виде как прямую и непосредственную передачу слов Бога?

Оказывается, представление о богодухновенности Библии было неодинаковым в разные времена и у разных авторов. Все Отцы Церкви, которые касались этого вопроса, подчеркивали, что Бог действительно Автор этой Книги. Некоторые даже сравнивали человеческих авторов с музыкальными инструментами, на которых играл Бог, но, по–видимому, это было скорее риторическое преувеличение: в те времена слишком многие сомневались в Божественном происхождении Библии. Впрочем, в святоотеческой литературе мы встречаем указание на то, что авторы не утрачивали сознания и естественных способностей: они вовсе не были медиумами, в состоянии транса записывавшими весть свыше. Святитель Иоанн Златоуст особо подчеркивал, что такими медиумами могли быть только лжепророки, а истинные пророки не теряли своей индивидуальности, когда передавали людям Слово Божие.

В особенности значимым и ясным стало такое отношение христиан к истинному пророчеству во времена возникновения и распространения ислама. Для мусульман Коран существовал прежде сотворения мира и в свое время был буквально продиктован пророку Мухаммеду, слово в слово, без малейших отступлений от небесного оригинала. Но христиане относятся к этому иначе: если для мусульман воплотившееся в мире Слово Божие— это книга, то есть Коран, то для христиан это Богочеловек Иисус Христос, а Библия— книга, которая рассказывает о Нем и о множестве других личностей. Но первична в любом случае не книга, а Тот, о Ком она говорит.

Богословские споры

Споры о «технологии» богодухновенности начались, по сути, во времена Реформации. В значительной мере это было связано с принятым Реформацией принципом, согласно которому только Писание (то есть Библия) служит авторитетным источником вероучения (у православных и католиков огромную роль играет церковное Предание)* . Если так считать, то, действительно, крайне важным становится проведение четкой границы между Писанием и всем остальным. Поэтому Лютер и Кальвин, отталкиваясь от текстов (2 Петр 1:20–21 и 2 Тим 3:16), повторили слова о библейских писателях как инструменте, на котором играл Дух. Их последователями в XVII— XVIII вв. (М. Хемниц, И. Герхард и др.) была выработана теория, основанная на методах схоластического богословия, которого мы не найдем у раннехристианских авторов.

Одновременно появились и другие теории— например, что Дух передал библейским авторам лишь содержание Откровения, а они записали его своими словами. Такая теория отдает должное стилистическому разнообразию библейских книг: в самом деле, почему Дух диктовал Луке иначе, чем Матфею? Однако эта точка зрения была отвергнута основными столпами Реформации: «Святой Дух вдохновлял пророков и апостолов не только в том, что касается содержания и смысла Писания или значения слов, так что они могли по своей собственной воле облекать и украшать эти мысли своим собственным стилем и словами, но Святой Дух действительно поддерживал, вдохновлял и диктовал самые слова, всякое и каждое выражение по отдельности», — вот что утверждал в конце XVII века протестантский богослов Й. Квенштедт.

Интересно, что при этом статус такого продиктованного свыше текста Ветхого Завета присваивался именно еврейской Библии в том виде, в каком она окончательно сложилась в иудейской среде в VI— X вв. от Р. Х. (так называемая Масоретская Библия), спустя века после разделения иудаизма и христианства. Впрочем, сами описания буквальной диктовки вполне соответствуют традиционным иудейским представлениями о Торе, непосредственно продиктованной Моисею на горе Синай. Такая точка зрения была принята и католиками на Тридентском соборе 1546 г.; но уже в 1870 г. на I Ватиканском соборе определение о «диктовке Святого Духа» было заменено на «вдохновение Святого Духа». Среди православных, пожалуй, и не было таких активных споров о «технологии» боговдохновенности, — вероятно, потому, что Писание воспринималось не как нечто, противостоящее Преданию, то есть опыту церковной жизни, а как центральная часть этого Предания. Таким образом, Писание не отгораживалось от Предания стеной, не противопоставлялось ему.

Во второй половине XIX— начале XX вв. споры о природе богодухновенности приняли на Западе достаточно острый характер. С одной стороны, возникло, прежде всего в протестантской среде, либеральное направление, которое видело в Библии документ, практически не отличавшийся от любого другого исторического памятника, а в богодухновенности— всего лишь некий изначальный импульс, побудивший автора взяться за работу. Господь открывает людям некоторую Истину, а дальше они своими словами, как могут и умеют, записывают то, что им открылось. Разумеется, при таком подходе Библия, по сути, не отличается от какого–нибудь иного произведения, в котором мы видим отсвет Откровения— ведь любой поэт или художник может черпать свое вдохновение свыше.

Как реакция на эту крайность, в протестантизме возникло движение, настаивавшее на понимании Библии как буквально продиктованного Богом текста. Оно получило название «фундаментализма», поскольку его сторонники последовательно отстаивали самый фундамент своей веры, каким они его видели.* Но постепенно выработался средний, уравновешенный взгляд на вопрос о природе богодухновенности. Так, у католиков II Ватиканский собор (1965 г.), утверждая безошибочность книг Писания в деле спасения, в то же время признавал человеческую ограниченность авторов библейских книг. Но еще задолго до того многие православные богословы настаивали именно на таком подходе: Библия писалась людьми, которые не были, в отличие от Бога, всеведущими. Они ничего не знали об Америке или об Австралии, о современной ядерной физике или о генетике; они описывали свой собственный мир. Сегодня у нас гораздо больше, чем у них, знаний в сфере естественных наук, но в деле богопознания мы по–прежнему остаемся их учениками.

Да и сами библейские авторы явственно выделяют в своем тексте Божественное и человеческое начала. В 15–й главе Иеремии мы видим пример диалога пророка и Бога, и такой пример— далеко не единственный. Или возьмем вот эти слова апостола: Благодарю Бога, что я никого из вас не крестил, кроме Криспа и Гаия, дабы не сказал кто, что я крестил в мое имя. Крестил я также Стефанов дом; а крестил ли еще кого, не знаю (1 Кор 1:14–16). Совершенно очевидно, что это не глас с неба, а личный рассказ Павла; более того, он сначала думает, что крестил только Криспа и Гаия, потом вспоминает, что еще крестил Стефанов дом, и заканчивает признанием: он и сам точно не помнит, может быть, там был кто–то еще. Это слова человека, чья память несовершенна, а вовсе не всеведущего Бога.

Другое дело, что такие детали не имеют никакого вероучительного значения и потому нет оснований говорить, что Павел мог что–то «напутать» в самом своем богословии— нет, он безусловно передавал людям Слово Божие, но делал это не механически, не теряя при этом индивидуальности.

Авторитет Писания

С вопросом о боговдохновенности нередко путают вопрос об авторстве и об авторитете тех или иных библейских книг. К примеру, с древних времен возникали сомнения, что Послание к Евреям написано самим апостолом Павлом; его авторство отрицает и большинство современных ученых. Значит ли это, что они относятся к нему с неким недоверием, считают его вторичным, недостоверным? Вовсе нет. Библейские тексты считаются Священным Писанием не потому, что их написал особо уважаемый человек (для многих ветхозаветных книг мы просто не знаем автора), а потому что община верующих, то есть Церковь, увидела в них адекватное отражение своей веры, и авторство здесь не играет принципиальной роли.

В самом деле, в канон Нового Завета не было включено послание Павла к лаодикийцам, не говоря уже о евангелиях, носивших имена апостолов Петра, Фомы и Иуды, но было включено Евангелие от Луки, который даже не был очевидцем описываемых им событий. Да и отношение к авторству в древности было совсем иным, чем сегодня. Псалтирь называется «Давидовой», а Притчи «Соломоновыми» потому, что они продолжают традицию, связанную с этими именами, но в Псалтири мы легко найдем псалмы, которые не мог написать Давид (например, 136–й, говорящий о вавилонском плене), а в Притчах— изречения других царей, даже не израильтян по происхождению (глл. 30–31).

Некоторые притчи Соломона вообще сохранили и записали мужи Езекии, царя иудейского (25:1)— люди, жившие спустя века после Соломона. Они не обладали авторитетом великого царя; может быть, они внесли что–то от себя, что–то напутали?

Безусловно, нет. Если мы верим, что авторитет Писанию придает именно Церковь (в том числе и ветхозаветная Церковь, сообщество верных Богу сынов Израиля), то стоит говорить не о какой–то одной «диктовке», а о действии Святого Духа на всех этапах формирования этого текста. Библию написала, в конечном счете, Церковь, а не просто некоторое количество святых авторов.

И, кроме того, всякий текст— не просто содержание, обернутое в какую–то подходящую форму, как подарок оборачивают в красивую бумагу, но единство формы и содержания. Если каким–то свойством, в частности, богодухновенностью, обладает содержание, то невозможно сказать, что это никоим образом не касается формы. Иными словами, простых решений, которые бы «раскрывали механизм» богодухновенности, у нас нет, и они едва ли могут появиться в будущем.

Буквальная непогрешимость?

И еще один очень важный, но отдельный вопрос связан с понятием богодухновенности— это вопрос о буквальной непогрешимости Писания. Если Библия— это Слово Божие, то она не содержит ошибок. Но значит ли это, что каждое ее утверждение необходимо понимать строго буквально? Вовсе нет. Если в Исх. 7:17–25 описано, как вода в Ниле превратилась в кровь, то вряд ли анализ этой жидкости обнаружил бы в ней лейкоциты, эритроциты и т. д. Видимо, автор имел в виду, что вода приобрела неестественно красный цвет и сделалась непригодной для питья; такое понимание ничуть не подрывает авторитет Библии, но отдает должное человеческому языку, на котором написана книга. В конце концов, когда в советское время цвет красного флага нам объясняли кровью, пролитой борцами за коммунизм, никто, разумеется, не предполагал, что каждое конкретное полотнище вымачивают в специально заготовленной для этого крови.

В качестве другого примера можно привести притчи Христа из Евангелий. Он говорит о простых и повседневных вещах: о рыбной ловле, земледелии, домашнем быте. Но всем понятно, что на самом деле он не сообщает информацию о каких–то конкретных сеятелях, виноградарях или рыбаках, но с помощью этих историй доносит до Своей аудитории некие важные духовные истины. Выяснять, где именно и когда именно сеял сеятель, будет просто нелепо— конкретно такой случай, возможно, не происходил нигде и никогда, но нечто подобное происходит постоянно и повсеместно.

Это относительно простые случаи. Но вот о книге Ионы спорят много и подробно: это исторический рассказ о событиях, происшедших буквально так, как описано в книге, или же это поэтический вымысел, раскрывающий некие важные истины на примере придуманной истории? Свои доводы есть у каждой стороны, но приверженцы буквального прочтения книги обычно делают упор на богодухновенность этого текста: если это Писание, то сказанное в нем следует понимать как можно ближе к буквальности.

У сторонников буквального понимания этой книги есть очень сильный аргумент: Христос говорил, что Иона провел три дня во чреве китовом, и ссылался на это как на факт (Мф 12:40). Но можно вспомнить и другой пример из той же самой главы. Христос говорит фарисеям: разве вы не читали, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с ним? Как он вошел в дом Божий и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с ним, а только одним священникам? (Мф 12:3–4). Он ссылается на историю, рассказанную в 21–й главе 1–й книги Царств: Давид, спасаясь от Саула, пришел к первосвященнику Ахимелеху и рассказал ему, что царь якобы отправил его выполнять срочное задание. Под этим предлогом Давид попросил у священника пищи, и тот согласился дать ему священные «хлебы предложения». Судя по рассказу Царств, Давид был один: перед этим он тайно встречался с Ионафаном, после этого он притворялся сумасшедшим при дворе Гефского царя Анхуса, и даже сам первосвященник спросил его, почему он один.

То есть на самом деле никаких «бывших с ним» не существовало, им просто неоткуда было взяться, а Христос ссылается здесь не на реальную историю, а на гипотетическую ситуацию: первосвященник, полагая, что с Давидом должен следовать целый отряд, дал разрешение воинам этого отряда есть священные хлебы при условии, что они ритуально чисты. Христос ссылается на это разрешение как на прецедент, потому что Ему важна в данном случае не фактическая точность рассказа Давида (ее как раз и не было), а сама позиция Ахимелеха: оказывается, в определенных ситуациях можно и даже нужно нарушать законы о ритуальной чистоте и святости.

Фундаменталисты видят в любом указании на подобные неточности текста подрыв авторитета Священного Писания. При этом они допускают возможную порчу текста в ходе его переписывания (так можно объяснить часть расхождений между библейскими книгами), но изначальный текст, по их мнению, был полностью свободен от ошибок, в том числе и в плане естественно–научных и исторических фактов. Следовательно, для наиболее последовательных фундаменталистов любые научные данные, противоречащие библейскому тексту, должны быть отвергнуты. Надо ли напоминать, что в свое время именно такие аргументы приводились против теории вращения Земли вокруг Солнца— ведь в Библии во многих местах ясно утверждается, что это Солнце вращается вокруг Земли!

Разумеется, такие аргументы нелепы. Люди того времени просто не знали того, что знаем мы, и описывали мир таким, каким они его видели. Кстати, мы до сих пор говорим: «солнце встало», — хотя прекрасно знаем, что на самом деле это повернулась земля. Но человек, который скажет утром: «я пришел к тебе с приветом, рассказать, что в данное время в результате вращения Земли солнечные лучи стали падать под острым углом на нашу местность», произведет очень странное впечатление. Куда проще сказать: «солнце встало».

Итак, Библия удивительным образом сочетает в себе Слово Божье и некое человеческое начало, и одно непредставимо в ней без другого. Богодухновенность— это удивительное проникновение Духа Божьего в плоть человеческой истории и культуры, и это взаимодействие не прекратилось, когда последняя точка была поставлена в последней библейской книге. Дух продолжает жить в Церкви, открываясь нам, в том числе и при чтении Писания, и таким образом мы сами включаемся в ту цепочку лиц, страниц и веков, в начале которой было Слово.

Правду ли говорит Библия?

«Библия противоречит современной науке, грамотный человек не может относиться к ней серьезно, этот сборник древних мифов давно устарел»— такие суждения можно нередко услышать сегодня. Впрочем, не только сегодня, ведь их повторяют вот уже больше ста лет… Насколько они справедливы?

Язык и образ

Прежде всего надо разобраться, что конкретно имеется в виду, когда говорят: «Библия противоречит данным науки». Данным науки противоречит очень многое— например, чудо, но оно на то и чудо, чтобы нарушать законы природы. А еще данным науки противоречит поэзия. Она привыкла говорить о любящем сердце, тогда как любой физиолог точно знает, что любовь есть результат биохимических реакций в коре головного мозга, и сердце тут совершенно ни при чем…

Поэтическая речь свойственна даже нашему повседневному общению. Так, мы прекрасно знаем, что Земля— шарообразная планета, которая вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца, но мы постоянно говорим о явлениях природы так, как будто земля есть плоскость, вокруг которой вращаются светила: солнце у нас восходит и прячется за горизонт, поднимается летом повыше и греет жарче, луна растет или идет на убыль и т. д. Нам удобнее описывать эти астрономические процессы именно так, как описывали их наши прадеды, не знакомые с системой Коперника. Впрочем, и для новых явлений мы тоже зачастую изобретаем упрощенный язык: электричество у нас бежит по проводам, бьет неосторожного электрика и т. д. Мы описываем множество разнообразных явлений как поведение некоего живого существа под именем «электричество», нам так удобнее. А уж как иногда разговаривают люди со своими автомобилями! Можно и впрямь подумать, будто они видят перед собой не механизм, а живое существо, обладающее сознанием, характером и привычками.

На самом деле это общее свойство человека— говорить об окружающем мире и даже об умозрительных понятиях языком поэзии. Вот и в Библии мы читаем про руки, ноги, глаза, уши и даже нос Бога— но никто из библейских авторов, конечно, не подразумевал, что Бог обладает такими же частями тела, что и мы. Так описываются Его действия в этом мире, потому что так удобнее и понятнее. И многое из того, что мы читаем об окружающем мире, можно воспринимать как подобное поэтическое описание: Земля в Библии описана как плоскость, стоящая на неких основаниях, накрытая куполом неба и т. д. Люди той поры, когда создавалась Библия, примерно так и представляли себе мироздание, сегодня мы знаем, что на буквальном уровне это неверно— но мы вполне можем принять эти описания как метафоры, ведь Библия повествует не о форме планеты Земля, а о ее Создателе и Его замысле.

Но этим, конечно, список претензий к библейскому тексту с точки зрения науки далеко не исчерпывается.

С точки зрения науки

Не всегда явления, описанные в Библии, согласуются с данными естественных наук. Но прежде всего нужно помнить, что Священное Писание, безусловно, не задумывалась как научный трактат. Более того, в те времена, когда она писалась, естественных наук просто еще не существовало, люди не были знакомы с той строгостью научных суждений, которая стала возможной сегодня.

Например, Библия повествует о Всемирном потопе (который тоже был своего рода чудом). Действительно, подобные рассказы мы находим у многих народов древности, но геологи категорически не согласны: не было такого, чтобы на памяти человечества вся территория земного шара была бы покрыта водой. А кроме того, невозможно представить, чтобы Ной мог взять с собой на ковчег абсолютно всех представителей животного мира: для этого ему пришлось бы совершить экспедицию по всем континентам, собрать миллионы видов, а затем разместить их на ковчеге, а заодно и пропитание для всех них. Да они бы просто туда не влезли!

Здесь наиболее убедительным объяснением мне представляется такой вариант. Выражение «всемирный потоп» может быть преувеличением. Человек тех времен знал лишь ближний круг земель. Например, когда много позже случилась локальная катастрофа и погибли города Содом и Гоморра, то бежавшие из Содома дочери Лота решили, будто погибло все человечество, кроме их семьи (Быт. 19: 31). Их мир был достаточно маленьким, он не превосходил границы их родной округи.

Вообще, слова «весь» и «все» часто употребляются в значении «много». Это так и в нашей повседневной речи («все деньги тратит на выпивку», «весь день играла в куклы»), и в Библии. Например, книга Исход описывает, как от моровой язвы « вымер весь скот Египетский» (9: 6), а потом оказывается, что все–таки не весь: на том же самом скоте появляется воспаление (9: 10), затем скот гибнет еще и от града (9: 25) и, наконец, погибает «всё первородное из скота» (11: 5). Может быть, так и всемирный потоп ограничивался некоей очень большой территорией, но не затронул всего мира в буквальном смысле слова? Тем более что среди потомков Ноя мы найдем только людей, считавшихся предками народов Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья— вот и «весь мир» библейских авторов. Ни Америка, ни Австралия, ни дальние регионы Азии, Африки и Европы просто не были им известны.

Ну а спор об эволюции, наверное, слишком известен читателю, чтобы говорить о нем подробнее. Библия ясно утверждает, что Бог сотворил этот мир и все живые существа в нем, но как именно Он это делал, не уточняет. Может быть, эволюция как раз и была одним из инструментов творения? Уже более века прошло с тех времен, когда книгу Ч. Дарвина об эволюции пыталась в России запретить цензура и А. К. Толстой откликнулся на эти споры замечательным стихотворением:

Способ, как творил Создатель,

Что считал он боле кстати Знать не может председатель

Комитета по печати.

С таким подходом согласятся не все читатели Библии. Для некоторых (их принято называть «фундаменталистами», и зародилось это движение в протестантизме) любое слово Библии есть истина в буквальном смысле слова. Если говорится, что Бог создал мир за шесть дней, значит, надо понимать этот срок как шесть промежутков по 24 часа. А если геологи и палеонтологи утверждают, что, по данным их наук, от возникновения планеты Земля до сотворения человека прошли миллиарды лет, то, значит, мир уже был сотворен «старым», со всеми этими геологическими слоями и ископаемыми костями в их толще.

Правы или не правы те или иные научные теории относительно механизма возникновения планеты Земля, жизни на ней, человеческого разума— это решать ученым, а Библия рассказывает нам о Творце и Его замысле.

Фактор личности

Впрочем, и фундаменталистский подход не снимает некоторых противоречий. Во–первых, существуют расхождения между различными библейскими книгами: например, Матфей (1: 1–17) и Лука (3: 23–38) приводят не совсем одинаковые родословия Христа, данные переписи Давида различаются в книгах Царств и Паралипоменон (2 Царств 24: 9 и 1 Пар 21: 5). В Евангелии от Марка 2: 26 Христос, рассказывая об одном эпизоде из жизни Давида, называет тогдашнего первосвященника Авиафаром, тогда как в 21–й главе 1–й книги Царств его имя— Ахимелех, Авиафар же пришел ему на смену.

Кроме того, встречаются расхождения между библейским текстом и данными современной исторической науки. Это совсем не то же самое, что и расхождения с естественными науками, ведь естественные науки говорят нам о том, как вообще происходят определенные события в этом мире, а вот история утверждает, что именно произошло в данный конкретный момент времени. Это уже другая, более высокая степень точности. Например, книга Даниила называет вавилонского царя Навуходоносора отцом другого царя, Валтасара (5: 11), тогда как по вавилонским источникам мы точно знаем, что его отцом и непосредственным предшественником на троне был Набонид, а Навуходоносор II был более дальним и непрямым родственником Валтасара.

Как быть с этими расхождениями? Во–первых, автор книги Даниила мог и сам точно не знать, какие отношения связывали Навуходоносора и Валтасара, а Матфей и Лука могли пользоваться разными источниками, приводя родословие Христа. Во–вторых, автор книги Даниила мог называть Навуходносора «отцом» Валтасара в том смысле, что он был его славным предком и предшественником на троне. В случае с родословиями могло случиться так, что один из евангелистов приводил имена биологических предков Иисуса, а другой— предков «социальных». Нам ведь известен обычай левиратного брака, при котором бездетная вдова выходила замуж за брата своего покойного мужа, и первенец от такого союза считался сыном умершего, хотя на самом деле, конечно, был ему не сыном, а племянником.

Могут быть и другие объяснения. Представим себе процесс создания библейских книг. Автор пишет одну–единственную рукопись, потом с нее делаются копии. В некоторых случаях разные тексты могли объединяться впоследствии в одну книгу (так, книги пророков явно составлены из пророчеств, произнесенных в разное время и по разным поводам). До нас эта книга доходит в копиях с копий, и нет ничего удивительного в том, что в каких–то мелочах и частностях на разных стадиях создания и копирования книги вкрадывались мелкие неточности.

У нас есть очень любопытный пример такой несуразности. В 1–й книге Царств 13: 1 Синодальный перевод гласит: « Год был по воцарении Саула, и другой год царствовал он над Израилем…» На самом деле, такой перевод— это уход от сложной проблемы. Здесь автор употребил стандартную формулу: столько–то лет было царю в момент вступления на престол, и столько–то лет продолжалось его правление. Но, судя по всему, при переписывании из древнееврейского текста пропали десятки, остались только единицы, и в результате он звучит так: «В возрасте года Саул начал царствовать, и два года царствовал он над Израилем». Что же, Саул был совсем крохотным малышом? Нет конечно, это явная ошибка переписчика. Древнегреческие рукописи обычно просто пропускают этот стих, а современные переводчики высказывают догадки: «В возрасте тридцати одного года воцарился, и сорок два года царствовал над Израилем». Верны эти догадки или нет, мы точно не знаем, но это хороший пример случайного искажения текста.

Временное и вечное

Но даже если мы признаем, что тот или иной библейский автор или переписчик перепутал имена или цифры, в этом не будет ничего скандального. Мы верим, что Библия говорит нам истину о Боге, человеке, праведности, грехе, покаянии и спасении. А мелкие детали никоим образом не влияют на главное, чему она нас учит. Напротив, они подчеркивают, что Библия не упала на нас с неба как некий совершенный текст, написанный Самим Богом— ее под воздействием Святого Духа писали люди, чьи представления об окружающем мире оставались на уровне своего времени, а память бывала порой несовершенна.

Их человеческий голос, их индивидуальность очень важны для нас— не случайно Церковь не приняла попытки сирийского богослова Татиана, пытавшегося во II веке составить из четырех отдельных Евангелий сводную версию, т. н. «Диатессарон». Нет, нужны четыре свидетеля, различающихся в мелочах (например, о благоразумном разбойнике рассказывает один только Лука, 23: 40–43), но совершенно единых в главном. Только такое свидетельство и может считаться истинным: если четыре человека повторяют слово в слово одно и то же— они, несомненно, сговорились и лгут.

Библия и наука говорят о разных вещах, разным языком, с разной целью, и потому невозможно требовать от них полного согласия. Сегодняшнее «последнее слово науки» через сто лет будет выглядеть устаревшей и забытой теорией, пытливый человеческий ум в своем вечном поиске будет постоянно открывать новые горизонты научного знания.

А слово Божие не гонится ни за теориями первого века, ни за теориями двадцать первого или сорок первого (мы даже не смогли бы сегодня их понять, если бы нам их изложили). Библия предлагает человеку вечные истины.

Зачем христианину Ветхий Завет?

Нередко можно услышать, что христиане, у которых есть Новый Завет, в Ветхом уже не нуждаются. Почему же тогда его продолжают печатать в изданиях Библии? Просто как некий памятник древности, или у него есть свое место в Церкви и сегодня? Если да, то зачем он нам нужен?

Сдаем полбиблии в музей?

И в самом деле, зачем? Ветхую одежду или мебель обычно ведь не используют, заменяют на новую. Название «ветхий» как будто подсказывает, что и первая часть Библии «обветшала», утратила для нас значение. Так ли это? Дело не только в названии (славянское «ветхий» означает просто «старый, прежний»). Прочитав Новый Завет и перейдя к Ветхому, человек нередко испытывает разочарование: и скучно бывает, и неактуально, но главное— слишком много на его страницах крови. В Новом Завете тоже не всё понятно и не всё интересно, но едва ли что–то настолько отталкивает читателя. Кто–то может подумать, что речь вообще идет о двух разных богах…

Подобную мысль высказывал богослов II века от Р. Х., Маркион из Синопа. Он учил, что существуют два бога: жестокий Творец, о котором повествует Ветхий Завет, и милосердный Бог Любви, явленный в Новом. Между ними нет ничего общего; до Христа люди якобы не знали Бога Любви и поклонялись жестокому Творцу, по ошибке принимая его за высшее божество.

Что интересно, разногласия Маркиона с традиционным христианством на этом не кончались. Чтобы «развести» два Завета, Новый ему пришлось существенно сократить. Маркион оставил всего лишь одно Евангелие и десять апостольских посланий, да и оттуда выкинул все, что касалось телесности Христа, реальности Его земной жизни. Маркион исповедовал характерный для восточных религий дуализм: всякая материя, всякая телесность— зло, и нужно избавиться от нее ради духовного совершенства, поэтому и Христос только выглядел человеком, но был лишь бесплотным духом, слетевшим с небес, чтобы рассказать человечеству об Истинном Боге. Он не рождался и не умирал на земле, страдания на Кресте, после которых Он вознесся на небо, были лишь видимостью. Разумеется, Его ученики многое перепутали и записали неправильно (такую оговорку делает практически каждый, кто желает «отредактировать» Евангелие по своему вкусу).

Это учение было отвергнуто Церковью, его несостоятельность подробно, по пунктам разбирали практически все видные церковные писатели того времени. Действительно, такое «христианство», несовместимо с самыми основами веры Церкви. Зато подходит гностикам и всяким околохристианским сектам, стремящимся использовать Библию в своих целях. Церковь, напротив, провозгласила и подтвердила не раз, что Священное Писание, состоящее из Ветхого и Нового Заветов, для нее нераздельно.

Отбросить Ветхий Завет— это значит отказаться от плоти, от человеческой природы Христа. Дело не только в том, что в Его истории исполняются пророчества и намеки, которыми полон Ветхий Завет, так что в Евангелиях значимым оказывается и место (рождение в Вифлееме), и время событий (распятие перед Пасхой), и даже отдельные детали (римские солдаты не перебили голеней Иисуса, как нельзя было ломать и костей пасхального агнца).

Дело еще и в том, что история спасения для христианина начинается не с Рождества, а с момента грехопадения человека, когда возникает сама потребность в спасении. Ведь сначала нужно понять, от чего вообще нужно спасать человечество, почему оно оказалось отделено от Бога и порабощено смерти. Об этом как раз и говорится в Ветхом Завете. Более того, его «кровавость» во многом объясняется тем, что это— честное и подробное повествование о падшем человечестве, а не святочный рассказ о чем–то милом, но совершенно нереальном. И если мы тоже будем честны, нам придется признать, что именно Ветхий Завет лучше, чем все остальные древние книги сумел эту «кровавость» обуздать и ограничить.

Ни в одной из них человеку не говорили с такой поразительной простотой «не убивай, не кради, не прелюбодействуй». В самом деле, теперь люди, для которых убийство, воровство и прелюбодеяние до сих пор остаются делом доблести и чести, хотя бы стараются замаскировать это свое отношение разными красивыми словами. В недавно вышедшем фильме «Апокалипсис» как раз показано общество, где заповедь «не убий» просто никому не приходит в голову. Не думаю, что мы хотели бы там оказаться. А ведь когда–то так жило всё человечество.

Ступени в небо

Бог готовил человечество к пришествию Христа задолго до того, как оно состоялось. Опыт миссионеров, работавших среди диких племен Океании, показывает: пока не будут усвоены представления о Едином Боге и о данном Им законе, Евангелие проповедовать бесполезно. Можно ли говорить о любви к ближнему с каннибалами, которые ближних любят так, что аж пальчики облизывают?

Впрочем, и без каннибализма в таких племенах случаются чудовищные вещи. Мне лично доводилось беседовать с человеком, проведшим двадцать лет в Папуа–Новой Гвинее. Он рассказывал, что там процветал «культ карго» (от англ. cargo «груз»). Папуасы видели в материальных предметах, привезенных белыми людьми, высшую ценность и понимали проповедь о Христе сквозь призму этого культа. Услышав, к примеру, что последовавший за Христом получит в будущей жизни в сто раз больше, чем он отдал в этой, одно племя выбрало добровольца, распяло его на кресте (!), а в могилу положило инструменты, одежду и прочие припасы, чтобы, когда распятый воскреснет, получить вместо одного топора сразу сотню.

Нет никаких сомнений, что если бы не долгие века «подготовки к Евангелию», как называли этот процесс раннехристианские писатели, никакого другого отношения к проповеди Христа нельзя было бы и ожидать. Конечно, в эту подготовку входила и проповедь языческих мудрецов–философов и учителей, внушавших своим слушателям представления о добре, справедливости и милосердии, но основную роль в ней играл все же Ветхий Завет.

В книге Бытия мы встречаем удивительный образ: Иакову снится лестница, по которой ангелы сходили с неба на землю и поднимались обратно (Быт 28:12). В каком–то смысле Ветхий Завет— та самая лестница, по которой, еще до воплощения Христа, вестники Божьей воли сходили к людям, чтобы те могли оторвать свой взор от земли, потянуться к чему–то высшему.

Мы, в конце концов, просто не поймем в Новом Завете почти ничего, если не обратимся к Ветхому. Главное его событие— крестная жертва Христа. Но что такое жертва? Зачем она нужна? Кто и по какому поводу ее приносит? Всё это можно понять только из Ветхого Завета.

Ведь человечество в самом деле было совсем не таким, как сейчас. Читая не только Ветхий Завет, но и другие тексты того времени, мы видим, что заповедь «не убий» прозвучала в мире, где убивать своих личных врагов и вообще всех, кто тебе не понравился, считалось не просто нормальным, но очень похвальным и «крутым». Поэтому Ветхий Завет— лестница, по которой человечество (прежде всего избранный народ, Израиль) восходило на ту ступень, на которой оно могло принять Евангельскую весть. И главную роль в этом играл Закон.

Закон как детоводитель

Милость и истина встретятся, правда и мир облобызаются— такие слова мы читаем в Псалтири (Пс 84:11). Это неплохое отражение самой сути Ветхого Завета. С древнейших времен его толкователи подчеркивали, что в нем сочетаются два начала: милосердие и справедливость. Они необходимо дополняют друг друга; милосердие без справедливости вырождается в попустительство злу, а справедливость без милосердия— в беспощадную мстительность.

Поэтому Ветхий Завет сначала утверждает Закон, определенные правила поведения и наказание за их нарушение— но провозглашает и милосердие к грешнику, этот Закон нарушающему. Еще в ветхозаветные времена евреи излагали суть Закона предельно кратко: «Люби Бога и своего ближнего, а все остальное— только комментарий». Действительно, одна часть Закона подробно расписывала правила богослужения, а другая— излагала правила, которых люди должны были придерживаться в отношениях друг с другом.

Сами по себе эти правила могут показаться нам— людям современного мира— архаичными и мелочными, но в ту эпоху так никому не казалось. Когда Библию начинали переводить на язык одного африканского племени, его представителей, уже принявших христианство, спросили, с чего начать. Конечно, ожидался ответ «с Евангелия» или, по крайней мере, «с Бытия», но новообращенные заинтересовались в первую очередь Левитом— скучнейшей, с нашей точки зрения, книгой, где перечислялись всевозможные обрядовые установления. Племя привыкло жить в мире, где религиозные предписания (всевозможные табу) играют огромную роль, и новая вера для них означала прежде всего новую систему табу.

Ветхозаветные правила были вовсе не случайны, не бессмысленны. Например, Господь повелел израильтянам совершать обрезание как знак их принадлежности Богу, знак завета, заключенного между Ним и Его народом. И только когда израильтяне привыкли к этому знаку, стали пренебрежительно называть своих соседей «необрезанными», стали возможны слова пророка: Вот, приходят дни, говорит Господь, когда Я посещу всех обрезанных и необрезанных: Египет и Иудею, и Едома и сыновей Аммоновых, и Моава и всех стригущих волосы на висках, обитающих в пустыне; ибо все эти народы необрезаны, а весь дом Израилев с необрезанным сердцем (Иер 9:25–26; на это место сошлется диакон Стефан в Деян 7:51). Что значит «обрезанное сердце»? Конечно, не о кардиохирургии идет речь, а о том, чтобы человек посвятил Богу не часть своего тела, но все мысли и чувства.

А позднее— и слова апостола Павла, отменяющие этот обычай для христиан: Обрезание полезно, если исполняешь закон; а если ты преступник закона, то обрезание твое стало необрезанием. Итак, если необрезанный соблюдает постановления закона, то его необрезание не вменится ли ему в обрезание? (Рим 2:25–26). То есть, если ты поступаешь по воле Божьей, тебе не нужны никакие дополнительные знаки, а если нет— они тебе не помогут. Но если бы апостол Павел обратился так к людям времен Авраама, они услышали бы в них только полное безразличие, наплевательство по отношению к Божьей заповеди. Чтобы стать исключением, сначала надо освоить правило.

Так и избранному народу, чтобы придти к новозаветной свободе, нужно было пройти своеобразную школу Закона, научиться и милости, и истине; не случайно тот же Павел называл Закон детоводителем ко Христу (Гал 3:24–25), то есть сравнивал его с рабом, который отводил ребенка в школу и забирал из нее (по–гречески именно он и назывался «педагог»). Всему самому главному должен был научить Христос, но до Его школы нужно было еще дойти.

Мы выросли из Ветхого Завета?

Но теперь–то, скажет читатель, теперь–то у нас есть Новый Завет, мы в школе, зачем нам «детоводитель»? Пусть он был важен когда–то, но эти времена давно прошли. Однако не забудем, что этот самый раб еще и забирал ребенка из школы и отводил его домой. В самом деле, можем ли мы сказать, что мы полностью выросли из Ветхого Завета, преодолели его?

Это не просто древняя история, но Священная История (так часто и называют Библию), к которой мы постоянно обращаемся в наших молитвах и размышлениях. Некоторые знают, к примеру, что на утрени в православных храмах поется канон, состоящий из восьми или девяти песней. Но все ли помнят, что эти песни, кроме последней, привязаны к Ветхому Завету (песнь израильтян после перехода через море, песнь трех отроков в печи вавилонской и так далее)?

Конечно, ритуальные предписания Ветхого Завета христиане сегодня не соблюдают (в протестантизме, впрочем, есть исключения вроде адвентистов): они не хранят субботы, едят свинину и не приносят жертв. Но все без исключения христиане призваны следовать в своей жизни тем принципам, которые заложены в этих предписаниях: уделять часть своего времени молитве и священному покою, остерегаться всякой нечистоты, наконец, жертвовать Богу и ближнему если не своих баранов, то свои силы, время, средства, дарования.

А что сказать о Законе и нормах морали? Можем ли мы с чистым сердцем утверждать, что превзошли ветхозаветные нормы ? Вовсе нет. Я был бы очень рад, если бы наши чиновники неукоснительно применяли на деле такой замечательный ветхозаветный принцип, как равенство всех и каждого перед законом, независимо от занимаемой должности и влиятельных друзей.

Или возьмем знаменитый принцип око за око, зуб за зуб (Лев 24:20). На первый взгляд, он призывает бесчеловечно калечить преступников, но на самом деле ограничивает возмездие: ты не можешь причинить обидчику большее зло, чем он нанес тебе. Как было бы здорово, если бы в международных отношениях все страны руководствовались этим принципом! Увы, до сих пор за одну угрозу выбить зуб обычно сразу сносят голову— если сил хватит, разумеется. Кстати, еще совсем недавно на площадях цивилизованных стран рвали языки и ноздри, рубили руки— но Ветхий Завет не знает калечащих человека наказаний. Даже бичевание ограничено в нем сорока ударами, чтобы от многих ударов брат твой не был обезображен (Втор 25:3). Вслушаемся: осужденный преступник— это твой брат, достоинство которого ты должен беречь даже при наказании. Мы что, это уже переросли? Еще не доросли, по–моему.

Сам Христос постоянно подчеркивал, что пришел не нарушить, а исполнить Закон. В самом деле, принципиально новое в Новом Завете— весть о чуде боговоплощения, о Христе. А многое из того, что мы обычно относим к Его проповеди, уже прозвучало в Ветхом: и «люби ближнего, как самого себя» (Лев 19:18), и даже обращение к Богу как к Единственному Отцу (Ис 63:16). Просто там эти изречения несколько теряются среди множества подробностей и деталей, а Христос приводит их с особой силой, сжато, выразительно, а главное— подает совершенный пример исполнения этих слов. В столкновениях с книжниками и фарисеями Он отрицает вовсе не Ветхий Завет, а неверное, приземленное его понимание и агрессивное навязывание таких стереотипов всем остальным.

Будьте святы!

Помимо всего прочего, призывы Нового Завета обращены прежде всего к отдельной личности, а Закон Ветхого Завета— к коллективу. «Подставь другую щеку»— это прекрасно и высоко, но это можно исполнить только в отношении себя самого. Государство не вправе подставлять щеки своих сограждан преступникам, оно обязано их наказывать, и в том, как это делать, оно вполне может руководствоваться принципами Ветхого Завета. Именно на нем и основывается множество норм современного права и просто обычаев. Откуда, интересно, взялись наши еженедельные выходные? Никому и в голову не приходило их устраивать, пока не появилась заповедь о субботе.

А для отдельного человека Ветхий Завет— это тот предел, ниже которого нельзя опускаться. Новый Завет ставит очень высокие идеалы, говоря: Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф 5:18). По сути, это значит: станьте подобны Богу! Но и в Ветхом было сказано: Будьте святы, потому что Я свят (Лев 11:45).

Обратим внимание на эту разницу. Евангелие подсказывает нам, что нет предела совершенству, Левит дает достаточно высокое, но выполнимое задание. Ведь святость в Ветхом Завете не есть некая очень высокая ступень личной праведности, но скорее обособленность, непричастность мирскому, избранность для Бога. «Будьте Моим народом!», призывает Бог израильтян и подробно объясняет, как этого достичь.

Именно поэтому очень многие места Ветхого Завета не утратили своей актуальности и сегодня. Псалтирь в православном храме звучит чаще Евангелия, ведь все богослужение буквально пронизано цитатами из псалмов. В самом деле, какая еще книга так полно и многообразно передает напряженный диалог человеческой души с Богом?

Евангелие даёт нам абсолютные ценности, но мало говорит о повседневном. Зато книги Премудрости (например, Притчи) дают множество наставлений для практической жизни. Конечно, многое изменилось в нашем быту с тех пор, как эти слова были написаны, но основные принципы, стоящие за ними, непреложны.

Наконец, именно в Ветхом Завете мы встречаем множество живых образов, близких нашему собственному жизненному опыту. Мы возмущаемся несправедливостью мира вместе с Иовом, мы торжествуем вместе с Давидом, мы плачем с Иеремией и вместе с Исайей ожидаем нового неба и новой земли. Нам есть с кого брать пример и в Ветхом Завете.

Маркион был прав в одном: если выбрасывать на помойку Ветхий Завет, то и от Нового мало что останется. Христос окажется бестелесным призраком вне времени и пространства. Нет, ветхозаветные праотцы и пророки— не просто череда фигур из древней истории, но наша собственная история, которая берет свой исток в седой древности, но сбывается здесь и сейчас. Мы в одной с ними Церкви.

Наречение имени в Библии

Когда у нас родилась вторая дочь, мы долго думали, как ее назвать. Некоторые имена явно не подходили к ее сморщенному младенческому личику, некоторые не нравились нам. Наконец, мы остановились на имени Дарья. «Ура! — закричала ее четырехлетняя сестра, — ей можно будет подарки дарить!» И такой подход к имени— не исключение. Даже в наше сугубо рациональное время многие придают большое значение имени. Существует столько различных списков имен с толкованиями— что означают имена Иван или Антон, Мария или Ангелина, какие черты присущи носителям этих имен! На самом деле серьезный подход к наречению имени очень характерен для традиционных культур. Так, буряты верят, что если, например, назвать слабого мальчика Чингисом (в память о Чингис–хане), его ждет тяжелая судьба, имя может оказаться для него «неподъемным». А если назвать девочку Дарима (это имя происходит от Дары/Тары, одного из божеств буддийского пантеона), то ее жизнь будет протекать скорее в сфере духовной, нежели материальной. Если пожелаешь своему ребенку сытой и спокойной жизни— не давай ему таких имен, говорят буряты…

Мир, полный имен

С древности и до наших дней люди спорят, что такое имена вещей: случайно наклеенные ярлыки или отражение таинственной сущности? Сегодня чаще дают первый ответ, но в древности более естественно звучал второй. Пока элементы мира не названы, мир еще и не сотворен. Вызвать из небытия— только половина дела, вторая половина— дать имя. Вот как описывает это Библия:

«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью» (Быт. 1:4,5).

В библейском рассказе о сотворении мира наречение имени служит последним штрихом, которым Бог завершает Свое творение. С момента сотворения человек тоже включается в этот процесс:

«Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2:19).

Творец в определенном смысле слова уступает здесь человеку Свое право нарекать имя, приобщая его тем самым к Своему творчеству и Своей власти над сотворенным миром.

Что означает имя?

Многие из имен обладают ясным и недвусмысленным значением. Например, Тамара (в Библии— Фамарь)— это финиковая пальма, растение, которое давало людям и изысканную пищу, и строительный материал.

Но далеко не всегда смысл имени раскрывается так просто. Так, имя самого первого человека, Адама, получает в Книге Бытие двойственное объяснение. Собственно, Адам и значит «человек», и это слово обычно связывается со словом «адама» — «почва, земля». Библия говорит:

«…всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла; ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека [адам] для возделания земли [адама]; но пар поднимался с земли и орошал все лице земли. И создал Господь Бог человека [адам] из праха земного [афархаадама]» (Быт 2:5–7).

Таким образом, почва, земля (которую можно считать символом материального мира) оказывается не только материалом, из которого создается человек, но и точкой приложения его творческих усилий, без которых созданный Богом мир не сможет плодоносить.

Часто имя состояло не из одного слова, а из целой фразы. Если разделить на слоги имя Ми–ха–ил, у нас получится древнееврейский вопрос «кто как Бог?» Все семитские народы, кстати, любили имена, оканчивающиеся на–ил или–эль, что означает «Бог».

А как зовут Самого Бога? В Книге Исход Моисей спрашивает Его об этом и получает такой ответ:

«- Я Тот, Кто Я Есть. Так и ответь сынам Израилевым: «Того, Кто послал меня к вам, зовут «Я Есть»".

Действительно, имя выделяет одного человека из толпы других, но Единый Бог не нуждается в этом. Бог заверяет Моисея, что Он реально присутствует в этом мире и в жизни Своего народа, что Он тождествен Себе Самому.

Тем не менее древние евреи знали и имя Бога. Оно звучало очень похоже на выражение «Я Есть», хотя мы сегодня точно не знаем, как именно (самая распространенная реконструкция— Яхве). Дело в том, что имя Божье все же было слишком священным, чтобы употреблять его в повседневной жизни, и его стали заменять словом «Господь». Из еврейского эта традиция перешла и во многие языки мира, включая русский.

Имя как пророчество

Имя может быть не только отражением сущности человека, но и пророчеством о его будущем. Вот как, например, получил свое имя один из патриархов, Иаков. Будучи одним из двух близнецов, из чрева матери он вышел, держась за пятку своего брата. Имя Иаков (Йааков) созвучно слову «упяточил» (йеаков). Казалось бы, это совершенно внешняя, не имеющая значения деталь… Но дальше в Библии описывается, как Иаков занял место первенца вместо своего брата, Исава. И тогда

«… сказал Исав: Не потому ли дано ему имя: Иаков, что он запнул меня [дословно: «упяточил»] уже два раза?»

В дальнейшем Иаков получил новое имя, Израиль, и это имя стало названием проиcшедшего от него народа. Его лингвистическая этимология до сих пор неясна, однако в библейском тексте мы находим то, что современный ученый назовет наивной «народной этимологией». В Книге Бытие рассказывается о борьбе Иакова с таинственным незнакомцем, который под конец поединка дает Иакову новое имя:

«Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль; ибо ты боролся с Богом и людьми и превозмог».

Автор недвусмысленно связывает здесь имя «Израиль» (Йисраэль) с глаголом «сара», «бороться» (для чего современные лингвисты не усматривают надежных оснований), и с существительным «эль», «Бог» (а вот эта связь как раз совершенно бесспорна).

Если первое имя описывает историю отношений Иакова с братом, то во втором в каком–то смысле сокрыта история его отношений с Богом, замысел Которого Иаков постоянно стремится «подправить», присвоив себе первородство и отцовское благословение.

Позднее пророк Осия скажет об Иакове–Израиле, имея в виду оба его имени:

«Еще во чреве матери запинал он брата своего, а возмужав боролся с Богом» (Ос. 12:3).

Как пророчества звучат имена Еммануил и Иисус. В Ветхом Завете Исаия предсказывает грядущее рождение чудесного младенца:

«Дева… родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7:14).

В Новом Завете евангелист Матфей так передает весть, которую ангел возвестил Иосифу:

«…родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус: ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Мф. 1:21).

Евангелист не находил ничего странного в том, что не совпадает звучание имен, ведь совпадает их смысл: Еммануил (по–древнееврейски имману–эль) переводится как «с нами Бог», а Иисус (Йехошуа, или просто Йешуа) означает «Господь спасает». Эти имена гармонично дополняют друг друга и рассказывают людям о том, что за Младенец приходит в мир.

Имя как насмешка?

Итак, имя, с точки зрения Библии, говорит нечто важное о будущем своего обладателя, но о точном смысле пророчества человек порой не догадывается. В Книге Судей мы читаем историю тучного моавитского властителя по имени Еглон, которое происходит от слова «эгель», «телец». Моавитский язык был очень близок к еврейскому (собственно, их можно считать двумя ханаанскими диалектами), так что значение этого имени понималось одинаково и моавитянами, и евреями, но очень по–разному могло выглядеть его конкретное наполнение. Телец— символ мощи и величия, и царю такое имя подходит как нельзя лучше. Но, с другой стороны, раскормленный телец может быть заколот, что на самом деле и происходит, когда к Еглону приходит израильтянин Аод. Не случайно текст так подробно описывает «технологию» заклания:

«Аод вошел к нему; он сидел в прохладной горнице, которая была у него отдельно. И сказал Аод: у меня есть до тебя слово Божие. Елгон встал со стула. Аод простер левую руку свою, и взял меч с правого бедра своего, и вонзил его в чрево его, так что вошла за острием и рукоять, и тук закрыл острие; ибо Аод не вынул меча из чрева его, и он прошел в задние части».

Действительно, «слово Божие» в данном случае и состояло в том, что имя «Телец» получило теперь совершенно новое толкование!

Переименование может выражать и насмешку. Во многих местах Ветхого Завета мы читаем о языческом божестве по имени Веельзевул (на древнееврейском Ваал–зевув, т. е. «властелин мух»). По–видимому, это презрительное прозвище, данное библейским автором предмету поклонения язычников. Сами язычники, вероятно, вместо слова «зевув» («муха») употребляли близкое по звучанию слово, означающее «возвышенное жилище». Действительно, божество куда приличнее называть «владельцем небесного дворца», чем «повелителем мух»! Но для евреев было важно развенчать это божество, и перемена имени оказывалась тут действенным способом.

К сожалению, практически ни один перевод не в состоянии передать этих тонкостей. Самое большее, что мы можем сделать— дать сноску в книге, где будут разъяснены столь необходимые для понимания и столь ускользающие ассоциации…

Ведь к имени в особой мере относится то, что О. Э. Мандельштам сказал о всяком слове в поэзии: «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку. Произнося «солнце», мы совершаем как бы огромное путешествие, к которому настолько привыкли, что едем во сне. Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова. Тогда оно оказывается гораздо длиннее, чем мы думали, и мы припоминаем, что говорить— значит всегда находиться в дороге». Сегодня это чувствуют поэты и дети, но когда–то так думал каждый человек.

Нагие и голые

Всем наверняка памятны две картинки на библейский сюжет: Адам и Ева нагие в райском саду (художники обычно стыдливо прикрывают их фигуры ветками деревьев). И рядом— другая картина: та же пара изгоняется из рая, на этот раз уже в грубых одеждах. Между этими двумя изображениями— история грехопадения первых людей. Но причем тут одежда, ее наличие или отсутствие?

Непостыдная нагота

Однажды две маленькие девочки рассматривали альбомы по искусству. «Они же тут все голые!»— захихикала одна, показывая на картины великих мастеров. «Это ты будешь голая, если разденешься, — рассудительно ответила ей подруга, — а они обнаженные!» Мне не известно точно, на какие картины или скульптуры смотрели эти девочки— может быть, как раз на изображения Адама и Евы. Но вторая девочка очень точно уловила суть дела: бывает непостыдная нагота, которая свидетельствует о красоте человеческого тела, именно ее и воспевали художники всех времен и народов. А бывает состояние униженного, беззащитного, опозоренного человека, которое мы и называем словом «голый». Даже если один человек застал другого без одежды совершенно случайно, если он немедленно вышел или зажмурился— оба все равно будут воспринимать это происшествие как что–то очень стыдное, порой даже разрушительное для их отношений.

Понятие «одетости», конечно, различается в разных культурах и даже в разных ситуациях внутри одной культуры. Где–то требуется сложный костюм из множества предметов, оставляющий открытыми только кисти рук и лицо (а иногда и они скрываются), где–то гостей можно встречать в узенькой набедренной повязке и бусах. Но представление об одежде, отсутствие которой означает позор, свойственно почти всему человечеству, и призывы принципиальных нудистов отказаться отстереотипов и раскрепоститься, принимаются очень немногими.

Так проявляетсяродовая память человечества о том, что случилось в эдемском саду. Разумеется, поэтический язык первых глав книги Бытия, где описывается эта история, в высшей степени метафоричен, , поэтому нам трудно бывает понять, какая именно реальность скрывается за тем или иным словом, образом, описанием. Но, с другой стороны, общие идеи Библия излагает вполне ясно.

Итак, об Адаме и Еве после сотворения говорится: и были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились (Быт 2:25). Здесь употреблено еврейское слово עָרוֹם (аром), которое обычно обозначает непостыдную наготу. В таком виде рождаются младенцы (Иов 1:21 и Еккл 5:14), в таком виде могли находиться даже пророки, возвещавшие некую важную весть (Ис 20:2–4). Сравнение с младенцами особенно важно для нас: маленький ребенок не знает стеснения, потому что ему нечего скрывать, особенно перед своей матерью. В радости или горе он бежит прежде всего к ней, чтобы поделиться любовью или получить утешение. Он легко и естественно может быть в ее присутствии самим собой, и ему нет никакой нужды что–то прятать.

Такими были перед Богом и Адам с Евой, и друг от друга им было нечего скрывать. И теперь только иногда возвращается к нам тень этого состояния непостыдной наготы— между людьми, которые бесконечно любят и доверяют друг другу…

«И открылись глаза»

А что произошло дальше? Эту историю помнят практически все: змей уговорил Еву сорвать запретный плод, а Ева поделилась им с Адамом. В змее обычно видят сатану— падшего ангела, который сознательно выбрал борьбу против Бога, и постарался привлечь на свою сторону первых людей, заставив их нарушить один–единственный запрет и тем самым начать жить по своей, а не по Божьей воле.

Но здесь от нашего внимания ускользает еще одна важная деталь, если мы только не читаем книгу Бытия на языке оригинала— древнееврейском. Там ничего не говорится о змее как о сатане, но ему дана довольно странная характеристика: змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог (Быт 3:1). И больше о нем не сказано ничего. При чем здесь эта хитрость? Дело в том, что на еврейском языке слово «хитрый» произносится и пишется почти так же, как и «нагой»: עָרוּם (арум).

Что предложил змей Еве? Пойти на определенную хитрость. Он сказал, что Бог запретил людям вкушать плоды с древа познания добра и зла, потому что, вкусив их, они сами стали бы богами. И Ева, как мы теперь знаем, согласилась со змеем, а потом убедила и Адама. Они вкусили плодов с древа познания добра и зла.

И вот теперь новое знание действительно пришло к Адаму и Еве. Но узнали они совсем не то, что собирались: и открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания (Быт 3:7). Наш Синодальный перевод никак не отмечает эту разницу, но в оригинале здесь стоит другое слово, чем в рассказе о непостыдной наготе. Здесь стоит слово עֵירֹם (эйром). Это не «нагой», а именно что «позорно голый»: так выглядят угнанные в рабство пленники (Втор 28:48) или женщины, с которых насильно срывают одежду (Езек 16:39). Невинная нагота младенчества сменилась мучительной неодетостью подростка, который сам стесняется собственного тела и старательно прячет его от других.

По сути дела, это история о том, как невинно–нагие (аром) люди захотели стать хитрыми (арум), а в результате обнаружили, что они голые (эйром).

«Кто сказал тебе, что ты наг?»

Что же произошло дальше? И воззвал Господь Бог к Адаму, и сказал ему: «Где ты?» Он сказал: «Голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся». И сказал Господь Бог: «Кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» (Быт 3:9–11)

Основной смысл этого разговора вполне понятен: Бог не сразу осуждает людей, он оставляет им возможность для раскаяния и даже Сам подталкивает их к этому, как и разумный родитель не торопится наказать непослушного ребенка. Любое непослушание поправимо, если есть главное— доверие, если есть желание совместно найти выход из сложной ситуации.

Но почему такое важное место отведено в этом диалоге наготе? Ведь совсем не она была главной в истории о грехопадении. Видимо, потому, что вся эта история построена вокруг противопоставления двух состояний наготы: первой, невинной, когда человеку нечего скрывать от Бога и от другого человека, и второй, мучительной и постыдной, которая заставляет прятаться и оправдываться. Ее осознание не появляется само, кто–то или что–то должно сказать об этом человеку— и «глаза открывает» ему не столько сам плод, сколько сознание того, что единственная заповедь Бога нарушена и теперь человеку есть, что от Него скрывать.

Особенно хорошо становится это видно, если посмотреть, как развивается далее диалог Бога и людей. На вопрос, не ели ли он плодов запретного дерева, Адам отвечает: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел». И сказал Господь Бог жене: «Что ты это сделала?» Жена сказала: «Змей обольстил меня, и я ела». (Быт 3:12–13). Словом, виноват кто угодно, но только не я: змей, жена, или даже Сам Бог, который дал мне эту жену. Человек, совершивший грех, не может больше выходить навстречу Богу радостно и открыто, он прячется за других людей, чужие слова, поступки и обстоятельства жизни, как прячет он свое тело за одеждой. Вместо правды приходят оправдания.

Собственно, вся остальная Библия— рассказ о том, как трудно и мучительно возвращалось человечество от этих оправданий к утраченной правде, как заново училось оно «наготе перед Богом», когда ты не пытаешься кого–то из себя изобразить, а остаешься в Его присутствии тем, кто ты на самом деле есть. Этим, кстати, объясняется в Библии очень многое. Например, когда мы читаем в Псалтири проклятия в адрес врагов или хвалу в свой собственный адрес, нам кажется это чем–то неприличным: воспитанные люди так не говорят. Но это пример той самой наготы перед Богом, когда человекискренне говорит Ему, что чувствует и чего желает. Да, перед другими людьми мы не можем и не должны настолько раскрываться, потому и придумывают люди одежду приличия и вежливости, но даже самый роскошный наряд ничего не скроет от глаз Бога.

Можно только надеяться, что в Царствии Небесном у преображенных, изменившихся людей уже не будет повода стыдиться Бога и друг друга. Английский писатель К.С. Льюис в своей замечательной книге «Расторжение брака», описывая обитателей рая (или, точнее, преддверия рая) образно говорил об этом так: «Одни былиодеты,другиеобнажены,нообнаженныебылинарядны,а одежды не скрывалипрекрасныхочертанийтела». Хочется верить, что это действительно возможно, и что первый шаг к этой нарядной наготе мы делаем у крещенской купели— когда не просто снимаем с себя одежду, а обращаемся к Богу с доверчивостью младенца, которому ничего не надо скрывать.

Отчего так мелочен Ветхий Завет?

Открывая Библию, человек ждет прежде всего великих откровений. Но если он читает Ветхий Завет, его обычно поражает обилие мелочных предписаний: ешь мясо только тех животных, у которых раздвоенные копыта и которые жуют при этом жвачку. К чему все это? Неужели Богу есть дело до того, какое мясо едят люди? А к чему эти бесконечные ритуальные подробности: как Ему приносить разные жертвы? Разве это главное в религии?

Еще до Закона

Безусловно, главное в религии Ветхого Завета вовсе не это, и в самом Ветхом Завете подобные предписания тоже стоят на достаточно скромном месте. Сначала он повествует о сотворении мира, о грехопадении человека, о Всемирном потопе, о праотцах израильского народа. Повеления, которые Господь давал этим людям, были предельно краткими. Например, в девятой главе рассказано, как Господь заключал Завет с Ноем после потопа (еще прежде Авраама и Моисея). Он долго и подробно говорил о Своих благословениях Ною и его потомкам, а что касается запретов, то их дано только два: на убийство человека и на вкушение мяса с кровью. И это все! Что нельзя убивать— с этим мы все, пожалуй, согласимся, а что касается запрета на употребление крови в пищу, то он совсем не тяжел, если это единственное налагаемое на человека ограничение. У него есть и объяснение: кровь как носитель жизни принадлежит только Богу.

Кстати, запрет есть кровь был подтвержден— единственный из всех ритуальных ограничений Ветхого Завета— и на Иерусалимском соборе апостолов (см. Деян. 15:23–29), именно потому, что восходит он еще к временам до Закона.

Далее Ветхий Завет рассказывает историю праотцев— Авраама, Исаака, Иакова. Жизнь каждого из них— это история их отношений с Богом, подчас непростых. Но в этой истории мы не видим детального Закона: абсолютная преданность Авраама Господу не требовала от него ни отдельных пищевых ограничений, ни особых ритуалов, кроме одного: ему и его потомкам Господь велел совершать обрезание. В остальном Авраам поступал так, как считал нужным (и не всегда безупречно— например, выдавал свою жену за сестру, так что ее чуть не взяли в гарем египетского царя), и Господь не ставил ему особых формальных рамок. Не видим мы детальных предписаний и в истории его потомков Исаака и Иакова.

И даже Исход израильтян из Египта совершился еще прежде дарования Закона: Господь установил только правила празднования Пасхи, которая, собственно, и была Исходом. Все это ясно показывает относительность Закона: он вовсе не является обязательной формой отношений человека с Богом, и даже великие праведники вполне могли, оказывается, жить без него (впоследствии об этом будет подробно рассуждать апостол Павел).

Но когда толпа беглых рабов избавилась от своих преследователей, когда она должна была стать единым народом, более того— народом Господним, когда она направилась в Землю обетованную, — Господь даровал ей Закон. В нем были Десять заповедей и множество важнейших предписаний из области нравственности и духовной жизни, и в нем же были перечни запретной пищи, запретных поступков, множество подробностей ритуала… Зачем?

Условия выживания

Одно из определений понятия «культура»— система запретов. Конечно, это слишком упрощенно, но на самом деле знакомство любого из нас с нашей культурой начиналось с многочисленных «не»: не тяни этого в рот, не лезь туда, не трогай это. Эти запреты порой казались нам непонятными и обидными: почему нельзя вместо обеда есть одни конфеты? Они же намного вкуснее каши! Почему нельзя идти вместо школы в кино?

Конечно, наше воспитание состояло не из одних запретов, в нем было много предписаний, зачастую совершенно ритуального характера: всегда говори «здравствуйте» и «спасибо», спрашивай разрешения. Многие из этих повседневных ритуалов совершенно формальны: говоря «извините», например, в вагоне метро, мы обычно не чувствуем за собой никакой вины. Но с помощью формальных действий мы показываем, что считаемся с окружающими.

То же самое мы видим и в жизни общества. Возьмем правила дорожного движения: их польза очевидна всем, их грубое нарушение нередко приводит к смертям и увечьям. Но если рассуждать отвлеченно, то почему это проезжать можно на зеленый свет, а не на красный— что такого особенного в зеленом? Почему мы ездим по правой стороне дороги?

Некоторые из этих правил можно отчасти объяснить. Так, красный цвет заметен лучше зеленого, поэтому он запрещающий. Большинство людей правши, так что руль в машинах лучше располагать слева, чтобы скорости переключать приходилось правой рукой. Но все равно эти правила зависят в основном от условностей, и большинству из них невозможно найти рациональное объяснение.

Точно так же и с предписаниями Ветхого Завета. Запрет есть свинину можно объяснить тем, что именно свиное мясо в жарком климате быстро портится, а свиньи куда чаще овец или коров служат разносчиками опасных для человека инфекций и паразитов. Предписание из всего, что плавает в море и реках, есть только рыбу с плавниками и чешуей, а из всех насекомых только саранчу, отчасти объясняется тем, что среди прочих морепродуктов и насекомых есть немало ядовитых, и, если люди в них не очень разбираются, проще запретить все сразу. Но все равно остается множество непонятных для нас, да и для древних людей, запретов. Почему, например, нельзя смешивать в одной ткани шерсть и лен?

Мир древних людей сильно отличался от нашего. Вместо нынешней научной картины мира у них была своя, не менее сложная, но организованная по–иному. В этом мире действовало множество своих правил, лишь отчасти объяснимых рационально. И сегодня, когда христианские проповедники приходят к племенам, живущим первобытным строем, один из первых вопросов, которые им задают, звучит так: мы приняли вашу религию, так что нам теперь можно есть, что носить и вообще какие ограничения необходимо соблюдать?

Мир— это сложная система, и, чтобы выжить в нем, нужно знать все предписания, запреты. Нам их дают наука (мойте руки), культура (пишите И после Ж и Ш), право (переходите на зеленый свет) или этикет (говорите «спасибо»); человек древности искал их в основном у своей религии.

Точно так же мы, впервые садясь за руль автомобиля, первым делом должны удостовериться, что рядом сидит инструктор, у которого есть своя педаль тормоза. Кто водит машину, помнит это трепетное чувство, когда впервые едешь по городу сам и опасаешься буквально всего— привычка и автоматизм приходят позже. А пока приходится напоминать себе самому о каждом мелком правиле, и как жаль, что на соседнем сиденье уже нет инструктора с его занудными замечаниями!

Что за этим стоит?

Но в чем же смысл этих правил? Просто в том, чтобы успокоить первобытного дикаря: если не будешь есть свинину и носить одежду, сотканную из шерсти и льна, и вовремя принесешь все положенные жертвы, то все у тебя будет в порядке? Ветхозаветные пророки, кстати, нередко обличали такое магическое отношение к ритуалу: «…благочестие ваше, как утренний туман и как роса, скоро исчезающая… Ибо Я милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжении» (Ос. 6: 4–6).

Конечно же, во всех предписаниях Закона есть определенный смысл. Самые главные из них определяют отношения людей с Богом и друг с другом. К первой группе относятся все эти бесчисленные ритуальные правила, например: «Если же все общество Израилево согрешит по ошибке и скрыто будет дело от глаз собрания, и сделает что–нибудь против заповедей Господних, чего не надлежало делать, и будет виновно, то, когда узнан будет грех, которым они согрешили, пусть от всего общества представят они из крупного скота тельца в жертву за грех и приведут его пред скинию собрания; и возложат старейшины общества руки свои на голову тельца пред Господом и заколют тельца пред Господом» (Лев. 4: 13–15, далее следуют детальные указания, как поступить с кровью и тушей тельца).

Мы узнаем отсюда, что грех, оказывается, может совершить не только отдельный человек, но и целый народ и что этот грех точно так же требует покаяния и прощения. Но народ должен прежде всего понять, в чем этот грех состоит, и пусть его старейшины, возлагая руки на голову жертвенного животного, тем самым ясно признают, что на самом деле достойны смерти они, а не телец— именно в этом состоял смысл подобного жеста. Далее описываются такие же символические детали: кровь животного приносится Господу в знак признания, что грех совершен именно против Него, а туша тельца, как бы оскверненная этим грехом, сжигается за пределами стана, в котором живут израильтяне.

Какая глубокая и насыщенная смыслами символика! Следы подобных обрядов видны и в нашей современности, когда, скажем, новоизбранный президент возлагает руку на Конституцию и клянется «пред всем обществом» соблюдать ее положения. В древности ритуалов было меньше, но они были более насыщенными, их регламентация была более детальной. Можно ли было без этих деталей обойтись? В эпоху, когда не было средств массовой информации, разносящих любую деталь по всему свету, — едва ли. Мы постоянно читаем в Ветхом Завете, как «размывалось» почитание Единого Бога, как привносились в него чуждые элементы. Единство ритуала напоминало о единстве веры, о недопустимости ситуации, когда каждый чтит Бога по–своему… или, точнее, каждый чтит собственного бога. 23–я глава 2–й книги Царств описывает, как была прочитана перед всем народом книга Закона, найденная незадолго до этого при ремонте Храма (значит, о ней просто на время забыли?), — и само это чтение привело к всенародному покаянию. Народ понял, чего ждет от него Господь и как далека его жизнь от этого идеала.

Вторая группа правил— об отношениях людей между собой. В том обществе не было ни прокуратуры, ни милиции, ни уголовного кодекса, ни тюрем. Правосудие вершили либо община, либо царь, а мы знаем, как бывает скора на расправу людская толпа и как легко правитель становится тираном. Наказанием за убийство была смерть, причем осуществляли приговор родственники убитого. А как быть, если смерть произошла вследствие несчастного случая или по неосторожности? 35–я глава книги Чисел детально регламентирует такие случаи: человек, невольно ставший причиной смерти другого человека, должен отправиться в один из специально назначенных для этой цели «городов убежища» и изложить тамошнему сообществу свое дело. Если будет найдено, что он «не был врагом его и не желал зла» погибшему, а все произошло случайно, ему будет предоставлено право жить в этом городе, где мстители не могут его убить. Оговаривается даже срок такого изгнанничества: до смерти первосвященника, потом наступает амнистия.

И тут же мы видим дополнение, как быть в остальных случаях: «Если кто убьет человека, то убийцу должно убить по словам свидетелей; но одного свидетеля недостаточно, чтобы осудить на смерть» (Числ. 35: 30). Мелочны ли эти правила, если по ним решались уголовные дела об убийстве? Думаю, что нет. Здесь предписана процедура, здесь устанавливается и четкая система ценностей: убийство карается не штрафом и не заключением, а только казнью, как самое тяжкое преступление против личности, но в то же время смерть, причиненная по неосторожности, не должна рассматриваться как убийство.

Третья группа правил— те самые мелочные законы, вроде «поля твоего не засевай двумя родами семян; в одежду из разнородных нитей, из шерсти и льна, не одевайся» (Лев. 19: 19). Наши ткани часто содержат разнородные нити, и что же в том дурного? Но это правило, как и некоторые другие, задает некий глобальный принцип: не стоит смешивать понятия. В мироздании есть определенная структура, и она должна оставаться неприкосновенной: не только добро нельзя смешивать со злом, но и шерсть со льном, а пшеницу с ячменем. Это, разумеется, мелочь, но она напоминает о вполне определенных принципах.

Следуя правилу «сделай себе кисточки на четырех углах покрывала твоего» (Втор. 22: 12), ортодоксальные иудеи и сегодня носят одежду с кисточками, в которых общим счетом 613 нитей— по числу заповедей Писания. Нити ежедневно напоминают им об этих заповедях и о стоящих за ними принципах. Кстати, много ли это— 613 правил? Мы с вами, все без исключения, живем по Конституции, Гражданскому кодексу, Уголовному кодексу, Налоговому кодексу, по тем же Правилам дорожного движения— в них содержатся многие тысячи статей, параграфов и разделов. А сколько в нашей жизни бывает разных законов, наставлений и инструкций— и попробуй что–нибудь нарушить! Можно позавидовать древним израильтянам: всего 613 заповедей на все случаи жизни.

Христиане не носят кисточек, они вообще не считают для себя исполнение всех требований Закона обязательным, следуя решению вышеупомянутого Апостольского собора. Вопрос об отношении к Закону не был для апостолов простым, и это тема для отдельного разговора, но в целом было принято такое решение: жертвенная смерть Иисуса Христа освободила нас от необходимости соблюдать все ритуальные предписания. Нет более необходимости в кровавых жертвах, а если лишается смысла центральная часть Закона, то и второстепенные, вроде запрета на свинину или ткань из разных волокон, уже не имеют силы.

Но общие принципы, стоящие за положениями Закона, никак не утратили своей силы и для христиан. Отчасти они нашли свое выражение в разных обрядах и правилах Церкви (без них не обходится ни одна ветвь христианства), хотя эти внешние формы сегодня не имеют уже такого абсолютного значения, как во времена Ветхого Завета. Но наша вера, как и наша любовь или наша надежда, всегда нуждается в каких–то внешних формах. Мы дарим любимым людям цветы и поздравляем их с днем рождения потому, что так принято выражать свою любовь в нашей культуре. Вот и ветхозаветные правила— это способы выразить свою любовь к Богу и к людям. Можно выражать ее и без цветов или правил, разумеется.

Но с ними все–таки проще.

Зачем приносят жертвы?

Зачем в Библии описывают всякие жертвы? В примитивном древнем язычестве, конечно, люди думали, что к божеству или духу, как к начальнику, без подарка–взятки обращаться неудобно. Но почему жертв требовал и Единый Бог, Которому и так принадлежит вся вселенная? И почему, наконец, смерть Христа на кресте описывается как жертва особого рода— кто, кому и зачем ее принес?

Жертва как необходимость

Многие, наверное, помнят странный фильм Андрея Тарковского (может быть, самый странный из всех его фильмов)— «Жертвоприношение». Живет себе обычная западная семья, довольно состоятельная, У нее отличный дом в красивом месте. Правда, мальчик в этой семье почему–то не говорит— то ли он немой, то ли страдает аутизмом. Да и все остальные не слишком любят и понимают друг друга. Но это вовсе не мешает им радоваться жизни, что–то праздновать в погожий летний день. И вдруг посуда на столе начинает дрожать от гула пролетающих самолетов, по телевизору граждан призывают сохранять спокойствие, и все понимают, что сбывается страшный сон тех лет: сейчас начнется ядерная война, в которой не будет ни победителей, ни уцелевших. Перед этой угрозой все теряет смысл. Но остается надежда: может быть, еще обойдется? И тогда главный герой бормочет что–то невразумительное, что даже нельзя назвать молитвой. Это просто стон человека, который мечтает, чтобы страшный сон все же остался сном, и наутро жизнь вернулась бы к своему обычному течению. Если бы это было возможно! Он засыпает… и его желание исполняется. На следующее утро мир восстановлен, никто и не вспоминает о произошедшем. И тогда герой поджигает собственный дом. Его увозят в психушку, его родные и близкие продолжают радоваться жизни. И вдруг его маленький сын обретает дар речи.

В этом фильме не сказано ни слова о Боге или о религии. С точки зрения христианства, многое в нем спорно. Но в нем показан древнейший смысл жертвы— человек, которому было дано все, может отплатить только одним: отдать все, целиком и полностью, расстаться с привычным уютом, пожертвовать своим достоинством и достатком, ничего не оставив про запас. А ведь, если задуматься, каждое наше утро подобно утру жертвоприношения из этого фильма, ведь если не ядерная война, то, по крайней мере, наша собственная смерть— недвусмысленная и ежедневная возможность.

И еще одна вещь удивительно точно показана в этом фильме. Жертва, даже на первый взгляд бессмысленная, парадоксальным образом все же преображает мир: пусть никто из родных не понял главного героя, но самый дорогой для него человек, его сын, наконец обрел дал речи.

Жертва как пир

Вернемся к древнему Израилю. Его религия была на удивление простой. Другие народы древности, например, вавилоняне или египтяне, знали сложные ритуалы и запутанные обряды, и жрецы хранили таинства от глаз непосвященных. У израильтян же был просто огромный шатер (пока они были кочевниками) или огромный каменный дом (когда перешли к оседлому образу жизни)— символическое место обитания Бога среди Его народа. И в благодарность за все, что Он давал им, они отдавали Ему то, чем обладали сами— строили Ему жилище из самых лучших материалов, приносили лучшее мясо, хлеб, вино и масло. Ничего особенного, таинственного или непонятного: в святилище было все то же, что и в обычном доме, только несравненно роскошнее и обильнее. Два раза в сутки, утром и вечером, на жертвенник отправлялся годовалый барашек, словно израильтяне приглашали Господа к собственной трапезе.

Впрочем, это не совсем так: приглашающей стороной были не люди, а сам Господь. Ведь это Он дал Моисею подробные указания— что, как и когда можно приносить в жертву. В отношениях Бога и человека все определяет Бог, а не человек, которому только кажется, что своими ритуальными действиями он побуждает Бога оказать необходимую помощь. На самом деле Бог изначально подает человеку все, что ему действительно нужно, а человек может только выражать свою благодарность, жертвуя Богу первые и лучшие плоды.

Этот принцип строго выдерживается в Ветхом Завете. Богу принадлежат первенцы от всякого чистого скота, Ему же приносятся первые плоды нового урожая. Даже мальчики–первенцы считались принадлежащими Ему, и родители выкупали их, принося в храм определенную плату.

Впрочем, человек мог совершить жертвоприношение и по собственной воле. В благодарность за какое–то особое событие в своей жизни, или просто для того, чтобы выразить свою преданность Богу, он мог принести жертву всесожжения— когда животное сжигалось на жертвеннике полностью, без остатка. Конечно, всякий раз сжигать все, что у тебя есть, как в фильме Тарковского, было бы довольно глупо, но лучший (обязательно лучший!) баран из стада символизировал: человек предает в руки Бога себя самого и все, чем он владеет на земле.

Другой вид добровольной жертвы— мирная жертва (это не совсем удачный термин, в новых переводах встречается другой: пиршественная жертва). По сути дела, это совместный пир, когда некоторая часть жертвенного животного сжигалась как «доля Бога», а остальное мясо шло на угощение всех собравшихся. Ведь из того, что приносилось в скинию или храм, далеко не все уничтожалось на жертвеннике: что–то шло на пропитание священников, у которых не было иного дохода, а часть мяса (в случае пиршественной жертвы) возвращалась жертвователю, но и она считалась священной— ее нельзя было выбрасывать или отдавать «нечистому» человеку (например, язычнику).

Совместная трапеза у всех народов древности означала заключение союза. Рассказывают историю времен гражданской войны в Средней Азии: однажды учительница заблудилась и случайно вышла к лагерю басмачей. Понимая, какая опасность грозит ей, представительнице советской власти, если ее опознают, женщина просто тихонько подошла и присела к ближайшему костру. Какой–то незнакомый бородач протянул ей кусок лепешки, и с этого момента она стала неприкосновенна— ведь эти люди преломили с ней хлеб.

Точно так же заключался в свое время и договор, Завет между Богом и людьми— совершалось жертвоприношение, и кровью жертвенных животных окроплялся и алтарь Господа, и весь стоявший перед ним народ. Они становились как бы сотрапезниками, и забыть об этом— означало совершить предательство.

Жертва за грех

Но был и другой важный аспект ветхозаветных жертвоприношений. И прежде чем перейти к нему, вспомним еще об одном недоумении, которое часто возникает у современных людей. Ну хорошо, говорят они, преданность Богу— это все замечательно, но в чем виновато несчастное животное? Зачем его резать? Не лучше ли, как делают индуисты и буддисты, приносить своим божествам фрукты и цветы? Неужели нужно было обязательно проливать кровь?

Да, было нужно. Как сказано выше, в жертву приносили и первые плоды, и муку, и масло, но главной жертвой всегда оставался непорочный (без малейшего изъяна) барашек, козленок или целый бык. История о Каине и Авеле показывает, что так пожелал сам Господь: Он принял кровавую жертву от Авеля, но отверг плодовое приношение Каина.

Дело в том, что всякий человек грешен, и жертва призвана преодолеть пропасть между греховным человеком и святым Богом. Пока Адам и Ева находились в раю, у них не было нужды в жертвоприношениях— они общались с Богом напрямую. Но после изгнания из рая все стало иначе. Даже сама скиния, сам храм— материальный символ божественной святости на земле— нуждались в ежегодных очищениях. И весь народ участвовал в ежегодном скорбном торжестве— Дне Умилостивления— когда приносились жертвы за грехи всего народа, и козел отпущения (которого вовсе ни в чем не обвиняли, а просто прогоняли в пустыню) словно бы уносил прочь эти грехи. Но главным средством очищения от греха становилась кровавая жертва. Иудеи до сих пор отмечают этот день под названием Йом Кипур.

Были и особые случаи, когда отдельные люди должны были приносить жертву повинности или жертву за грех— если они преступили заповеди или просто оказались ритуально нечистыми, только такая жертва могла вернуть им состояние чистоты. Почему?

Смерть— наказание за грех. Или его естественное следствие— кому как привычнее это называть. Еще в Эдемском саду Адаму и Еве было сказано, что нарушение заповеди станет причиной их смерти (до этого они не должны были умирать). И жертвенное животное становилось своего рода выкупом, заменой. Перед тем, как его закалывали, возлагал на него руки человек и тем самым как бы говорил: «Я достоин смерти за свои грехи и признаю это, я не могу приблизиться к Тебе, но, Господи, вместо своей крови я приношу кровь этого барашка и прошу у Тебя прощения». Вот почему искупительная жертва обязательно должна была быть кровавой.

Израильтяне вообще считали кровь носителем жизни (собственно, так оно и есть) и потому почитали священной. Никакую кровь нельзя было употреблять в пищу, ее следовало обязательно выливать на землю. Что же до страданий невинных животных, то в те времена таким вопросом просто не задавались.. Ели мясо, делали из шкур и кожи одежду и предметы быта и не задумывались о философии вегетарианства. Собственно, большинство людей и сейчас живут так.

Жертвоприношение сына

Некоторые страницы Ветхого Завета останутся для нас непонятными, если вырвать их из контекста религиозных представлений других древних народов. Зачем, например, Господь потребовал от Авраама принести в жертву его единственного сына Исаака? Да, конечно, это было всего лишь испытание, Господь остановил занесенную руку Авраама, но все равно— зачем?

Человеческие жертвоприношения были хорошо известны в древности. Чтобы получить от богов что–то особо ценное и нужное, им следовало отдать самое дорогое— а что может быть дороже человеческой жизни? Практически все язычники время от времени резали на алтарях пленников или рабов, а некоторые (например, инки) посылали на заклание знатных и красивых юношей, которые шли на смерть добровольно, окруженные почетом. Наконец, самая дорогая жертва— это собственные дети, особенно мальчики–первенцы, которые должны унаследовать имя и титул отца. Религия ханаанеев и других народов, населявших Палестину до израильтян, одобряла такие жертвы (это к вопросу о том, за какие именно грехи Бог впоследствии обрек эти народы на полное уничтожение).

Возможно, рассказ об Аврааме и Исааке был призван объяснить, почему израильтяне категорически отказались от такой практики. Дело вовсе не в том, что они были слишком изнежены или недостаточно уважали своего Бога— Бог Сам отверг человеческое жертвоприношение.

Есть, впрочем, в Библии еще один рассказ— о неосторожном судье (т. е. правителе) Иеффае, который в благодарность за дарованную Богом победу над врагами обещал принести Ему в жертву первое, что выйдет из ворот его дома. Первой навстречу отцу выбежала радостная дочь… Иеффай исполнил свой обет, хотя мог этого и не делать. Что ж, во все времена были люди, слишком буквально следовавшие собственной религии.

Библия тем самым показывает нам: единственный сын и в самом деле— наивысшая из всех возможных жертв, но от человека она не требуется.

Жертва как Новый Завет

Зато такая жертва приносится Самим Богом. Те, кто думают, что самое главное в Новом Завете— учение Христа или его нравственный пример, ошибаются. Вовсе нет! Большая часть того, чему Он учил, уже была в Ветхом Завете. И хотя в Евангелии все это изложено более ясно и связно, уникальность его вовсе не в проповедях и притчах. В конце концов, другие духовные учителя человечества тоже оставили множество прекрасных наставлений и изречений.

Неповторим в Евангелии Сам Христос— воплощенный Сын Божий, и, прежде всего— Его смерть и воскресение. Его жертва, принесенная за грехи всего мира. Это понимал и Иоанн Креститель, когда, обращаясь к своим ученикам, сказал о Нем: «вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира». Мог бы сказать: вот великий праведник, пророк и учитель, и был бы совершенно прав, но он с самого начала предупредил о самом главном.

Что же это была за жертва? Кровь животного проливалась во искупление грехов одного человека, группы людей, пусть даже целого народа, но все равно это было очищение временное и частичное. Полностью смыть грехи всего человечества, все, какие только совершались и еще совершатся, могла только совершенная жертва, кровь единственного Безгрешного— Сына Божьего. И тогда уже неважно, велик или мал этот грех, ведь дело уже совсем не в нем, а в совершенной и безгрешной жертве. Когда знаменатель дроби стремится к нулю, ее значение стремится к бесконечности; так и здесь «ноль греха в знаменателе» дает бесконечное, полное прощение.

Такое представление христиан о жертве на Голгофе вызывало и вызывает немало вопросов и даже споров. Во–первых, почему, если Бог пожелал простить людей, Он не мог сделать этого просто так? Разумеется, мог. Но что это было бы за прощение? Попустительство, амнистия всем подряд— и тем, кто раскаялся, и тем, кто задумывает новые преступления. Но грех— это действительно серьезно. Это как горная лавина, вызванная неосторожно брошенным камнем. Бог принял эту лавину на Себя, закрыл от нее человека. Но Он не пожелал просто взять и отменить лавину, сделать недействительной причинно–следственную связь. Ведь и Христос ничего не предпринимал специально, чтобы взойти на крест— но мир, порабощенный греху, сам вытолкнул Его как нечто чужеродное, как вода выталкивает надутый воздухом мяч. Подлинное, настоящее добро в падшем мире не может привести никуда, кроме Голгофы, но отныне всякий восходящий на нее видит, что он там не один— Христос пришел туда первым и взял все самое тяжкое и страшное на Себя.

Еще много спорят о формулировках: кто, кому и за кого принес эту жертву? Пожалуй, правильным будет такой ответ: Бог и человек Иисус Христос принес в жертву Отцу Самого Себя за каждого человека, в том числе и за нас с вами. От нас теперь зависит— принять или отвергнуть спасительные плоды этой Жертвы.

Не случайно с крестной смертью связано главное таинство христианства— Евхаристия. Накануне распятия Христос собрал учеников на Тайную вечерю и за трапезой заключил с ними Новый Завет. Так соединились два главных смысла жертвоприношения: совместное пиршество Бога с людьми и искупление человеческих грехов. Сегодня всякий раз, когда христиане совершают Евхаристию, они приносят бескровную жертву, присоединяясь к тому, что происходило две тысячи лет назад за пасхальным столом в Палестине.

«Кровь Его на нас и на детях наших»— кричала обезумевшая толпа во дворе Понтия Пилата. Задумаемся вот о чем: это же Кровь Завета! Точно так же, как Моисей при заключении Ветхого Завета кропил народ кровью жертвенного агнца (барашка), так и теперь кровь Агнца, берущего на себя грехи всего мира— Христа— окропила и всех, кто стоял на этой площади, и вообще всех людей в этом мире.

Ветхозаветные жертвы, временные и частичные, постепенно готовили израильский народ, а через него и все человечество, к этой удивительной тайне, заранее раскрывая ее смысл, предвещая неизбежность Креста и непобедимую силу Воскресения. И уже одно это придает им больше смысла, чем всем другим обрядам и таинствам всех религий и духовных традиций, какими бы прекрасными они нам ни казались.

Авраам, Сара, Исаак: у истоков нашей веры

Три мировых религии, основанные навере вЕдиного Бога Творца— иудаизм, христианство иислам, — называют иногда «авраамическими». Действительно, все три так или иначе ведут отсчёт именно отАвраама (мусульмане называют его Ибрагимом). Судя поБиблии, идоАвраама были люди, которые верили вЕдиного Бога Творца идаже заключали сним завет, как, например, Ной. НосАвраамом связано нечто особенное: начиная снего, избранничество переходит отодного поколения кдругому. Так возникает вистории непросто новая религия, нонечто гораздо более важное— народ Божий.

Около четырёх тысяч лет назад вгороде Уре, одном изцентров великой месопотамской цивилизации, жил человек поимени Аврам сосвоей женой Сарой. Мынезнаем, чем отличались они отвсех остальных, нослучилось так, что извсех людей той эпохи только Аврам услышал Божий призыв. Впрочем, могло быть итак, что слышали его идругие, нолишь онодин ответил нанего итем самым навсегда вошёл висторию человечества. Этот призыв прозвучал так: «Выйди изземли твоей, отродства твоего ииздома отца твоего ииди вземлю, которую Яукажу тебе; иЯпроизведу оттебя великий народ, иблагословлю тебя, ивозвеличу имя твоё. Яблагословлю благословляющих тебя, излословящих тебя прокляну; иблагословятся втебе все племена земные».

Авраму суждено было стать предком даже двух великих народов: отего сына Измаила ведут своё происхождение арабы, аотдругого сына, Исаака, — евреи. Ноэтого мало: Бог обещал, что онстанет источником благословения для всего человечества, даже для тех народов, которые отнего непроисходят. Поэтому ихристиане сегодня считают себя духовными потомками этого человека, изкакогобы народа они нипроисходили. Вэтом важнейшая особенность Ветхого Завета: онрассказывает нам историю одного избранного Богом народа (иАвраам упоминается, прежде всего, как прародитель этого народа), ноэта история— лишь стержень, накоторый нанизаны судьбы всего человечества.

Наверное, для того, чтобы войти висторию, иногда бывает нужно изнеё выйти— отказаться отпривычного образа жизни, родных иблизких, идаже отзначительной части того, что люди называют наследием предков. Аостанься Аврам сСарой вславном городе Уре— ктобы теперь помнил ихимена?

Обещания Бога исполнились несразу— впереди были долгие годы скитаний. Ипосей день впустынях Ближнего Востока, вдали отбольших городов, кочуют семьи бедуинов состадами коз, овец иверблюдов. История, политика, цивилизация как будто обходят ихстороной, оставляя лишь ничтожные следы навнешнем облике ихжилищ. Эти кочевья никогда небыли похожи налёгкие туристические прогулки. Дважды, вЕгипте ивГераре, Авраму пришлось прибегать кнеслишком тоблаговидной хитрости. Свою красавицу–жену Сару онназвал сестрой, чтобы избежать неприятностей— авдруг еёсочтут подходящей кандидаткой для гарема местного царя, асамого Аврама убьют? Сару действительно уводили вгарем, ноГосподь сразуже наказал царя заэто преступление, ицарь, таким образом, убедился, что этот хитрый бедуин действительно пользуется покровительством свыше. Втевремена ктаким вещам относились всерьёз, ицарь, щедро одарив супругов, отпускал ихвосвояси (точнее, выгонял эту опасную пару прочь).

С нашей точки зрения, более чем сомнительный поступок? Конечно. Номысегодня вспоминаем Авраама непотому, что онбыл безупречен, апотому, что онединственный последовал заБожественным призывом иполностью подчинил ему свою жизнь. Вовсех остальных отношениях онвполне оставался человеком своего времени, где хитрость ижестокость считались нормой, аженщину порой воспринимали как ценный товар. Чтобы картина когда нибудь изменилась, чтобы сегодня всё это казалось нам диким— для этого Авраму ипришлось бросить родной дом. Нотобыла только первая ступенька кэтике Нового Завета!

В другой раз Аврам ввязался ввойну сразу счетырьмя царями (втевремена вкаждом городке мог быть собственный царь), чтобы освободить изплена своего племянника Лота. Возвращаясь спобедой, онвстретил ещё одного царя, который одновременно был исвященником— таинственного Мелхиседека изСалима (возможно, так назывался втевремена будущий Иерусалим). Мелхиседек благословил Аврама, атот передал ему десятую часть военной добычи— так намногие века были установлены образцовые отношения между воином исвященником, авобразе Мелхиседека христиане впоследствии увидят прообраз Христа, Первосвященника иЦаря водном лице.

Господь несколько раз повторял Своё обещание Авраму. Нокак мог произойти великий народ оттого, укого вовсе небыло детей? Они сСарой, увы, были бездетны. Тогда Сара предложила своему мужу разделить ложе сослужанкой Агарью— втевремена для состоятельного мужчины было совершенно нормально иметь, помимо жены, наложниц, дети которых обладали совершенно иным статусом инаследовали имущество отца только втом случае, если жена нерожала наследников. Так появился насвет Измаил, иСара ужасно завидовала своей более удачливой служанке. Супругам оставалось надеяться иждать.

Как знак заключённого между ними договора, Господь повелел Авраму совершить обре`зание. Вдальнейшем так должны были поступать иего потомки. Обрезание (отсечение умальчиков имужчин крайней плоти) как вдревности, так итеперь широко распространено встранах Ближнего Востока. Обычно оно было связано собрядами инициации, когда подросток принимался вобщество взрослых. Проходя через это испытание, мальчик подтверждал, что умеет терпеть боль. Сегодня это может показаться нам излишним, но,например, обязательная служба вармии тоже сродни инициации, только длится намного дольше.

В Ветхом Завете обрезанию придаётся особый смысл: оно служит знаком договора между Богом иизбранным народом. Естьли тут символический смысл? По–видимому, да.Человек, вступающий взавет сБогом, признаёт, что готов «работать над собой», даже если это будет болезненно, тоже самое онготов делать поотношению ксвоим детям.

Со Своей стороны, Бог дал супругам новые имена. Имя надревнем Востоке воспринималось непросто как случайная комбинация звуков, которая помогает отличить одного человека отдругого, акак характеристика подлинной сущности человека, аиногда— как пророчество оего судьбе. Итак, Аврам («высокий отец») стал Авраамом («отцом множества»), аСара («моя госпожа») стала Саррой («госпожой»).

Но незвучалили новые имена как насмешка? Как может быть «отцом множества» старик, укоторого есть только один сын отналожницы? Казалосьбы, давно пора было потребовать отБога какого тоисполнения всех этих бесконечных обещаний. Авраам ведь уже стольким пожертвовал— так гдеже награда? Супруги ждали…

И вот однажды, вовремя дневного зноя Авраам недвижно сидел увхода всвой шатёр, как иположено старому бедуину. Внезапно надороге появились трое путников— Авраам инезнал, кто они такие. Безусловно, позаконам гостеприимства, ему следовало пригласить ихксебе, ноАвраам пошёл гораздо дальше, чем требовала вежливость: велел слугам омыть гостям ноги, распорядился испечь свежего хлеба идаже заколол упитанного телёнка. Именно эта трапеза изапечатлена назнаменитой рублёвской иконе «Троица» (конечно, иконописец воспользовался этим ветхозаветным сюжетом, чтобы изобразить своё ви`дение новозаветной Троицы— Отца, Сына иСвятого Духа).

Необычно повели себя игости. Один изних сказал Аврааму: «Яопять буду утебя через год вэтоже время, иуСарры, жены твоей, будет сын». Сарра, как иположено порядочной бедуинке, находилась наженской половине шатра ивнимательно слушала этот разговор. Вэтот момент она молча усмехнулась: наверное, гость хочет польстить хозяину! Какойже новорождённый может быть упары стариков, которые давно уже утратили способность кдеторождению?

Но таинственный гость настаивал: «Отчего это рассмеялась Сарра? Естьли что трудное для Господа? Вназначенный срок буду Яутебя вследующем году, иуСарры будет сын». Теперь супруги поняли, Кто стоял перед ними. Сарра, правда, так инепризналась, что восприняла Его слова сусмешкой. Легколи спорить сГосподом?

Тем временем двое спутников удалились вСодом— город, который Господь пожелал наказать загрехи. Нопрежде, чем сделать это, Онрешил дать импоследний шанс: два Ангела должны были войти вгород, чтобы проверить, как отнесутся кним местные жители. Авраам, впрочем, уже предвидел, чем кончится этот визит, иочень беспокоился освоём племяннике Лоте, жившем вСодоме. Итогда онпозволил себе поторговаться сБогом, как ипосюпору делают бедуины набазаре: «Неужели Тыпогубишь праведного снечестивым? Может быть, есть вэтом городе пятьдесят праведников? Неможет быть, чтобы Тыпогубил праведного снечестивым! Судия всей земли поступитли неправосудно?»

Господь ответил: «Если Янайду вСодоме пятьдесят праведников, тоЯради них пощажу город». НоАвраам неунимался: «Вот, ярешился говорить Владыке— я,прах ипепел: может быть, допятидесяти праведников недостанет пяти, неужели занедостатком пяти Тыистребишь весь город?»

Так Аврааму удалось «сбить цену» додесяти. Праведник пытался защитить отБожьего гнева грешников, новСодоме Ангелы ненашли идесятка. Когда два Ангела пришли вэтот город, его жители увидели вних двух хорошеньких юношей изахотели ихизнасиловать. Итолько Лот пригласил ихксебе вдом изащитил оттолпы, исполнив закон гостеприимства. После этого Господь вывел изСодома всю семью Лота иуничтожил этот город сего окрестностями.

Гибель Содома иГоморры обычно связывают стем, что там процветал гомосексуализм. Действительно, Библия сурово осуждает его, хотя умногих древних народов— например, угреков— онсчитался совершенно нормальным. Ноглавная причина невэтом. Бог или Ангел приходит кчеловеку вобразе другого человека исмотрит, как Его встретят. Авраам спешит навстречу гостям, Лот приглашает ихксебе вдом, ажители Содома собираются ихизнасиловать. Врезультате каждый получает своё: Авраам— долгожданного сына, Лот— безопасное место жительства, ажители Содома— огненный дождь.

Авраам сСаррой стали ждать рождения долгожданного сына. Его назвали Исааком, потому что это имя наеврейском созвучно слову «смеяться». Сарра иронически усмехалась, когда услышала пророчество оего рождении, иейже предстояло счастливо рассмеяться, глядя надрагоценного малыша…

Впрочем, доверие Авраама Богу должно было подвергнуться ещё одному, самому страшному испытанию. Бог однажды обратился кАврааму стакими словами: «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого тылюбишь, Исаака; ипойди вземлю Мориа итам принеси его вовсесожжение наодной изгор, окоторой Яскажу тебе».

На сей раз Авраам ничего неотвечал Господу, имыможем лишь догадываться оего чувствах имыслях. Библия описывает лишь его поступки: «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял ссобою двоих изотроков своих иИсаака, сына своего; наколол дров для всесожжения, и,встав, пошёл наместо, окотором сказал ему Бог». Три долгих дня продолжалось это путешествие. Наконец они подошли кгоре, взойти накоторую должны были только Авраам сИсааком, авот вернуться… Слугам Авраам сказал, что они вернутся вдвоём. Хотелли онихуспокоить? Или действительно думал, что всё как нибудь обойдётся, исын останется вживых? Автор новозаветного Послания кевреям, например, считал, что Авраам верил: после жертвоприношения Бог воскресит Исаака.

Мальчик исам, наверное, начинал очём тодогадываться испросил отца: «Вот огонь идрова, гдеже агнец для всесожжения?» Авраам отвечал: «Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой». Какбы нискладывались обстоятельства, онбыл уверен, что Бог придумает для этой истории хороший конец. Так оно ислучилось. Когда мальчик уже лежал нажертвеннике, аАвраам занёс над ним руку сножом, снеба раздался голос: «Авраам! Авраам! Неподнимай руки твоей наотрока, ибо теперь Язнаю, что боишься тыБога инепожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня».

Испытание было пройдено. Зачем оно было нужно, ведь Всеведущий Бог знал наверняка, что Авраам его выдержит? Да,Онзнал— ноэтого ещё незнал Авраам. Значит, ему был необходим иэтот опыт, иэта победа. Итолько после неё Авраам действительно стал отцом всех верующих вЕдиного Бога, асцена жертвоприношения Исаака стала прообразом той великой Жертвы, которую позднее принесёт завсё человечество Сын Небесного Отца поимени Иисус.

Моисей и заключение Завета

Первые пять книг Ветхого Завета мыназываем Моисеевым Пятикнижием. Действительно, история заключения самого Завета неотделима отжизни этого величайшего пророка, вкоторой уже отчасти содержится всё, что будет потом вВетхом Завете: иопасности, испасение, иискушения, иборьба. Исамое главное— избрание, тоесть Божий призыв, накоторый отвечает один человек или целый народ.

Когда родился Моисей, израильтяне жили вЕгипте— они переселились туда ещё при жизни самого Иакова–Израиля, спасаясь отголода. Ностечением времени всё изменилось: они стали рабами египтян, иктому жефараон, озабоченный ростом численности евреев, издал указ, согласно которому следовало убивать всех новорождённых мальчиков. Этнические чистки были хорошо известны ивДревнем мире, нообычно убивали только взрослых мужчин. Впрочем, бывало всякое, иэто лишний раз показывает нам жестокие нравы того мира, вкотором впервые прозвучала библейская проповедь.

Впрочем, новорождённых убивать отказывались даже египетские акушерки, итогда фараон приказал бросать ихвреку. Мать одного младенца поступила по–своему: осмолила корзинку ипустила малыша пореке, астаршая сестра наблюдала, куда попадёт братик. Вышло так, что его подобрала дочь фараона, итогда сестра предложила привести кормилицу–еврейку. Надо лиговорить, что ейоказалась родная мать ребёнка! Царевна назвала его Моисеем, анадревнееврейском это имя созвучно глаголу «вынимать (изводы)».

Люди часто спрашивают: почему Бог допускает столько зла вэтом мире? Богословы обычно отвечают: Онслишком уважает человеческую свободу, чтобы недавать человеку творить зло. Мог быОнсделать еврейских младенцев непотопляемыми? Мог. Нотогда фараон приказал быказнить ихдругим способом… Нет, Бог действует тоньше илучше: ондаже зло может обратить воблаго. Неотправься Моисей всвоё плавание, онтак иоставался быбезвестным рабом. Ноонвырос при дворе, приобрёл умения изнания, которые пригодятся ему позднее, когда оносвободит ивозглавит свой народ, избавив отрабства многие тысячи ещё неродившихся младенцев.

Моисей был воспитан водворце, нонезабыл остраданиях своего народа. Став взрослым, онпошёл попути всех революционеров иначал стеррора: увидев, как один изегипетских надсмотрщиков избивает раба–еврея, онпросто убил его. Ноуже наследующий день оказалось, что зло неистребляется так просто. Насей раз Моисею попался наглаза еврей, избивавший соплеменника, инаупрёки Моисея онответил: «Кто поставил тебя начальником исудьёю над нами? Недумаешь лиубить меня, как убил египтянина?» Оказалось, что граница между добром излом несовпадает сграницей между народами или социальными слоями.

Тогда Моисей, опасаясь преследования заубийство, бежал впустынный Мадиам, квостоку отЕгипта. Но,вотличие отнаших революционеров, оннестал издавать газету или созывать партсъезды, азажил тихой жизнью бедуина, как жили его предки Авраам, Исаак иИаков. Онженился наместной девушке Сепфоре ипас скот своего тестя, мадиамского жреца Иофора. Ещё нераз вистории Израиля Бог призовёт Свой народ ксвободе устами простых пастухов иземледельцев, необременённых грузом изысканной городской цивили¬зации.

Так случилось исМоисеем. Спустя много лет оноднажды услышал голос Бога. Иэтот голос сам рассказал ему остраданиях народа, сам указал путь кизбавлению. Библия описывает это так: Моисей пас скот около горы Хорив (наименование Синай, видимо, относится ктой жегоре) ивдруг увидел, как горит, несгорая, терновый куст. По–славянски этот куст называют «неопалимая купина», ионсимволизирует схождение Бога всотворённый Иммир: Бог есть «огнь поядающий», но,приходя вэтот мир, Оннесжигает, апреобразует его. Неслучайно «Неопалимой Купиной» впоследствии называли одну изикон Богородицы, где Она изображена носящей вочреве Христа.

Бог отправил Моисея кфараону, чтобы тот отпустил народ Израиля, ноМоисей прекрасно осознавал, что эта задача ему непосилам. Оннебыл речист, даискакой стати фараон станет его слушать? НоБог ответил ему: «Ябуду стобой». Тогда Моисей спросил уБога Его имя— ведь невозможно говорить отимени того, чьё имя тебе неизвестно. Бог ответил ему: «ЯТот, Кто Яесть». Простота этой фразы смущала многих переводчиков, иони сдревних времён передавали её как «ЯСущий» или «ЯВечный», ноэто несовсем точно. Ведь единственное, что по–настоящему важно— реальное присутствие Бога вжизни людей, анеслово, которым они будут Его называть.

Впрочем, опасения Моисея сбылись. Фараон нехотел отпустить евреев даже натри дня инаказал ихударным трудом, вполне по–социалистически: они должны были выполнять прежний план попроизводству кирпичей, ноимперестали поставлять один изосновных компонентов— солому (её добавляли вглину как связующий элемент). Даинарод только озлобился против Моисея иего брата Аарона, из–за которых уних прибавилось проблем.

Египет— страна древней ивысокой культуры, нафоне которой евреи смотрелись грубыми варварами.В огромной степени эта культура была ориентирована напотусторонние силы. Египетские сказки рассказывают опоединках волшебников, которые стремились чудесами доказать превосходство своей религии исвоего народа. Именно так случилось инаэтот раз: египетские волшебники захотели доказать превосходство своей религии исилу своих богов. Моисей иАарон вступили всвоеобразное состязание сегиптянами, но,вотличие отмагов, которые старались подчинить себе высшие силы, они были исполнителями воли Бога.

Сначала жезл Моисея превратился взмею, иэто было вполне безобидное чудо. Нооно неубедило египтян, итогда наЕгипет обрушились одна задругой десять казней: вода вНиле превратилась вкровь, налюдей иживотных напали жабы имошки, апосевы уничтожили град исаранча. После каждого изэтих несчастий уфараона иего приближённых неизменно оставался выбор: признать своё поражение иотпустить Израиль— или продолжать поединок. Судивительным упорством они выбирали второе. Убедила ихтолько последняя казнь— смерть всех первенцев (первых сыновей всемье). После неё они сами упрашивали израильтян уйти.

Современного читателя может шокировать наказание, которое коснулось невинных детей. Новтевремена всем был хорошо знаком принцип родовой ответственности: завсё происходящее встране отвечают нетолько её правители, ноиеё народ, так или иначе сочувствующий ихпоступкам. Сегодня мыхорошо помним оличной ответственности, норазве небывает исегодня так, что невинные дети страдают из–за политики своего правительства, из–за грехов родителей?

Невинное страдание— это всегда тайна, инеслучайно сосмертью египетских первенцев соединилось празднование первой Пасхи. Евреи закалывали ягнят, пасхальную жертву, имазали свои двери ихкровью. Библия говорит, что Ангел–губитель обходил такие двери стороной инеумерщвлял детей вэтих домах. Кровь невинного ягнёнка отвращала смерть отчеловека, имного веков спустя, как раз вовремя празднования ветхозаветной Пасхи, наГолгофе прольётся Кровь Человека, которого называли Агнцем Божиим…

Но чтобы это состоялось, израильтяне должны были выйти изегипетского рабства. Фараон всё таки впоследнюю минуту бросился впогоню сосвоим войском иуже прижал евреев кберегу Тростникового моря (вероятно, это болотистая местность врайоне современного Суэцкого канала, хотя некоторые считают, что всё происходило наберегах Суэцкого залива). НоГосподь совершил ещё одно чудо: сильный ветер согнал воду ипозволил евреям беспрепятственно перейти подну. Апогнавшихся заними египтян накрыла вода.

На берегу ликовали евреи, обретшие долгожданную свободу. Норадость свободы несёт ссобой груз ответственности. Итогда Моисей повёл ихкСинайской горе, чтобы заключить там договор сБогом (так можно перевести еврейское слово «берит», которое традиционно переводится «завет»).

Да, Богу принадлежит весь этот мир, ведь это Онего сотворил. Нопосле грехопадения человек стал жить своим умом, своими чувствами, всё более отдаляясь отБога, подменяя Его многочисленными идолами. Когда–то идолы делались изкамня или металла, сегодня— побольшей части изславы, денег иудовольствий. ИБог решил избрать извсех народов земли один, чтобы наего примере показать, как развиваются отношения Бога ичеловека. Чтобы через этот народ разговаривать совсем человечеством. Чтобы однажды, став человеком, родиться отодной издочерей этого народа…

Этот народ, Израиль, небыл примечателен нивкаком отношении. Казалось бы,Бог мог выбрать куда более достойных кандидатов. Например, египтян сихвеликолепной религией, мистикой ибогословием, где представление оедином для всех божеств начале возникло задолго доСинайского откровения. Или жителей Междуречья— шумеров иаккадцев, — которым принадлежало множество открытий вобласти на¬уки икультуры. Или ассирийцев, которым предстояло создать непобедимую армию ипокорить множество стран… Новсе эти народы могли быприписать свои успехи себе самим, аИзраилю оставалось надеяться только наБога.

Итак, евреи подошли кСинаю. Гора окуталась дымом ипламенем, над ней раздавались раскаты грома… Древние люди очень остро ощущали величие Бога. Пройдут века, прежде чем они привыкнут называть Его Отцом— апока они видели вНём прежде всего грозного Царя. Прежде чем говорить Богу «Ты», надо научиться видеть дистанцию между Ним исобой.

От имени народа Моисей взошёл надымящуюся гору и«вступил вомрак, где Бог». Вся активная деятельность этого пророка берёт исток отблизкого, интимного общения сБогом, которое Писание называет мраком— непотому, что это общение мрачно, апотому, что оно таинственно, недоступно взорам других. Это общение продолжалось сорок дней, иБог передал ему две скрижали— каменные таблицы, накоторых был записан Закон.

Сегодня десять заповедей кажутся нам банальными: неубий, неукради… Нотак было невсегда, иэти заповеди досих пор неизвестны народам, среди которых непроповедовали последователи великих мировых религий. Среди этих народов досих пор убийство чужака (иногда споследующим его поеданием) нередко считается делом доблести игеройства. Ицивилизованные, казалось бы,народы, забывшие заповедь оЕдином Боге, так легко начинали грабить иубивать друг друга ради призрачных идолов— нусовсем как израильтяне, которые, недождавшись тогда возвращения Моисея, сделали себе золотого тельца истали поклоняться ему. Увидевший это Моисей вгневе разбил каменные скрижали: договор был нарушен прежде, чем заключён! Господь предложил Моисею: «Давоспламенится гнев Мой наних, иистреблю их,ипроизведу многочисленный народ оттебя». НоМоисей умолил Бога неуничтожать народ— ведь ОнСам обещал ввести его вОбетованную землю! Разве врадость ему будет жизнь, если окажется, что онвывел свой народ впустыню напогибель?

Народ постигло суровое наказание, многие зачинщики были убиты, аМоисею предстояло новое восхождение нагору, зановыми скрижалями.В жизни вообще мало что получается спервой попытки. ОтСиная путь израильтян лежал кновой земле, которую имдавал Бог. Тогда эту землю называли Ханааном, сегодня— Палестиной или землёй Израиля. Ивнеё тоже неудалось войти сразу. Израильтяне, напуганные предстоящими боями сместными жителями, стали роптать: «Для чего Господь ведёт нас вземлю сию, чтобы мыпали отмеча? Жёны наши идети наши достанутся вдобычу врагам; нелучше линам возвратиться вЕгипет?» Только один человек, Иисус Навин, призывал народ смело последовать Божьему призыву. Ему ипредстояло ввести потомков этих людей вобещанную землю после смерти Моисея… Аизраильтянам, которые могли бывойти вПалестину уже тогда, предстояло странствовать попустыне ещё сорок лет, пока неумерли все, кто родился ивырос рабом.

На протяжении всего пути Моисей по–прежнему беседовал сБогом ипередавал Его слова израильтянам. Только онизмноготысячного народа был готов кпрямому общению сТворцом всего мира… Библия описывает это так: «Моисей жевзял ипоставил себе шатёр вне стана, вдали отстана, иназвал его скиниею собрания. Икогда Моисей выходил кскинии, весь народ вставал, истановился каждый увхода всвой шатёр исмотрел вслед Моисею, доколе онневходил вскинию. Когда жеМоисей входил вскинию, тогда спускался столп облачный истановился увхода вскинию, иговорил Господь сМоисеем лицем клицу, как быговорил кто сдругом своим».

Вести огромный народ через пустыню— задача неизлёгких, особенно если этот народ только что освободился израбства. Иещё подороге кСинаю Моисей услышал слова: «О,если бымыумерли отруки Господней вземле Египетской, когда мысидели укотлов смясом, когда мыели хлеб досыта! Вывели вынас вэту пустыню, чтобы уморить голодом».В ответ Бог даровал людям манну— таинственные зёрнышки, которые сами появлялись наземле каждое утро. Кроме того, настан израильтян однажды опустилась изнемогшая вовремя перелёта стая перепелов, иони смогли полакомиться дичью.

Но ещё нераз Моисею предстояло слышать жалобы народа налишения впути… Ответом всегда было чудо, исовершал это чудо поволе Бога именно Моисей— например, онударял своим жезлом вскалу, иизнеё начинал бить поток воды, столь необходимой впустыне. Настал даже такой момент, когда Моисей обратился кБогу сгорьким упрёком: «Разве яносил вочреве весь народ сей, иразве яродил его, что Тыговоришь мне: неси его наруках твоих, как нянька носит ребёнка?» Избранничество ведь всегда имеет свою цену.

Но всё подходит кконцу, окончились игоды странствий. Моисей умер вконце сорокалетних странствий навершине горы Нево, скоторой онмог увидеть обещанную землю, Палестину. Новойти вэту землю ему было несуждено.В каком–то смысле судьба Моисея подобна судьбе самого Ветхого Завета, который сквозь пустыню язычества довёл народ Израиля доНового Завета изамер наего пороге.

Зуб за зуб, или жесток ли Моисеев закон?

Казни, штрафы, соблюдение суровых законов— разве может этого требовать от человека Бог Любви? А ведь именно таким представляется многим нашим современникам Ветхий Завет, который требует «око за око, и зуб за зуб».

Наследники Маркиона

«Я лично прошел все стадии колебаний и сомнений и в одну ночь (в 7–м классе), буквально в одну ночь, пришел к окончательному и бесповоротному решению: отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело приемлю христианство и Православие. Словно гора свалилась с плеч! С этим жил, с этим и кончаю лета живота своего». Так писал о своем религиозном выборе человек, которого трудно заподозрить в мягкотелости и пацифизме— генерал А. И. Деникин. Он прошел несколько войн, включая гражданскую, был диктатором на огромной территории, не останавливался перед жесткими мерами по наведению порядка— и считал Ветхий Завет чрезмерно жестоким. Почему?

Вопрос о жестокости Ветхого Завета не нов, как и почти все в этом мире. Уже среди первых христиан были такие, кто утверждал: христианский Бог Любви не может иметь ничего общего с жестоким, мстительным и капризным «богом», каким рисует его Ветхий Завет. И возможно, этот «бог“ на самом деле вообще не кто иной, как сатана. Наиболее последовательно излагал эти взгляды богослов по имени Маркион.

Церковь осудила его учение как ересь. Вслед за Христом и апостолами она утверждает, что Ветхий Завет— неотъемлемая часть Священного Писания, и что Бог патриархов и пророков— Тот же Самый, что и Бог апостолов и евангелистов, и что не только Новый Завет, но «все Писание богодухновенно и полезно для научения» (2–е Послание к Тимофею, 3:16).

Однако наследники Маркиона живы по сей день. Даже среди христиан многие если и не отвергают Ветхий Завет, то относятся к нему с каким–то подозрением, как к историческому памятнику, не имеющему особого значения в наши дни. Они, безусловно, неправы: именно Ветхий Завет рассказывает нам о сотворении мира, о грехопадении, о возникновении избранного народа и его отношениях с Богом. Он подводит читателя к евангельской Вести, которая без него так и осталась бы непонятой: что за пророчества исполнились? Что за жертва была принесена? Зачем вообще понадобилось распятие и воскресение?

Но что же отталкивает современного читателя от Ветхого Завета? Прежде всего, его «жестокость». Ну что же, Библия— правдивая книга, и если люди всегда убивали и ненавидели друг друга, если даже самые великие праведники бывали небезупречны, она повествует об этом честно и открыто. Она— не сборник слащавых рассказов, и именно поэтому ей можно доверять.

С этим, казалось бы, все ясно. Но сомневающиеся не успокаиваются: Ветхий Завет говорит не просто о жестокости отдельных людей, он приписывает эту жестокость самому Богу. И главное обвинение, которое тут можно услышать— суровый Закон, требующий отдавать глаз за глаз и карать смертью за нарушение супружеской верности. Попробуем разобраться с этим подробнее.

Только сначала договоримся: мы не можем судить о людях, живших три тысячелетия назад, как о наших современниках. Они отличались от нас не только тем, что не имели электричества и не догадывались о существовании Америки. У них были несколько иные представления о мире, и судить о них можно только исходя из реалий того времени. Не станем же мы упрекать Колумба за то, что он, перед тем как плыть в Америку, не отыскал ее на школьном глобусе, или фельдмаршала Кутузова за то, что не бросил против Наполеона авиацию и танковые дивизии? Несправедливо упрекать древних за то, что они не обладали тем, что доступно и привычно нам сегодня. Более того, стоит задуматься: не от них ли нам все это досталось?

Закон: источник и смысл

Любая юридическая система строится на некотором основании. Чтобы закон имел силу, он должен быть освящен чьим–то авторитетом. Сегодня, как правило, конституции ссылаются на «волю народа», которая, как мы знаем, зачастую есть не что иное, как умело примененные политтехнологии. Но в древности закон всегда понимали как дар свыше, и Ветхий Завет не был исключением.

Но в Ветхом Завете была и одна особенность. Окрестные народы считали, что боги даровали им законы просто для того, чтобы упорядочить их жизнь и обеспечить справедливость. Но на горе Синай Моисею был дан не просто правовой кодекс, там был заключен Завет, то есть договор всего израильского народа с Богом: «буду вашим Богом, а вы будете Моим народом» (Левит 26:12). Собственно, вне этого Завета израильтяне были всего лишь беглыми египетскими рабами, но, заключив его, они становились подлинным народом со своим государством, своей территорией, своей религией и культурой. Завет и выглядел как договор между царем великого государства и подвластным ему племенем: он обещает им защиту и покровительство и требует в ответ— полной верности и покорности.

Поэтому самыми страшными преступлениями в Ветхом Завете считались те, которые означали измену Богу: идолопоклонство и колдовство. Наказанием за них была немедленная смерть, точно так же, как убивают в современных государствах террористов, с оружием в руках выступивших против законной власти.

Собственно, и отношения внутри израильской общины регулировались, исходя из того же принципа: «Будьте святы, потому что Я свят» (Левит, 11:45)— этого требует от израильтян Господь, а раз так, то невозможными, недопустимыми становятся несправедливость, угнетение, разбой. Поэтому нормы уголовного права получают в Ветхом Завете такой же священный статус, как и нормы богослужения: они, по сути, становятся неразделимыми.

Правосудие общины

Итак, в ветхозаветном законе мы встречаем много наказаний за преступления против ближнего, которые кажутся нам чрезмерно жестокими. Зачем карать смертью за супружескую измену? Зачем выбивать глаз тому, кто сам кому–то выбил глаз— может быть, он нечаянно? Однако и в нашем законодательстве многое показалось бы древнему человеку жестоким— например, тюремное заключение, которого ветхозаветный Закон не знал. Как можно отрывать человека от родного дома на долгие годы? Если он виноват в краже, пусть заплатит в двойном размере, а если он убийца, то мы убьем его самого. Причем сделает это не палач–профессионал, а сама община закидает его камнями. Помните, как Иисус избавил от казни женщину, пойманную в прелюбодеянии? Он не оправдал ее, но воззвал к совести судей: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Евангелие от Иоанна, 8:7), — и они разошлись, не желая исполнять очевидное требование Закона. Да, по справедливости следовало бы ее казнить, думал каждый, но лично я не могу взять на себя такую ответственность.

Ведь правосудие было тогда не безличной машиной, оно осуществлялось самим обществом. Одно дело— подать заявление в суд и выслушать вынесенный кому–то приговор, и совсем другое— взять в руку увесистый камень и бросить его в живого человека. Тут действительно трижды подумаешь, прежде чем выдвинуть обвинение.

К тому же те, кто совершил непредумышленное убийство, вовсе избавлялись от уголовной ответственности. Такой человек мог укрыться в специальных «городах–убежищах», и если ему удавалось доказать тамошним старейшинам, что между ним и убитым не было никакой вражды, что это был несчастный случай, то он мог оставаться в городе, вплоть до смерти первосвященника, а потом возвращался домой. Единственное ограничение— такой человек не должен был покидать «города–убежища». Но все равно, это не сравнить с тюремным или лагерным заключением.

Еще одна наша норма, которая показалась бы древним израильтянам жестокой— призывная армия. Забирать мужчин в войско можно было только во время войны, и то от призыва освобождались те, кто недавно женился, построил дом или насадил виноградник. Война войной, а человек имеет право жить своей частной жизнью, и нельзя его уводить от молодой жены, нового дома и первых плодов.

Да и вообще, на фоне тех законов, которые еще совсем недавно существовали во многих христианских странах, Ветхий Завет покажется очень мягким. Он, например, предписывает в некоторых случаях телесные наказания— но строго ограничивает их сорока ударами, чтобы не изувечить человека. Сравним это за знаменитым «прогоном сквозь строй», практиковавшимся в России до середины XIX века. Ветхий Завет вообще не знает наказаний, которые бы увечили человека (вырывание ноздрей, отрезание языка, и так далее), хотя еще несколько столетий назад они были совершенно обычными в «цивилизованных странах».

Что значит «зуб за зуб»?

Если мы сравним Ветхий Завет с другими законодательными текстами древнего Ближнего Востока, то увидим еще больше отличий. Да, все они строились на пресловутом принципе талиона: «глаз за глаз, зуб за зуб», то есть преступник должен потерпеть такой же ущерб, какой он нанес потерпевшему.

На самом деле это совсем не плохой принцип, он вовсе не требует мести, а ограничивает ее: если тебе выбили глаз, то ты имеешь право сделать то же самое, но никак не более того. Вот бы и нам придерживаться этого принципа хотя бы в личных отношениях.

Но, конечно, применять его тоже можно по–разному. Вавилонский кодекс Хаммурапи предписывает: если кто–то взял в залог сына своего должника и так дурно обращался с ним, что тот умер, то он должен отдать на смерть собственного сына. А если строитель так плохо построил дом, что тот рухнул и похоронил под обломками семью заказчика, то убить следует— нет, не строителя, а его семью. Сам строитель свободен от наказания, если заказчик не пострадал. В противоположность этим законам, Ветхий Завет провозглашает принцип личной ответственности. За все преступления несет наказание только сам преступник, он не может быть никем заменен.

Но особенно велики различия в том, что касалось преступлений против чужого имущества. Вавилонское законодательство (как, кстати, и недавнее советское) карало за определенные виды кражи смертью: например, в Вавилоне преступник, проломавший стену чужого дома, должен был быть повешен у этой самой стены. Ветхозаветное законодательство предписывает наказать вора штрафом в двойном размере; правда, хозяин дома имеет право убить грабителя на месте в порядке самообороны, но и то лишь в ночное время, когда трудно оценить степень угрозы. И никакое имущественное преступление не наказывается смертью— только штрафом.

Преступления же против личности (то есть против Бога и против ближнего) по Закону Моисея, наоборот, караются очень сурово. Практически все древние своды законов, в том числе Коран, устанавливают право выкупа, но Ветхий Завет однозначно заявляет: «Не берите выкупа за душу убийцы, но его должно предать смерти, ибо кровь оскверняет землю» (Числа, 35:31–33). И вот почему: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию» (Бытие, 9:6). В то же время для других правителей древнего Ближнего Востока, равно как впоследствии и для многих христианских стран, да и для Советского Союза, человек был скорее народнохозяйственной единицей, поэтому ему нетрудно было назначить цену: брать штраф за его убийство и, наоборот, отбирать его жизнь в уплату за причиненный ущерб. Вообще, человеческая жизнь рассматривается в том же кодексе Хаммурапи как некая денежная сумма, причем не такая уж и огромная.

Например, кодекс Хаммурапи настаивает: «Если грабитель не был схвачен, то ограбленный человек может показать перед богом все свое пропавшее, а община и староста, на земле и территории которых было совершено ограбление, должны ему возместить все его пропавшее. Если при этом была загублена жизнь, то община и староста должны отвесить одну мину серебра его родичам». То есть платят заведомо невиновные люди, лишь бы сохранить «баланс». А Ветхий Завет предписывает местной общине в случае нераскрытого убийства просто совершить очистительное жертвоприношение.

Или другое правило Хаммурапи: «Если человек украл либо вола, либо овцу, либо осла, либо свинью, либо же лодку, то, если это принадлежит богу или дворцу, он должен заплатить в тридцатикратном размере, а если это принадлежит мушкенуму (крестьянину–арендатору), он должен возместить в десятикратном размере. Если вор не имеет чем платить, он должен быть убит». Чего требует в подобном случае Ветхий Завет? «Укравший должен заплатить; а если нечем, то пусть продадут его для уплаты за украденное им; если он пойман будет и украденное найдется у него в руках живым, вол ли то, или осел, или овца, пусть заплатит за них вдвое» (Исход 22:3–4). Разница, как видим, огромна.

Библейские принципы современного права

Впрочем, дело даже не в том, что Ветхий Завет оказывается во многих случаях принципиально мягче, чем кодекс Хаммурапи и другие своды законов того времени. Важнее всего то, что он выдвигает некоторые общие принципы правового общества, которые сегодня кажутся нам самоочевидными, но для того времени они были революционными. И хотя мы привыкли смотреть на Ветхий Завет свысока, считая, что христианское правосознание намного его превосходит, но если вглядеться повнимательнее, мы увидим, что только сейчас становятся общепринятой нормой идеи правового государства, уже заложенные в Ветхом Завете.

Во–первых, Ветхий Завет провозглашает равенство людей перед законом, делая исключение только для иноплеменных рабов. А средневековые кодексы христианских государств содержат всевозможные градации: за убийство дворянина одно наказание, за убийство крестьянина— другое. Даже статус преступника влиял на тяжесть наказания: за что простого человека казнили, за то знатному назначали денежный штраф. Такого Моисеев Закон не знает.

К каким последствиям это приводило, можно увидеть на одном описанном в Библии примере. Израильскому царю Ахаву понравился виноградник его подданного, Навуфея, но тот отказался продавать «наследство отцов своих». Заметим, не отдавать даром, а продать по хорошей цене! Ахав так и не смог заставить Навуфея добровольно пойти на сделку. Против строптивца было сфабриковано обвинение и он был казнен, но это преступление Ахава настолько прогневило Господа, что пророк Илия передал царю: «Так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь» (1 Царств, 21:19). Для сравнения, Иван Грозный был уверен, что он «волен в животе» своих подданных; что же до их имущества, то и по сей день государство в принудительном порядке выкупает земельные участки у своих граждан, чтобы построить на них новую дорогу, или сносит старый дом, чтобы построить новый, более дорогой— и никому и в голову не приходит спрашивать согласия владельцев.

Другой важнейший принцип, о котором мы уже говорили— личная ответственность человека за свои поступки: «Отцы не должны быть наказываемы смертью за детей, и дети не должны быть наказываемы смертью за отцов; каждый должен быть наказываем смертью за свое преступление» (Второзаконие, 24:16). Бывший семинарист Иосиф Сталин даже цитировал эти слова, хотя он как раз был очень далек от того, чтобы их исполнять.

Третий столп правового общества, выведенный еще в Ветхом Завете— неприкосновенность человеческой личности. Эту норму как раз и утверждало строгое, практически не знающее исключений разделение преступлений против личности, которые карались смертью, и преступлений против имущества, которые карались штрафом с компенсацией ущерба. И если сегодня для нас это стало аксиомой, то не следует забывать, что впервые это было сказано именно в Ветхом Завете.

Конечно, все это не означает, что ветхозаветный Закон совершенен и самодостаточен. Если бы это было так, не было бы никакой нужды в Новом Завете. Но сегодня мы можем сказать, что Ветхий Завет устанавливает некий стабильный фундамент общественного устройства, некоторый минимум, без соблюдения которого общество в любой момент может соскользнуть в болото вседозволенности и произвола. А Новый Завет обращен уже к личности, ибо простить своего должника или подставить другую щеку— решение, принимаемое каждым человеком индивидуально; общество же не может возвести это в юридическую норму, иначе оно просто позволит сильным издеваться над слабыми.

Ветхозаветный Закон— твердое, земное основание; новозаветная благодать— взлет ввысь, к небесному идеалу.

Призывает ли Библия к геноциду?

В прошлом номере журнала мы обсуждали вопрос о том, жесток ли Ветхозаветный Закон. Но Закон— это еще не самое шокирующее место Священного Писания… Гораздо труднее современному человеку принять и понять повествования о том, как израильтяне истребляли мирное население, как утверждает Библия, по прямому приказу Бога. Неужели это правда? И как это можно объяснить?

Иисус Навин, Илия, Ииуй…

Стоит для начала посмотреть— а где именно в Ветхом Завете мы читаем о таких событиях? Прежде всего, разумеется, в книге Иисуса Навина. Наверное, если бы среди современных христиан провели голосование: какую книгу убрать из Библии— подавляющее большинство голосов набрала бы именно она. «В тот же день взял Иисус Макед, и поразил его мечом… никого не оставил, кто бы уцелел и избежал; и поступил с царем Македским так же, как поступил с царем Иерихонским. И пошел Иисус и все Израильтяне с ним из Македа к Ливне и воевал против Ливны; и предал Господь и ее в руки Израиля, и взяли ее и царя ее, и истребил ее Иисус мечом и все дышащее, что находилось в ней: никого не оставил в ней» (Ис.Нав. 10, 28–30).

На современном языке это называется геноцидом, за это сегодня судят в международных судах. Но тогда, оказывается, Иисус Навин действовал в полном соответствии с Божьей волей: «А в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души» (Втор. 20, 16).

Нечто подобное мы встречаем и на страницах других книг Ветхого Завета… Пророк Илия состязается со жрецами языческого божества Ваала и после победы над ними убивает их всех (3 Цар. 18). Впрочем, не приходится сомневаться, что и они поступили бы с ним точно так же , если бы оказались победителями. А царь Ииуя вообще собрал всех пророков Ваала и перебил их безо всяких состязаний (4 Цар. 10).

Почему же столько крови?

С одной стороны, не стоит забывать, что для типичного язычника самым истинным будет не тот бог, который говорит о милосердии, а тот, который окажется сильнее. Вот характерный рассказ о соперничестве язычества и христианства на Алтае, переданный немецким этнографом XIX в. В.В. Радловом («Из Сибири. Страницы дневника». Москва, 1989, с. 181): «Мой хозяин рассказал мне, что однажды он ночевал в юрте, где шаман проделывал свои фокусы. Обведя вокруг юрты магический круг, он вошел в нее, но тотчас же выскочил обратно, как бы влекомый невидимой силой; на улице он тотчас впал в исступление, непрерывно крича: «В юрте лежит чужой человек, а на груди его— раскаленный уголь, он обжег меня». А рассказчик носил на груди образок, подаренный ему отцом Макарием» (речь идет о преп. Макарии Глухареве, просветителе Алтая).

Нечто очень похожее звучит и в рассказе о том, как филистимляне взяли в плен главную святыню израильтян, Ковчег Завета, и отнесли его в храм своего главного божества, Дагона. На следующее утро они обнаружили, что его статуя лежит поверженной перед Ковчегом (1 Цар. 5).

Нравственное превосходство христианства над шаманизмом, богословские тонкости, литургические красоты, — все это не представляется язычнику сколь–нибудь важным и существенным до тех пор, пока он не убедится, что маленький образок способен лишить силы шамана, который до сих пор казался ему самым могущественным человеком на свете. Только подобная победа открывает врата проповеди, только она способна придать вес словам и о нравственности, и о богословии, и о литургии. Преп. Макарий, разумеется, не убивал шаманов, но во времена Илии всем было ясно, что этот богословский спор может решиться только со смертью одной из сторон.

«Они понимают только силу,” — говорили колонизаторы о «дикарях». Конечно же, это неверно. Но верно другое: бессилия они действительно не понимают. Миссионерам в Новой Гвинее, например, приходилось сталкиваться с тем, что история о распятом Христе не вызывала у местных племен совершенно никакого сочувствия и уважения. Он был убит, значит, Он проиграл, не смог постоять даже за Себя Самого— ну и чем тогда Он может помочь нам?

И для того, чтобы быть услышанными, проповедникам Единого Бога нередко приходится убеждать людей прежде всего в Его силе, Его безусловной способности одержать верх над языческими божествами. Но… не за счет же мирного населения, как Иисус Навин— хочется тут возразить. И поэтому нам придется разбираться дальше.

Как воевали в те времена

В описываемое в книге Иисуса Навина время истребление побежденного врага было нормой, а не исключением. Полководцы древности рассмеялись бы, читая Женевскую конвенцию, требующую гуманного обращения с военнопленными. Вот, например, как описывал свои славные подвиги ассирийский царь Ашшурназирпал II: «Множеством моих войск город я осадил и покорил, шестьсот бойцов сразил оружием, три тысячи пленных сжег в огне, не оставив ни одного из них в заложники. Их тела я сложил башнями, их юношей и девушек сжег на кострах. Их начальника поселения я ободрал, кожей его одел стену города. Другое поселение в окрестностях я покорил, пятьдесят их воинов сразил оружием, двести пленных сжег в огне…» И так до бесконечности; обратите внимание, что он этим хвастается.

Может, он был маньяком? Отнюдь нет. Рельефы и рисунки практически всех древних народов показывают нам царей, которые заносят орудие убийства над поверженными врагами: связанными, безоружными, обнаженными. В таком убийстве победители видели проявление своего величия и могущества.

Глядя на эти изображения, читая эти хроники, начинаешь понимать, как много нового принесла книга, в самом начале которой человек назван образом и подобием Бога (иконой, говоря современным языком), а его убийство объявлено преступлением. И этой книгой была Библия. Мир, в котором на протяжении веков звучала библейская проповедь, неузнаваемо изменился. И если Гитлер и Сталин творили зверства, сравнимые по жестокости с ассирийскими, они никогда не подумали бы этим хвастаться.

Более того, сегодня мы видим, что современные случаи массового убийства мирных жителей (Освенцим, ГУЛАГ, Хиросима) становятся «болевой точкой» лишь в тех странах, которые выросли на библейской традиции. Кто в Турции вспоминает про геноцид армян в 1915 году? В Японии— про зверские убийства китайцев в 1930–е и 40–е годы? Практически никто. И не потому, что турки или японцы черствее немцев или русских, а потому, что их традиционная культура не основана на библейской заповеди «не убий», на видении человека как образа Бога, которое принес в мир именно Ветхий Завет.

И все–таки это не снимает проблемы… Допустим, отвратительный обычай расправляться с пленными и мирным населением был настолько привычен, что Господь на тот момент не счел нужным его отменять. Но почему Он призывал ему следовать?

Что такое «мирное население»?

Давайте на время отвлечемся и обратимся к недавнему опыту Второй мировой войны. Мирные жители гибли тогда не только в фашистских концлагерях, но и под бомбами союзников. До сих пор идет спор, насколько оправданны были атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки: да, они привели к страшным жертвам, но если бы их не было, говорят американские военные историки, Япония бы не капитулировала, США и СССР пришлось бы высаживать десант на Японские острова, и жертв было бы еще больше.

Впрочем, и обычные бомбы, сброшенные на военный завод, вокзал или склад— разве не убивали они мирных жителей? Даже снайперская пуля в окопах Сталинграда обрывала жизнь человека, который лично, может, и не был повинен в злодеяниях нацистов и у которого остались дома жена и дети. Но мы готовы оправдать эти жертвы, потому что понимаем: нацистская военная машина должна была быть сломана любой ценой. Жалость к одному конкретному немцу означала бы гибель и рабство для тысяч людей.

В войне с коренными народами Палестины израильтяне, конечно, не применяли оружия массового поражения. Но ведь и сражались они не столько с армией, сколько с целой цивилизацией, которая должна была быть уничтожена, как в наше время Третий Рейх. И здесь военная победа легко могла привести к религиозному и культурному поражению, как не раз случалось в истории: победители постепенно и как–то незаметно для себя перенимали культуру, традиции, обряды, даже язык побежденных…

Так что же это были за обряды? И Библия, и археологические находки, и древние историки свидетельствуют, что традиции хананеев включали принесение в жертву собственных детей, не говоря уже о сексуальных оргиях, связанных с культами плодородия. Древние римляне вовсе не были сентиментальным народом, но жертвоприношения детей у карфагенян (народа, близко родственного хананеям) вызывали у них омерзение; и именно они стали одним из главных аргументов, почему «Карфаген должен быть разрушен». Не просто завоеван и подчинен, как прочие города, а разрушен, уничтожен— и когда город был взят, с ним так и поступили. Даже территорию его распахали плугом, чтобы показать: такого города больше не должно быть на свете.

Точно так же относились древние израильтяне к местному населению Палестины. Еще Аврааму было сказано, что его потомки овладеют этой землей, но не сразу, поскольку «мера беззаконий Аморреев доселе еще не наполнилась» (Быт. 15, 16). То есть Бог ждал перемен к лучшему долгие столетия, Он назначил некую невидимую черту, «меру беззакония», за которой всю эту цивилизацию ждало уничтожение. И вряд ли это можно назвать слишком жестоким: дурная бесконечность греха была бы намного хуже.

По отношению к хананеям израильтяне в данном случае выступили как «бич Божий»— позднее другие народы (ассирийцы, вавилоняне) сыграют ту же роль по отношению к самому Израилю. Но дело не только в наказании: Израиль должен был оградить себя от всех мерзостей местной религии. Кочевые скотоводы–израильтяне просто растворились бы в изысканной городской цивилизации Палестины, намного превосходившей их по своему культурному уровню. В результате учение о Едином Боге было бы утрачено человечеством. Словом, если бы эти народы не были истреблены, то еще долгие века, возможно, и по сей день, люди приносили бы в жертву идолам своих детей и считали бы это высшей формой религиозности. Было бы это гуманнее?

Херем, он же анафема

Итак, когда израильтяне истребляли хананейские города, речь шла не просто о проявлении «молодецкой удали» и даже не о наказании, а о чем–то гораздо более важном и серьезном. Чтобы понять это, взглянем на рассказанную в 7–й главе книги Иисуса Навина историю человека по имени Ахан: он польстился на часть иерихонской добычи (красивую одежду, золото и серебро) и приберег их для себя. Но Господь наслал на израильтян военное поражение и объявил: «заклятое среди тебя, Израиль; посему ты не можешь устоять пред врагами твоими, доколе не отдалишь от себя заклятого».

Слово «заклятое» на древнееврейском языке звучало как «херем» (его арабский эквивалент вошел в русский язык как «гарем», то есть нечто запретное для всех, кроме одного человека). А в древнегреческом переводе появилось такое знакомее нам сегодня слово «анафема»… Что же это такое?

Это слово означает не что иное как жертвоприношение: нечто целиком, полностью и навсегда отданное Богу. Оно изымается из повседневного обихода и человек больше не имеет права этим пользоваться. Это могли быть участок земли или животное, которое в таком случае приносилось в жертву. Но в данном случае речь шла о целых городах. Израильтянам было сказано: вам не принадлежит ничего из завоеванного, все это отдается Господу. Ни одна живая душа, ни один предмет из этих городов не могли остаться у израильтян, как при чуме или радиоактивном заражении. В те суровые времена это означало одно— тотальное истребление.

Конечно, в наши дни, когда кого–то предают церковной анафеме, его не убивают, но говорят примерно то же самое: этот человек не имеет к нам никакого отношения, пусть Господь поступает с ним , как сочтет нужным (примерно так использовал это слово и апостол Павел, например, в 1 Кор. 16, 22).

Это разительно отличается от того, что делали и чем хвастались ассирийские цари.

Чему учит книга Иисуса Навина?

Конечно, это далеко не единственное возможное толкование этой непростой книги. К сожалению, на протяжении истории люди не раз с легкостью цитировали ее в оправдание своих собственных завоеваний. Например, североамериканские колонисты часто видели себя израильтянами, отвоевывающими у нечестивых туземцев свою «землю обетованную». Этим и объяснялась отчасти их жестокость по отношению к индейцам.

Да и в современном государстве Израиль нередко вспоминают Ешуа Бен–Нуна (так звучит имя Иисуса Навина на древнееврейском) в связи с вопросом о государственных границах: раз он эту землю отвоевал, значит, она навеки наша, а кто с этим не согласен, пусть убирается подальше.

Разумеется, такое прочтение очень далеко от изначального смысла книги. Да, в ней проводятся границы— но только для своего времени; да, в ней предписывается истребление народов— но только этих конкретных народов, давно исчезнувших с лица земли. Да и не про то, в сущности, книга… Чему же учит она в первую очередь?

«Будь тверд и мужествен; ибо ты народу сему передашь во владение землю, которую Я клялся отцам их дать им; только будь тверд и очень мужествен, и тщательно храни и исполняй весь закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни направо, ни налево», — так Господь говорит Иисусу (Ис. Нав. 1, 6–7). С этого призыва начинается эта книга, а вовсе не с призыва уничтожать всё живое, хотя сегодня чаще всего вспоминают именно о нем.

Израильтяне— пожалуй, впервые в мировой истории— отказались истреблять врагов по собственному почину, передав решение в руки своего Бога. Да, они вели кровавые войны, но это были «войны Господа», войны с теми, кто выступал как Его враг. Если они вторгались в чужую землю, то не потому, что земля эта им очень понравилась, или ее обитатели чем–то их обидели, а потому, что так велел им Господь.

И совершенно неправы те, кто приводит эту книгу в оправдание собственных военных кампаний: то, что было сказано Иисусу Навину в конкретной исторической ситуации, распространять на другие времена и другие народы ни у кого права нет.

От Иисуса Навина до Иисуса Христа, давшего нам заповедь «подставь другую щеку», предстоял еще очень долгий путь, но очень важный шаг на этом пути был сделан. И в книге Иисуса Навина много раз мы встречаем фразу «будь тверд и мужествен». Современные христиане часто забывают эти слова. Но во все времена бывают моменты, когда верующему нужно быть не созерцателем, а воином. Этому и учит книга Иисуса Навина.

Трудности перевода. Как относиться кновым переводам Библии?

Всем нам прекрасно известен Синодальный перевод Библии нарусский язык, новсе также знают, что существуют идругие. Что это запереводы, каковы ихдостоинства инедостатки? Сохраняетли сегодня Синодальный перевод свой статус иавторитет?

Синодальный перевод никогда небыл единственным: уже в1866–1875 годах, тоесть практически параллельно сним, вЛондоне был издан перевод В.А.Левинсона иД.А.Хвольсона, который предназначался «для употребления евреям». Дореволюции успел выйти иперевод Нового Завета, выполненный обер–прокурором Синода К.П. Победоносцевым (издан в1905году), цель которого состояла втом, чтобы приблизить русский текст кцерковнославянскому, имногие другие переводы отдельных книг Библии. Уже тогда были очевидны инедостатки Синодального перевода, прежде всего, его тяжеловесность, аместами инепонятность.

Нонам, конечно, гораздо интереснее новые переводы, появившиеся запоследние несколько десятилетий. Они достаточно разные, ичтобы верно оценить каждый изних, нужно хорошо представлять себе его место вряду других, атакже цели изадачи, которые ставили перед собой переводчики.

Вовторой половинеXX века число переводов Библии наязыки мира стало расти вгеометрической прогрессии— восновном переводили еёнаязыки народов Африки, Азии, Океании, Латинской Америки, ноодновременно появлялись иновые версии наевропейских языках.

Кроме того, развивалась ибиблеистика, вчастности, выходили всё новые издания так называемого критического текста Нового Завета— созданной поразличным рукописям реконструкции, максимально приближенной, как уверяют учёные, коригинальному тексту, вышедшему некогда из–под пера апостолов. Различия между критическим итрадиционным текстами многочисленны, хотя редко они бывают смысловыми. Именно скритического текста был сделан перевод, работа над которым началась под редакцией епископа Кассиана (Безобразова) в1953году. Онбыл издан Британским библейским обществом только в1970году, широко известен онивнаши дни. Стилистически онвесьма близок кСинодальному.

Во–первых, мысразу оставим встороне перевод, выполненный свидетелями Иеговы, — «перевод Нового мира», вкоторый они внесли существенные искажения, чтобы приблизить текст Библии ксвоему вероучению. Например, вПослании кКолоссянам оХристе говорится: Имсоздано всё (Кол.1, 16), новэтом переводе мычитаем: «посредством его сотворено всё остальное» (тоесть иХристос сотворён). Это откровенно еретическое искажение, ивэтом издании далеко неодин такой случай.

Если говорить опрочих переводах, тоусловно можно выделить три основных модели, покоторым создавались новые переводы. Во–первых, это традиционные тексты, близкие кдословности. Как мывидим напримере Синодального икассиановского переводов (адотого— ипобедоносцевского проекта), вполне возможно существование нескольких традиционных текстов одновременно. Ещё один интересный опыт, ксожалению, так иоставшийся ввиде разрозненных материалов, — переводы разных новозаветных книг, выполненные священником Леонидом Лутковским ипубликовавшиеся вжурналах нарубеже 1980х и90–х годов.

Вторая группа— переводы смысловые, призванные донести библейские смыслы довсех читателей без исключения. Зачастую такое понимание достигается засчёт упрощения текста идобавления непосредственно втекст комментариев переводчика. Подобные переводы или даже пересказы, притом невысокого качества, стали появляться унас вначале 90–х, восновном всвязи сусилиями западных миссионеров, стремившихся как можно скорее «насытить рынок» доступными для читателей текстами Писания. Так, в1991 году вСтокгольме, авследующем году ивМоскве, был напечатан текст под названием «Слово Жизни. Новый Завет всовременном переводе». Затем, в1993году, вМоскве был издан так называемый «Современный перевод»— полная Библия, крайне небрежно переведённая санглийского языка (два этих проекта были предприняты разными организациями безо всякой связи между собой). Эти издания довольно быстро сошли сосцены, что неудивительно.

В1995 и2001 годах вамериканском городе Чаттануга (штат Теннеси) были изданы «Новозаветные Писания», авпоследнее время винтернете появились иотдельные ветхозаветные переводы тогоже автора, Г.Вишенчука–Вишенки. Переводчик неостанавливается перед смелыми экспериментами, ноявно утратил живое чувство русского языка. Первый псалом вего версии начинается так: «Счастлив, кто недержал совета созлыднем, неспешил поспевать загрешником, неподсаживался вкруг смутьянов».

Всё это звучит достаточно анекдотично, ноесть идругой перевод, выполненный наболее серьёзном уровне, — это перевод Нового Завета под названием «Радостная весть», издаваемый Российским библейским обществом с2001года. Ещё вначале 1990х годов выходили переводы отдельных книг Нового Завета висполнении В.Н.Кузнецовой; именно еёпереводы были затем отредактированы иизданы под названием «Радостная весть». Этот перевод выполнен, как ипрактически все новые переводы, скритического текста, инацелен напростоту идоступность. Ноесть унего иещё одна особенность: онсознательно отталкивается отсинодальной традиции. Вот как звучит внём начало 3–й главы Евангелия отМатфея: «1В тедни вИудейской пустыне появляется Иоанн Креститель. 2Он возвещает: «Обратитесь кБогу! Ведь Царство Небес уже близко!«… 6Они признавались вгрехах, аономывал приходивших вреке Иордане». Сточки зрения В.Н.Кузнецовой, всовременном русском языке слова «проповедовать», «каяться», «креститься», «исповедовать» (мынаходим ихвСинодальной Библии) обозначают только церковные обряды, поэтому следует найти иные слова, чтобы передать внутренний смысл этих действий. Так ивомногих других случаях она сознательно старается найти свои, особые слова ивыражения итем самым разорвать связь страдицией.

Кроме того, впереводе появилось немало резких выражений идаже грубых слов («брюхо», «проститутка» ит. д.). «Когда знакомишься сподобными текстами, повременам возникает ощущение, будто тынеСвященное Писание читаешь, априсутствуешь при перебранке накухне коммунальной квартиры», — так отозвался опереводах В.Н.Кузнецовой в1998 году иеромонах Иларион (Алфеев). Критику вызывает даже название перевода: действительно, по–русски былобы естественнее сказать если не«благая», тохотябы «добрая весть».

Да, существуют люди, которые неимеют привычки кчтению сложных текстов сдлинными фразами иархаичными словами. Многие изних охотно читают «Радостную весть», которая помогает импонять смысл сложных мест, прежде всего, вПавловых посланиях. Новцелом приходится признать, что такой перевод плохо подходит для читателя, обращённого ктрадиции, даже необязательно церковного. Еслиже кто неимеет навыка кчтению серьёзных текстов, такому человеку можно посоветовать читать разнообразные переложения Библии для детей: никто несчитает ихаутентичным текстом Священного Писания, нопри этом они всем понятны исодержат самые главные элементы Благой Вести.

Ещё одна разновидность смысловых переводов— миссионерские переводы для мусульман. Вихоснове лежит таидея, что читателей–мусульман ненадо сразу отпугивать книгой, которая выглядит как христианская. В2003 году виздательстве «Стамбул» вышла книга взелёной обложке сзолотыми восточными узорами под названием «Священное Писание. Смысловой перевод Таурата, Книги Пророков, Забура иИнджила». Как нетрудно убедиться, это Библия нарусском языке, вкоторой арабизированы все имена (Иисус Христос, например, там звучит как «Иса Масих») иданы многочисленные примечания миссионерского характера. Этот перевод предназначен прежде всего для протестантской миссии среди мусульман Центральной Азии (для нас привычнее название Средняя Азия), читающих нарусском языке. Это ещё более свободный перевод, чем «Радостная весть», иондостаточно известен, причём нетолько висламских регионах.

Широкое распространение смысловых переводов свидетельствует, что унас пока слишком мало переводов третьего типа, которые сочеталибы верность традиции состилистическим изяществом иотносительной ясностью. Отчасти этот пробел восполняется литературными переводами, кпримеру, С.С.Аверинцева, публиковавшимися вразных изданиях. Клитературным переводам можно отнести итеединичные публикации И.М.Дьяконова иС.К.Апта, которые выходили ещё всоветские времена в«Библиотеке всемирной литературы» идругих сборниках. Появлялись подобные самостоятельные публикации ивпоследние полтора десятилетия— это переводы С.В.Лезова, Э.Г. Юнца идругих.

Ксожалению, такие переводы неизбежно несут насебе слишком заметный отпечаток индивидуального стиля переводчика. Когда в1997 году вСанкт–Петербурге был издан сборник изчетырёх книг Нового Завета (Евангелия отМарка иотИоанна, Послание кРимлянам, Откровение), подготовленный, помимо С.С.Аверинцева, тремя другими переводчиками (ихимена неназваны виздании, нестанем раскрывать инкогнито издесь), тооказалось, что они основаны наразных базовых текстах: критическом итрадиционном— иследуют разным переводческим принципам. Каждый изпереводчиков могбы создать свой текст полной Библии, илиже имследовалобы объединиться вобщую команду сзаранее оговорёнными принципами работы. Вдальнейшем этот опыт неимел никакого продолжения.

Зато нечто подобное было сделано вРоссийском Библейском обществе, где ссередины 1990х годов идёт работа над новым переводом Ветхого Завета. Опубликовано тринадцать отдельных книг, подготовленных разными переводчиками, через несколько лет можно ожидать ипоявления полного Ветхого Завета. Скорее всего, онбудет напечатан под одной обложкой с«Радостной вестью» как полная Библия, хотя ветхозаветные опыты заметно отличаются отпереводов Кузнецовой, прежде всего, стилистически. Впрочем, иони вызывают достаточно разные оценки.

Другой переводческий проект осуществляется сейчас российскими адвентистами вгороде Заокском под руководством М.П.Кулакова. В2000 году вышло первое издание «Нового Завета всовременном русском переводе», ав2002— второе, сдобавлением Псалтири; совсем недавно появилось Пятикнижие, асовременем будут опубликованы все книги протестантского канона. Перевод сочетает ясность страдиционностью. Пожалуй, это единственный изсовременных переводов, который отмечает курсивом слова, «добавленные для связности текста», включая даже местоимения. Порой такие добавления носят характер комментария, вотдельных случаях перевод следует специфическому адвентистскому вероучению. Новцелом этот перевод заслуживает куда большей известности, чемта, которой онпользуется теперь.

Отдельно стоит сказать опереводе Псалтири иеромонахом Амвросием (Тимротом), вышедшем вМоскве в2002году. Онвыполнен сгреческого текста (Септуагинты) ипредназначен для келейной молитвы. Текст звучит красиво, стилистически близок кцерковнославянскому, новполне понятен.

Впрочем, мынеможем перечислить здесь всех изданий: один только список всех вышедших запоследние полвека переводов библейских книг занялбы неменьше места, чем вся эта статья. Ноесли говорить оситуации вцелом, тоСинодальный перевод явно ещё долго, если невсегда, будет оставаться главным русским текстом Библии, при всех своих недостатках, которые отмечали исразу после его создания: онтяжёл, местами непонятен, встречаются внём инекоторые неточности.

Новые переводы обычно бывают свободны отэтих недостатков, ноэто незначит, что они совершенны. Некоторые изних выглядят слишком просторечными, иужконечно, стаким подходом трудно согласиться людям, которые видят вБиблии прежде всего Священное Писание. Другие могут быть вполне возвышенными, новихтексте слишком ярко виден индивидуальный стиль переводчика. Атретьи переводы могут быть просто предназначены для особенной аудитории. Вопрос отом, будетли унас вобозримом будущем новый перевод Писания, одобренный Церковью, остаётся пока открытым.

Втоже время всякий перевод, который позволяет глубже понять текст или просто показывает его сновой точки зрения (если, конечно, внём несодержится банальная ошибка), уже полезен. Только пользоваться имнадо невместо остальных переводов, авместе сними.

Послание кГалатам

(глава3, стихи 1–4) вразных переводах

1 Ὦ ἀνόητοι Γαλάται, τίς ὑμᾶς ἐβάσκανεν, οἷς κατ᾽ ὀφθαλμοὺς Ἰησοῦς Χριστὸς προεγράφη ἐσταυρωμένος; 2τοῦτο μόνον θέλω μαθεῖν ἀφ᾽ ὑμῶν· ἐξ ἔργων νόμου τὸ πνεῦμα ἐλάβετε ἢ ἐξ ἀκοῆς πίστεως; 3οὕτως ἀνόητοί ἐστε, ἐναρξάμενοι πνεύματι νῦν σαρκὶ ἐπιτελεῖσθε; 4τοσαῦτα ἐπάθετε εἰκῇ; εἴ γεκαὶ εἰκῇ.

Синодальный:

1О, несмысленные Галаты! кто прельстил вас непокоряться истине, вас, укоторых перед глазами предначертан был Иисус Христос, какбы увас распятый? 2 Сие только хочу знать отвас: через делали закона выполучили Духа, или через наставление ввере? 3 Такли вынесмысленны, что, начав духом, теперь оканчиваете плотью? 4 Столь многое потерпели вынеужели без пользы? О, еслибы только без пользы!

К.П.Победоносцева:

1О несмысленные Галаты! кто прельстил вас неслушаться истины, — когда увас пред очами вашими изображён был Христос, какбы увас распятый? 2Одно это хочу знать отвас: отделли закона прияли выДуха, или отнаставления ввере. 3Ужели так безумнывы, что, начав Духом, ныне оканчиваете плотию? 4Ужели так много испытали выпонапрасну? Даещё понапраснули только?

Епископа Кассиана:

1О несмысленные Галаты, кто вас заворожил, вас, укоторых пред глазами Иисус Христос изображён был распятым? 2Одно это хочу узнать увас: деламили Закона выполучили Духа или отпроповеди веры? 3Настольколи вынесмысленны? Начав Духом, вытеперь завершаете плотью? 4Напрасноли выстолько испытали? Еслибы это было действительно напрасное!

М.П.Кулакова:

1Неразумные галаты! Вам так ясно был представлен Иисус Христос, как еслибы Его увас наглазах распяли! Ктоже смог заворожить вас? 2Я ободном хочу спросить вас: выДуха благодаря исполнению Закона получили или повашей вере втувесть, что отнас услышали? 3Неужели выстоль неразумны: начав жизнь вДухе Божьем, теперь пытаетесь достичь совершенства своими силами?! 4 Так много выперенесли, ивсё это было напрасно?! Моглоли такое всамом деле оказаться напрасным?

«Радостная весть»:

1Галаты, глупцы, кто вас сглазил?! Выже, казалось, собственными глазами видели распятого Иисуса Христа, когда слушали мою Весть! 2Об одном только хочу увас спросить: выполучили Дух потому, что исполняли Закон, или потому, что, услышав Радостную Весть, поверили? 3Неужели вытак глупы, что начали сДуха, акончаете людскими уставами?! 4 Или всёто, что выпережили, пустой звук? Быть неможет!

«Центральноазиатский»:

1Глупые галаты! Кто вас сглазил, вас, которым ясно было представлено значение жертвенной смерти Исы Масиха? 2Ответьте мне наодин вопрос: выполучили Духа благодаря соблюдению законов Таурата илиже повере вРадостную Весть, которую выуслышали? 3Неужели вытак глупы? Выначали Духом, асейчас выхотите достичь цели человеческими усилиями? 4Неужели всё, через что выпрошли, было напрасно? Неможет быть, чтобы всё это было напрасно!

Справка

Многие изнас сравнивали церковнославянский текст Ветхого Завета (например, Псалтири) срусским переводом— иобнаруживали существенные различия. Вчём основная причина этого расхождения?

Прежде всего, нужно знать, что славянский ирусский переводы были выполнены сразных исходников. Славянский восходит кгреческому переводу Ветхого Завета, втовремя как русский Синодальный делался севрейского текста.

Самым первым переводом ветхозаветного Писания была Септуагинта, или перевод семидесяти толковников севрейского нагреческий язык, осуществлённый вIII–II вв. доР.Х. вАлександрии Египетской. Современный талмудический иудаизм непризнаёт этого перевода. Однако Септуагинта считалась евреями авторитетной ииспользовалась всинагогах диаспоры дотого времени, когда этим переводом стали активно пользоваться христиане. Отказ иудаизма отпризнания авторитета заСептуагинтой был вызван желанием дистанцироваться отхристианства иотПисания христиан.

Намомент создания этого перевода среди евреев вхождении было много различных вариантов рукописного текста древнееврейского оригинала Священного Писания. Различия между вариантами чаще касались отдельных слов ивыражений, значительно реже между ними были смысловые различия.

Современем виудаизме усилилось стремление кточной передаче священного текста икего унификации. СVIII векан.э. можно говорить уже опочти полной унификации еврейского текста, достигнутой благодаря усилиям переписчиков ихранителей Писания— масоретов. Поэтому, кроме масоретского текста (отображающего лишь одну измногих древних традиций передачи текста), донас практически недошло других полных текстов Священного Писания наеврейском языке. Втом числе донас недошёл еврейский прототип Септуагинты. Благодаря своей распространённости ипрактически полному отсутствию альтернатив масоретский текст стал основным нетолько для иудеев, ноидля учёных, атакже идля переводов надругие языки.

Современный церковнославянский текст— это несколько отредактированный перевод святых Кирилла иМефодия иихучеников. Перевод был сделан собщепринятой вВизантии Септуагинты.

Русский Синодальный перевод Библии возник всередине XIX века усилиями огромного количества православных учёных ибогословов под началом святителя Филарета (Дроздова). Основные достоинства перевода— понятный литературный язык, сочетание достижений библеистики того времени страдиционным церковным прочтением Писания.

Синодальный перевод восновном был выполнен смасоретского текста. Текст предназначался для использования нестолько внаучных целях, сколько для молитвенного чтения вдухе православной традиции. Поэтому научные принципы невыдерживались строго ипереводчики часто обращались кСептуагинте иславянскому тексту, чтобы приблизить перевод кцерковному пониманию.

Библейские судьи: эпоха харизматических вождей

Библия описывает разные формы общественного устройства, которые были у Израиля— избранного Божьего народа. Обычно все хорошо помнят о пророке Моисее, который вел свой народ по пустыне, или о царях, которые правили им из Иерусалима. Но между пророком и царями была довольно длительная эпоха, которую Библия называет «временем судей»— кто же это такие, судьи древнего Израиля, и о чем говорят нам их судьбы сегодня?

История повторяется

Израильтяне вышли из Египта и сорок лет скитались по пустыне под руководством Моисея. Но в Ханаан, свою обетованную (обещанную) землю они вошли уже под предводительством Иисуса Навина, ближайшего помощника и преемника Моисея. При нем они завоевали свою страну, широко расселились по ней, связи между племенами ослабли, а государства у них тогда еще не было. «В те дни не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым»— так описывает этот период Библия, и на идиллию он походил мало.

Иногда говорят: история учит только тому, что она ничему не учит. С древним Израилем бывало именно так. Книга Судей описывает это следующим образом: «Когда умер Иисус Навин, сыны Израилевы оставили Господа Бога отцов своих и обратились к другим богам и стали поклоняться им. И воспылал гнев Господень на Израиля, и предал их в руки врагов, окружавших их, и не могли уже устоять пред врагами своими. И воздвигал Господь судей, которые спасали их от рук грабителей. Сам Господь был с судьею и спасал их от врагов их во все дни судьи: ибо жалел их Господь, слыша стон их. Но как скоро умирал судья, они опять делали хуже отцов своих, уклоняясь к другим богам». И дальше эта история повторяется из раза в раз; меняются лица, детали, сюжеты, но неизменным остается эта череда: отступничество— наказание— покаяние— избавление. И новое отступничество…

Слово «судьи» (по–еврейски шофетим) точнее было бы перевести как «правители», ведь правосудие было важной, но далеко не единственной их обязанностью. Эти правители были харизматическими вождями. Сегодня так принято называть политиков, которые умеют произвести впечатление на свой народ, но изначально греческое слово «харизма» означает «дарование». Этим людям было даровано спасать в час бедствия израильский народ. Они не становились его постоянными правителями, но выступали во главе ополчения тогда, когда это требовалось. Видимо, в мирное время они могли разрешать споры (как и положено судьям), но никакой постоянной власти у них не было.

Власть они получали потому, что были избраны. Но не всеобщим, равным и тайным голосованием, которого тогда нигде еще не было: их избирал Господь. Но это совсем не значит, что власть сама падала им в руки: каждому из них предстояло на деле доказать своему народу, что воля Божья совершается именно в его действиях.

Первые победители

Первым судьей, о котором подробно рассказывает Библия, был Аод. По сути дела, это был террорист–одиночка. Тогда израильтяне жили под гнетом моавитян, и вот он пришел к моавскому царю, спрятав под одеждой короткий кинжал. Притворившись, что хочет сообщить правителю некую тайну, он добился аудиенции наедине, и, неожиданно выхватив левой рукой кинжал, убил царя, а потом выскользнул из дворца.

Выступить в роли судьи могла и женщина. Книга повествует о пророчице Деворе, которая подняла народ на борьбу против еще одного врага, хананеев. А другая женщина, Иаиль, убила в собственном шатре их военачальника, когда он спасался бегством от израильтян— хотя их никто не называл судьями, но они, по сути дела, и были главными победителями. Вдохновенная песнь Деворы стала единственным поэтическим отрывком в длинном прозаическом повествовании о судьях. Вот как воспевает она подвиг Иаили:

«Гость попросил воды —

она подала молока:

в чаше, достойной витязя,

сливки ему поднесла.

Взяла она колышек в руку,

молоток работников— в десницу,

ударила Сисеру!

Голову разбила ему,

пробила, проломила висок!

У ног ее рухнул, упал, лежит!

…

Да погибнут так все враги Твои, ГОСПОДЬ!

А кто любит Его— подобны солнцу,

восходящему в силе своей[37]!»

Казалось бы, эти первые победители на вид мало чем отличаются от современных террористов: они убивают вражеских царей, когда те и не подозревают об опасности. Но ведь и партизанская борьба оправдана, если она направлена на освобождение от сильного и жестокого угнетателя.

Гедеон: победа слабого

Одним из главных врагов израильтян были тогда мадианитяне, совершавшие постоянные набеги. И вот как–то молодой и ничем не примечательный парень по имени Гедеон обмолачивал собранное зерно. Он даже не решался сделать это в обычном месте, у всех на виду, и спрятался в давильне для винограда— так у него было больше шансов остаться незамеченным при очередном набеге. Но встретил он не мадианитян, а ангела, который назвал его могучим воином и сказал: «Господь с тобою!»

Но если Господь с нами, справедливо возразил Гедеон, почему же мы страдаем под натиском врагов? Ангел не стал ничего объяснять, просто ответил: «спаси Израиль от руки мадианитян; я посылаю тебя». Как мог поверить в такое молоденький паренек, ничем не выделявшийся из множества других? Но ангел убедил его с помощью самого понятного аргумента— чуда. Огонь, сошедший с неба, сжег мясо и хлеб, которыми Гедеон надумал угостить странного гостя, и так обычный обед превратился в жертвоприношение.

Гедеон поверил. Но начал он свой поход не с военных сборов, а с очищения собственного народа: он разрушил жертвенник языческому божеству Ваалу. Народ был ошеломлен и потребовал покарать юношу. Но его отец ответил: «если Ваал бог, то пусть сам вступится за разрушенный жертвенник». Людям нужен не идол, который нуждается в их защите, а подлинный Бог, Который силен их защитить.

И все–таки Гедеон медлил. Одно дело— разрушить жертвенник, с этим справится любой, и совсем другое— победить в битве. И тогда Гедеон попросил еще об одном чуде–доказательстве, и оно было ему дано. Он разложил на траве шерсть и попросил Бога явить ему Свою волю через росу: пусть в одно утро роса будет только на шерсти, а в следующее— только на траве. Так и вышло, и он стал собирать армию.

Но Господь предупредил его: «Народа с тобою слишком много, не могу Я предать мадианитян в руки их, чтобы не возгордился Израиль». Тех, кто был боязлив и не хотел идти на войну, надо было отпустить домой. Но и оставшихся было все же слишком много. Господь велел Гедеону вести свое войско к реке и там посмотреть, кто как будет пить: для битвы годились лишь те, кто лакал воду по–собачьи. Их оказалось всего триста человек, но и этого было достаточно. Господь хотел научить Свой народ: победу приносит не могучая армия, не хитрая дипломатия и не мастерская стратегия, а верность Господу, готовность полностью и безоговорочно исполнить Его волю.

Все войско разбилось на три отряда и ночью подошло к лагерю врагов с трех сторон. Каждый человек держал в одной руке трубу, а в другой— горящий светильник, спрятанный в горшке. По сигналу все разбили горшки и затрубили в трубы, и мадианитяне решили, что на них внезапно напало огромное войско, и во главе каждого отряда стоит трубач с факелом. Победа была не только полной, но и бескровной для израильтян— в начавшейся панике враги сами бежали, в суматохе убивая друг друга.

Авимелех и Иеффай: когда правитель неправ

Так Гедеон избавил израильский народ от врагов. Но когда после его смерти его сын Авимелех захотел стать царем, он действовал по–иному— перебил всех своих братьев, чтобы ни с кем не пришлось делить престол (а поскольку в те времена правители предпочитали иметь гарем, братьев было довольно много). И тогда о нем стали рассказывать притчу: «Пошли некогда дерева помазать над собою царя и сказали маслине: царствуй над нами. Маслина ответила: оставлю ли я масло, которым чествуют богов и людей? И сказали дерева смоковнице: иди ты, царствуй над нами. Смоковница ответила: оставлю ли я сладкий плод мой? И сказали дерева виноградной лозе: иди ты, царствуй над нами. Виноградная лоза ответила: оставлю ли я сок мой, который веселит богов и человеков? Наконец, сказали все дерева терновнику: иди ты, царствуй над нами. Терновник ответил: если вы по истине поставляете меня царем над собою, то идите, покойтесь под тенью моею; если же нет, то выйдет огонь из терновника и пожжет кедры Ливанские». Действительно, огромные пожары нередко начинались с неказистого тернового куста, который легко воспламенялся.

Власть в те времена сама по себе еще не внушала уважение, его надо было заслужить своими делами. Династия Гедеона не утвердилась: его сын Авимелех был убит в междоусобной войне.

Еще один судья, Иеффай, принес Господу опрометчивый обет: в случае победы над врагами принести Ему в жертву первое, что выйдет из ворот его дома. Аммонитяне были разгромлены, но каков же был ужас Иеффая, когда из ворот навстречу ему вышла единственная дочь— поздравить с победой! В отличие от истории с Авраамом, Господь Сам не требовал от него приносить такую жертву. Но Иеффай все же принес ее, с полного согласия самой дочери. Это были простые и, по нашим меркам, очень жестокие времена, но люди, не колеблясь, жертвовали самым дорогим и исполняли обещанное. Иеффай, разумеется, был неправ, когда давал необдуманный обет и вдвойне неправ, когда поспешил его любой ценой исполнить— но и его решимость тоже может внушить уважение.

Самсон: слабость силача

Но самым известным судьей Израиля стал, конечно, силач Самсон. При его рождении родители посвятили его Богу. Такой обет, подобный современному монашеству, назывался обетом назорейства, и давший его человек не должен был стричь волос и пить вина, или даже есть виноград или приготовленных из него блюд. Это было не столько усмирение плоти как у современных монахов, сколько принятие на себя дополнительных обязательств перед Богом. Поэтому обет назорейства не препятствовал мужчине встречаться с женщинами, и у Самсона это явно было слабое место.

С юных лет он отличался небывалой силой, и однажды даже убил льва голыми руками. Главным врагом и угнетателям израильтян при Самсоне стали уже филистимляне— народ, который пришел в Ханаан из–за моря, и название «Палестина» было впоследствии дано этой стране именно из–за них. Понятно, что к своим врагам израильтяне относились плохо, но любовь слепа, и Самсону нравились как раз филистимские женщины. К сожалению, мы уже никогда не узнаем, находил ли он в них какой–то особый шарм, или просто буйному силачу было приятно разбивать не только вражеские щиты, но и сердца вражеских дам…

Началось все с того, что одна из них стала его женой (Библия даже не сообщает ее имени, настолько незначительным персонажем она оказалась). Но всё не заладилось с самой свадьбы: там Самсон загадал своей новой родне загадку про убитого им льва. Ему недостаточно было продемонстрировать свою физическую силу, важно было сочетать ее и с интеллектуальной победой. Разгадать загадку никто не мог— и тогда юная жена пустила в ход женские чары и вызнала у супруга правильный ответ, и он был назван в должное время.

В награду за него Самсон должен был отдать тридцать одежд— и вот он в гневе отправился в соседний город, убил там тридцать филистимлян и расплатился с новыми родственниками их одеждой, может быть, с еще не смытой кровью. О продолжении семейной жизни отныне не могло быть и речи, теперь Самсон был для новой родни пожизненным врагом. Тогда он стал партизаном–одиночкой, устраивавшим филистимлянам диверсию за диверсией, но, что интересно, тяги к филистимлянкам это ему никак не убавило. Однажды он посетил женщину в городе Газа (том самом, по имени которого назван сегодня целый «сектор»). Филистимляне устроили на него засаду, заперев на ночь городские ворота. Но Самсон выломал ворота и унес их далеко от города.

Но следующая любовь оказалась для него роковой. Это была филистимлянка по имени Далида (или Далила), которая в нежные минуты свиданий всячески пыталась разведать у Самсона секрет его силы. Казалось бы, опыт первого брака должен был его всему научить, но есть такие ситуации, когда мужская сила бывает слепой и безрассудной. Два раза Самсон говорил Далиде неправду, но на третий раз все же сказал: «если остричь меня, то отступит от меня сила моя». Постригшись, он бы нарушил данный Богу обет.

Далида остригла его, когда он спал, и филистимляне взяли его в плен. Они ослепили героя и отправили его вращать мельничное колесо в Газе— это была тяжелейшая работа для домашнего скота или провинившихся рабов. Но волосы его постепенно отрастали, а с ними возвращалась к нему и прежняя сила… Однажды филистимляне устроили празднество в честь своего бога Дагона. Они решили привести на пир Самсона, чтобы порадоваться своему триумфу. Библия описывает это так: «сказал Самсон отроку, который водил его за руку: подведи меня, чтобы ощупать мне столбы, на которых утвержден дом. Дом же был полон мужчин и женщин. И воззвал Самсон к Господу и сказал: Господи Боже! вспомни меня и укрепи меня только теперь, о Боже! И сдвинул Самсон с места два средних столба, на которых утвержден был дом. И сказал Самсон: умри, душа моя, с Филистимлянами! И уперся всею силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нем. И умертвил Самсон при смерти своей, более, нежели в жизни своей».

О чем говорит нам эта яркая жизнь? Самсон не был идеален, с современной точки зрения, он был просто разбойником. Если об Иисусе Навине мы, по крайней мере, можем сказать, что он по Божьей воле уничтожал города и цивилизации, погрязшие в пороке до крайней степени, то о Самсоне и филистимлянах этого никак не скажешь…

И все–таки, это не просто история о своевольном и недальновидном силаче. Это, если угодно, притча о мужской силе и женской хитрости. А еще— о верности Богу, которая может проявляться даже в самых мелких обрядах и обетах. А еще— о непримиримой борьбе с врагом. Самсон в чем–то похож на наших дедов–фронтовиков, которые и похулиганить могли, и симпатичную девчонку мимо себя не пропускали, но когда наступало время, подрывали последней гранатой себя вместе с врагами или вызывали на себя огонь артиллерии. Это их заслуга, что мы сегодня живем свободными— и заслуга Самсона и других судей, что израильтяне не сгинули под властью других народов, не растворились в кипении ближневосточной истории, как все эти моавитяне, эдомитяне, филистимляне— экзотические имена давно исчезнувших народов.

Харизматические вожди могут быть замечательными правителями и великими героями, только вот стабильности при них трудно бывает дождаться, потому что всё слишком зависит от воли или даже капризов одного–единственного человека. И поэтому через некоторое время израильтяне захотели утвердить у себя царскую власть, как у всех остальных народов— но это уже совсем другая история.

Саул— первый царь Израиля

Отношения Бога иЕго избранного народа, какими ихописывает Библия, напоминают отношения родителя иребенка. Сразу после Исхода изЕгипта Бог через Моисея, апотом через Иисуса Навина давал народу–младенцу детальные указания полюбому поводу. Посути дела, отнего требовалось только одно: безграничное доверие иполное послушание. Но, как иребенок, народ нередко оказывался строптивым инепослушным ибывал заэто наказан.

Когда народ Израиля осел вХанаане, Бог доверил ему больше свободы, израильтяне сами стали устраивать свою жизнь. Но, как подростки, они изодной беды попадали вдругую. Тогда Бог вмешивался, призывая изчисла израильтян «судей»— вождей, которые помогали имвыпутаться. Нонастало время, когда народ решил самостоятельно выбирать себе судьбу иосновать собственное государство.

Прежде чем это произошло, народ находился под опекой последнего судьи— Самуила. Интересно, что власть его была совершенно неформальна: оннебыл ницарём, нипервосвященником, хотя сраннего детства вырос при Скинии (достроительства иерусалимского Храма именно она была центром ветхозаветной религии). Весь его авторитет держался наличных качествах, точнее, наволе Божией, которую оноткрывал народу. Нокогда Самуил состарился, выяснилось, что преемника унего нет. Его сыновья, как это часто бывает, благочестия отца непереняли. Ктоже возглавит народ после его смерти?

Итогда израильтяне захотели стабильности, твёрдой руки, преемственности власти. «Поставь над нами царя, чтобы онправил нами!»— потребовали они.

Самуилу такое требование было неподуше, непонравилось оно иБогу. Досих пор толькоОн мог называться Царём Израиля— народа, которыйОн спас изЕгипта, вбуквальном смысле слова создал изтолпы рабов, как создал Адама изземного праха. НоОнпозволил Своему народу поступать так, как люди сочтут нужным. «Послушайся их, — сказал ОнСамуилу, — ибо нетебя они отвергли, ноМеня, чтобЯ нецарствовал над ними».

ИСамуил сказал народу: «Царь, который будет царствовать над вами, сыновей ваших возьмёт иприставит ихкколесницам своим, ибудут возделывать поля его, жать хлеб его, делать ему воинское оружие; идочерей ваших возьмёт, чтоб они варили кушанья ипекли хлебы… исами выбудете ему рабами; изастонете тогда отцаря вашего, нонебудет Господь отвечать вам тогда».

Народ это предупреждение несмутило. Надо сказать, что вдревности вмонархии обычно видели непросто ещё одну возможную форму государственного устройства. Абсолютность царской власти требовала какого–то оправдания, ипроще всего было сказать, что еёповелели установить сами боги. Ацарь, соответственно, играл роль посредника между миром богов имиром людей. Неслучайно вподавляющем большинстве древних обществ цари также были верховными жрецами. Месопотамские цари нередко заявляли осебе как обизбранниках идаже детях различных божеств, аегипетский фараон ивовсе считался одним изглавных богов Египта.

При всём сходстве деталей мыневидим вистории Израиля ничего подобного. Народ сам избирает монархический образ правления, внём нет инамёка накакую–то божественность. Более того, ссамого начала проводится граница между царём исвященнослужителем: царь недолжен совершать никаких ритуалов, он— такойже человек, как ивсе остальные. Сдругой стороны, именно онпредставляет свой народ перед Богом, поэтому Господь лично избирает его, помогает ему, ноиспрашивает снего особенно строго. Посути, земной царь избранного народа— наместник Господа как истинного Царя.

Божественный выбор пал намолодого красавца поимени Саул (впереводе севрейского — «выпрошенный») изплемени Вениамина. Впоисках пропавших ослиц своего отца онобратился кпророку Самуилу, который узнал внём избранника Господа. Втевремена, как исегодня, люди интересовались пророками исвященниками нередко для того, чтобы улаживать свои земные дела. НоуСамуила нашёл Саул неослиц, ацарское достоинство. Пророк устроил ему торжественный обед, оставил ночевать всвоём доме, аутром вывел его загород ивозлил наего голову сосуд оливкового масла— помазание символизировало посвящение вцарское или священническое достоинство. Илишь потом, набольшом торжественном собрании представителей всего народа, Саул был провозглашён царём, когда нанего указал жребий. Такая двойственность подсказывает нам: насамом деле Господь избирает того или иного человека вправители, авсе публичные церемонии лишь служат проявлением Его воли.

Как мывидим, эта система совершенно непохожа нинасовременные республиканские выборы, нинасредневековые монархии спередачей страны понаследству, словнобы она— частная собственность государя. ВБиблии Бог сохраняет заСобой верховную власть над Израилем ипросто назначает земного царя как Своего наместника, которого при необходимости может иотстранить, как это впоследствии произошло сСаулом.

Итак, Саул взошёл натрон истал вести достаточно успешные войны сокрестными народами. Казалосьбы, израильтяне получилито, чего искали: царя, который повёл свой народ отпобеды кпобеде. Ноиопасные стороны царской власти выявились очень скоро.

Перед походом или сражением израильтяне обращались смолитвой кБогу иприносили Ему жертвы. Возглавлял эти жертвоприношения пророк Самуил. Однажды онзадержался, войско устало отбездействия, люди начали разбредаться, так что Саул решил взять инициативу всвои руки исовершил обряд самостоятельно. Подобно царям языческих народов, онповёл себя нетолько как царь, ноикак священник. ОтСамуила ему пришлось выслушать суровый упрёк: онприсвоил себе право, которое ему непринадлежало!

Вследующий раз Саул напал наамаликитян, которых Господь повелел полностью истребить, неоставляя даже военной добычи. Вопрос отом, почему Господь давал такие суровые повеления, очень сложен, иполностью разбирать его здесь мынебудем, можно сказать только очень кратко: втевремена поголовное истребление мирного населения было вполне нормальным способом боевых действий. Проповедь миролюбия иподписание Женевской конвенции были втом мире совершенно невозможны. ИГосподь постепенно вёл израильтян кболее близкой нам этике, ограничивая ихразрушительный гнев только теми группами людей, которые действительно грозили Израилю полным истреблением, физическим или духовным (тоесть растворением веры вЕдиного впримитивном ижестоком язычестве). Махатмы Ганди втевремена, ксожалению, немогло быть наземле.

НоСаул иего армия поступили иначе: царь амаликитян был оставлен вживых, аиздобычи было уничтожено лишь малоценное. Хороший скот идорогие вещи воины предпочли оставить себе— обратим внимание, что двигал ими никакой негуманизм, аэлементарная жадность, стремление устраивать свою судьбу пособственным прихотям. Итогда Самуил сказал Саулу: «Неужели всесожжения ижертвы столькоже приятны Господу, как послушание? Послушание лучше жертвы, иповиновение лучше тука овнов; ибо непокорность такойже грех, что волшебство, ипротивление— тоже, что идолопоклонство; зато, что тыотверг слово Господа, иОн отверг тебя, чтобы тынебыл царём».

Саул ещё долго оставался напрестоле. Нотеперь уже неего сыну было суждено взойти напрестол после него, даисама жизнь Саула была лишена покровительства свыше. Как описывает это Библия, «отСаула отступил Дух Господень, ивозмущал его злой дух». Чтобы успокоить своего властелина, придворные нашли ему искусного музыканта— юношу поимени Давид. Его история— совершенно отдельный разговор, имыкнему вернёмся, нопока речь оСауле.

Давид стал оруженосцем илюбимым музыкантом царя, который уже знал, что отвергнут Богом, ноещё недогадывался, что миловидный юноша— его преемник. Самуил тайком отвсех уже помазал Давида нацарство, нониволя Божия, нидаже обряд помазания ещё неозначали, что Давид сразуже станет править. Нередко обещанный дар свыше приходит кчеловеку только после немалых усилий. Так было исДавидом.

Апока израильтяне отправились навойну сосвоими постоянными врагами— филистимлянами. Как часто бывало вдревности, тепредложили провести поединок между двумя богатырями ивыставили своего бойца поимени Голиаф. Ростом этот боец был около трёх метров, как описывает Библия (может быть, небез преувеличений), аего оружие идоспехи неимели себе равных.

Ответить наброшенный вызов должен былбы царь Саул. Израильтяне ведь для того ипопросили себе царя, чтобы онвозглавлял народ навойне. Ноцарь, который оказался недостоин своего призвания перед Богом, точно также немог выполнить исвоих обязательств перед народом. Итогда набой вызвался юный Давид, новый царь Израиля, которого ещё никто тогда незнал. Онвышел набой спривычным оружием пастухов— пращой— ипоразил соперника метким выстрелом прежде, чем тот приблизился кнему. Так Голиаф навсегда стал образом могучего, неповоротливого великана, которого побеждает легковооружённый, ногибкий соперник. Аможет, дело нетолько вбоевых качествах, ноивтом, очем Давид сказал перед боем: «Тыидёшь против меня смечом икопьём ищитом, аяиду против тебя воимя Господа Саваофа, Бога воинств израильских». Пастушок, прежде защищавший своё стадо отхищников, стал орудием Бога, защищающего Своё стадо— народ Израиля.

После победы Саулу нужно было наградить юношу, ицарь выдал занего свою дочь Мелхолу. Ноонпонял, что отныне Давид— его соперник, ведь народ, празднуя победу, распевал: «Саул победил тысячи, аДавид— десятки тысяч!» Саул даже порывался сам убить Давида, ноему недали это сделать собственные дети. Сначала Давида предупредила обопасности его жена Мелхола, апотом лучший друг— сын Саула Ионафан.

Ещё дважды Саул говорил сДавидом, которого онвместе сосвоим войском безуспешно ловил погорам ипустыням. Один раз Саул зашёл облегчиться впещеру, где скрывался отряд Давида. Тот струдом удержал своих воинов отнемедленной расправыи, подкравшись, отрезал уСаула кусок одежды. Апотом издалека показал Саулу этот лоскут: онмогбы убить никчёмного царя, нонеподнял руку напомазанника Божиего. Логика дворцовых переворотов была ему чужда— Господь возводит царей напрестол, пусть Господь инизводитих.

Саул раскаялся ипросил прощения уДавида, нонедолго оставался онвтаком настроении. Зависть излоба имеют свою логику, иесли человек поддаётсяим, очень трудно ему потом избавиться отихвласти— вскоре отряд Саула снова гнался попятам заДавидом.

Через некоторое время Саул отправился наочередную войну сфилистимлянами. Ончувствовал, как шатко его положение; прежде советы ему давал пророк Самуил, ноонуже давно ктому времени умер. Еслибы можно было вызвать его измогилы! Даведь всегда есть гадатели иволшебники, которые такими вещами занимаются…

Израильтянам было категорически запрещено заниматься оккультной практикой. Хранить верность Единому Богу— значит, прежде всего, неприбегать кпомощи всевозможных божков идухов, как хранить верность супругу— значит незаводить мимолётных романов настороне. Когда–то Саул изгнал всех гадателей изсвоего царства, теперьже онсам обратился ктакой женщине, чтобы вызвать дух Самуила. Ему даже пришлось притвориться, что это неон, грозный царь Саул, аобычный человек. Царь окончательно утратил своё царское достоинство. Колдунья согласилась «вывести» Самуила. Ответ пророка наотчаянные вопрошания царя звучал так: «Для чегоже тыспрашиваешь меня, когда Господь отступил оттебя исделался врагом твоим? Господь сделаетто, что говорил чрез меня; отнимет Господь царство изрук твоих иотдаст его ближнему твоему, Давиду».

Былли тонасамом деле Самуил? Врядли духи мёртвых являются кнам, как слуги, попервому вызову. Это вполне мог быть тот самый злой дух, который прежде находил наСаула. Нодух влюбом случае его необманул: вбою, который состоялся наследующий день, погиб исам Саул, иего сыновья. Обратившись кгадалке, Саул получил что искал— ноему это никак непомогло.

Ацарствовать стал Давид, основатель вечной династии израильских царей— ноэто уже другая история.

Давид: пастух, царь, псалмопевец

Впрошлом выпуске речь унас зашла обустановлении монархии вдревнем Израиле. Первый царь, Саул, оказался недостоин своего избрания, ипотому пророк Самуил отправился впуть, чтобы вмаленьком Вифлееме помазать нового царя.

Бог открыл Самуилу, вкаком доме искать царя, нонесказал, кто это будет. Икогда хозяин дома, Иессей, провёл перед ним своих сыновей, нинаодного изних Господь неуказал как набудущего царя. Только самого младшего небыло вдоме— онбыл ещё слишком мал, его оставили следить заотарой овец… Именно Давида ивыбрал Господь.

Самуил тогда помазал его нацарство, нопрежде, чем править, Давиду пришлось научиться подчиняться своему предшественнику, Саулу— юноша был его слугой иоруженосцем. Потом был поединок сГолиафом, зависть Саула ибегство прочь отего гнева. Бежать помогли собственные дети Саула— Мелхола, которую Саул выдал заДавида замуж после победы над Голиафом, иИонафан, ставший ему лучшим другом. Удивительный союз: ведь Ионафан вместо того, чтобы ждать своей очереди, сознательно помогал взойти напрестол Давиду.

Впрочем, никаких переворотов они неустраивали— Давид ничего непредпринимал против Саула даже тогда, когда тот решил его убить, заподозрив неладное. Давид немог поднять руку напомазанника Господня ипросто скрывался отнего впустынных местах. КДавиду сходились «все огорчённые душой», так что врезультате унего появился вполне боеспособный отряд. Вбезвыходной ситуации ему даже пришлось поступить наслужбу кзаклятым врагам, филистимлянам. Ноитут оностался верным своему народу ицарю: совершал набеги навражеские племена, аненаизраильтян, как онпритворно отчитывался перед филистимлянами (приписки вотчётности— вовсе неизобретение нашего времени).

При этом отряд Давида вовсе небыл группой пацифистов. Они, например, охраняли стада, принадлежавшие состоятельным людям, рассчитывая наихблагодарность. Один изтаких богачей поимени Навал отказался вознаградить ихзаохрану, итогда отряд Давида выступил впоход. Судьба Навала былабы незавидной… еслибы неего сообразительная имиловидная жена поимени Авигея. Она сама собрала провизию для отряда Давида ивыступила ему навстречу, тайком отмужа. Припав кногам Давида, она умоляла его простить мужа инепричинять ему никакого зла.

Повинную голову, как известно, меч несечёт, атем более такую симпатичную. Ответ был воистину царским: «Благословен Господь Бог Израилев, Который послал тебя ныне навстречу мне, иблагословеннаты, что тытеперь недопустила меня идти напролитие крови иотмстить засебя». После этой встречи Авигея вернулась обратно, отряд Давида— тоже. Ноистория наэтом незакончилась. Авигея рассказала Навалу обожидавшей его страшной участи иосвоей миротворческой миссии, иего хватил удар, ачерез десять дней онумер. Когда Давид услышал отаком развитии событий, онотправил кмудрой красавице гонцов… Так унего появилась ещё одна жена, ведь втевремена многожёнство считалось совершенно естественным, особенно для такого славного героя ицаря.

Апервая его жена, дочь Саула Мелхола тем временем была отдана замуж занекоего Фалтия. Любилили они друг друга? Вспоминалали она оДавиде? Обэтом мыничего незнаем. НоДавид ещё вспомнит оней: незадолго дотого, как окончательно взойдёт напрестол, онзаберёт еёунового мужа, итот сплачем будет провожатьеё, пока его непрогонят прочь… Очувствах самой Мелхолы можно только догадываться, но, кажется, семейный мир так инебудет восстановлен.

Шло время, иСаул вместе сосвоими сыновьями пал вбитве сфилистимлянами. Тогда царём наконец–то стал Давид, иему нужно было выбрать столицу. Онобратил внимание накрепость награнице нескольких израильских племён— идеальное место для столицы государства, объединявшего разные племена, отношения между которыми невсегда были гармоничными. Эта крепость называлась Иерусалим, ивней жило враждебное израильтянам племя иевусеев. Крепость была взята штурмом иотстроена заново. Для Давида, проведшего полжизни впоходных палатках ипод открытым небом, был сооружён дворец изливанского кедра.

Современем Давид перенёс вИерусалим иКовчег Завета— главную святыню израильтян, которая воспринималась ими как престол для Бога, обитавшего среди Своего народа. Его сыну Соломону предстояло построить Храм— сам Давид неудостоился этой чести, потому что онпролил всвоей жизни слишком много крови.

Библия так описывает поведение славного царя при перенесении Ковчега: «Давид скакал изо всей силы пред Господом». Это было время, когда религия необязательно сочеталась сугрюмой серьёзностью, ипляска могла оказаться самой благочестивой формой поведения перед святыней. Нонашлись люди, которые сочли веселье Давида неподобающим. Его жена Мелхола упрекнула его, что онплясал, задрав одежду, «перед глазами рабынь рабов своих, как какой–нибудь пустой человек!» Давид ответилей: «Пред Господом играть иплясать буду! Яещё больше уничижусь, иперед служанками, окоторых тыговоришь, ябуду славен». АМелхола навсегда осталась бездетной— втевремена бездетность считалась тяжёлым наказанием отБога.

Библия, которая заботится обИстине больше, чем обимидже, нестесняется говорить открыто нетолько ославных, ноиопозорных страницах истории Давида. Вот что повествует она: «Однажды под вечер Давид, встав спостели, прогуливался накровле царского дома иувидел скровли купающуюся женщину; атаженщина была очень красива. Ипослал Давид разведать, кто эта женщина. Исказали ему: «Это Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина“. Давид послал слуг взятьеё; иона пришла кнему, ионспал снею. Когдаже она очистилась отнечистоты своей, возвратилась вдом свой. Женщина эта сделалась беременною ипослала известить Давида, говоря: ябеременна». Характерно, что повествователь ничего несообщает очувствах имыслях самой женщины, она здесь— просто объект вожделения царя, который берёт себето, что ему приглянулось.

Теперь перед царём стояла серьёзная проблема. Муж Вирсавии, Урия, был одним изего верных воинов, тогда онкак раз отправился навойну. Как отнесётся его войско ктакому повороту событий: пока они воюют зацаря, тот совращает ихжён? Итогда Давид вызвал Урию изпохода— якобы для того, чтобы разузнать оходе военных действий. Дальше, казалосьбы, всё просто: конечноже, Урия навестит жену, ибеременность Вирсавии невызовет никаких подозрений… Ничего подобного. Верный воин даже незашёл домой, ведь поход требовал отвоина полной концентрации сил. Даикак мог оннаслаждаться домашним отдыхом, когда его товарищи были впоходе?

Наследующий вечер Давид напоил Урию. Ноипьяный, оностался ночевать водворце сослугами. Что оставалось делать Давиду? Раскрыть тайну ипостараться примириться сосвоим верным воином? Приказать ему молчать? Убить его? Новсе эти варианты означалибы серьёзную потерю лица, ачто такое царь, которому недоверяет собственное войско? Тогда Давид пошёл другим путём. Наследующий день Урия отправился вобратный путь, онвёз секретный приказ полководцу, сам незная его содержания: «Поставьте Урию там, где самое сильное сражение, иотступите отнего, чтоб онпогиб». Так ибыло сделано. Его гибель была списана напревратности войны, аВирсавия— взята вцарский гарем.

Наэтомбы всё изакончилось, еслибы вБиблии небыло ещё одного Действующего Лица— Бога. Онотправил кДавиду пророка Нафана, итот, начав издалека, рассказал ему такую историю: «Были два человека, один богатый, адругой бедный; убогатого было много скота, аубедного ничего, кроме одной овечки, которую онкупил маленькой ивыходил еёвместе сдетьми; отхлеба его она ела, иизего чаши пила, инагруди унего спала. Ипришёл кбогатому человеку странник, итот пожалел взять одну изсвоих овец или коров, авзял овечку бедняка иприготовил еёдля гостя».

Разгневанный царь немедленно приговорил неведомого богача кказни. Итогда Нафан ответил ему: «Ты— тот человек». Наказание должно было быть под стать преступлению: «Так говорит Господь: вот, Явоздвигну натебя зло издома твоего, ивозьму жён твоих пред глазами твоими, иотдам ближнему твоему, ибудет онспать сжёнами твоими. Что тысделал тайно, Ясделаю явно пред всем Израилем».

Кроме того, новорождённый ребёнок Вирсавии должен был умереть. Давид постился имолился, стараясь отвратить беду. Норебёнок всё равно умер. Сегодня мыможем воспринимать это как несправедливость— ведь сам оннебыл нивчём виноват. Нокаково былобы жить человеку, над которым ссамого рождения тяготелобы двойное клеймо блуда иубийства? Возможно, его уход насамой заре жизни был для него благословением. Дальнейшая история одного изсыновей Давида, Авессалома, намекает именно наэто.

Давид молился, лёжа наземле, когда приближённые сострахом сообщили ему, что сын умер. Тогда, ковсеобщему удивлению, онвстал, умылся, поел. Изумлённым слугам онответил: «Доколе дитя было живо, япостился иплакал, ибо думал: кто знает, непомилуетли меня Господь? Атеперь оно умерло; зачемже мне поститься? Разве ямогу возвратить его? Япойду кнему, аоно невозвратится комне».

Адальше Библия сообщает судивительной краткостью ипростотой: «Утешил Давид Вирсавию, жену свою, ивошёл кней испал снею; иона родила сына, инарекла ему имя: Соломон». Ему исуждено было стать преемником Давида исамым успешным правителем наизраильском престоле, чему немало поспособствовала его мать Вирсавия. Нодело было невинтригах: Сам Господь обещал, что отныне напрестоле Израиля будут только потомки Давида, инеслучайно Христа называли «сыном Давидовым», указывая наЕго царское происхождение идостоинство.

Итак, уДавида, как иумногих восточных царей, было немало жён иещё больше детей. Однако иплатить затакое удовольствие ему приходилось недёшево. Царевичи соперничали друг сдругом забудущий престол, даипросто безобразничали. Так, Амнон заманил ксебе вдом иизнасиловал свою сестру Фамарь, дочь Давида отдругой жены. Заэто брат Фамари, красавец Авессалом, убил Амнона, выждав подходящий случай, апотом бежал вчужую страну. Современем Давид простил Авессалома, тот вернулся вИерусалим, носпокойно ему несиделось. Онначал настоящую предвыборную кампанию впопулистском духе, обещая народу, что при его правлении всё будет намного лучше, чем при нынешнем. Акогда добился популярности, тоивовсе решил неждать смерти отца, аподнять мятеж.

Давиду пришлось бежать изИерусалима снемногими приверженцами, аего собственный сын захватил его столицу инавиду увсех вошёл вего гарем, что было для восточного царя наивысшим оскорблением. Так сбылось пророчество онаказании Давида загрех сВирсавией, так началась гражданская война.

Здесь Библия повествует отонкой спецоперации, проведённой партией Давида. Настороне Авессалома выступал мудрый советник Ахитофел. Онпредлагал ему сразу погнаться заДавидом ипокончить сним одним ударом. Видимо, втаком случае шансы напобеду были неплохими. НоДавид подослал кАвессалому ещё одного мудреца, Хусия, чтобы тот стал агентом влияния вовражеском лагере. Онуговорил Авессалома сначала собрать огромное войско— итак выиграл время для военных приготовлений Давида, азаодно исообщил ему обо всех планах мятежников.

Наконец состоялась решающая битва. Давид победил, аАвессалом вовремя бегства споля боя запутался своей роскошной шевелюрой вветвях раскидистого дерева ипопал вруки воинов Давида. Вопреки приказу царя, они немедленно убили главу мятежников. Идля Давида радость победы померкла перед известием осмерти любимого сына. Войско ликовало, Давид рыдал: «Авессалом! Сын мой Авессалом! О, кто далбы мне умереть вместо тебя, Авессалом!»

Так пришла старость царя. Его дети боролись запрестол спомощью его приближённых, асам онуже даже нерешал, скем ему лежать водной постели. Библия описывает, как старый царь постоянно мёрз, иприближённые решили: «Пусть поищут молодую девицу, чтоб она предстояла царю илежала сним, — ибудет тепло господину нашему, царю». Такую девушку поимени Ависага действительно нашли, иона стала прислуживать Давиду, ноонтак инепозналеё. Мыдаже незнаем, как онотнёсся кАвисаге, понравиласьли она ему, хорошоли она заним ухаживала: теперь онсам оказался втом положении, вкоторое некогда поставил Вирсавию. Зато именно Вирсавия теперь устраивала дело онаследстве, договариваясь сприближёнными Давида оподдержке Соломона…

НоДавид, конечноже, известен нам нетолько как царь, ноещё икак псалмопевец. Невсе библейские псалмы написаны личноим, ноПсалтирь связывают сего именем— онбыл родоначальником жанра. Хвала Господу ипокаяние вогрехе, мольба опомощи иторжество победы, спокойное исповедание веры ивопль страдающей души— всё есть вэтой книге, всё находит свой отклик внас самих, как ижизнь этого великого человека. Оннебыл безупречен, нонебыло для него ничего важнее безграничного доверия Богу. Иэто ещё одна причина, покоторой мыназываем Христа нетолько Сыном Божиим, ноиСыном царя Давида.

«За что» или «Для чего»: вопросы Иова

Над проблемой «божественной жестокости» человечество мучительно размышляет с тех пор, как осознало себя. Язычники рассуждали примерно так: в мире есть страдание, потому что добрым и могущественным богам противостоят злые и не менее могущественные демоны. Но тем, кто верит в Единого Бога, плохо подходит такое объяснение: если Бог всеблаг и всемогущ, как может Он допускать, чтобы в мире было столько невинных страданий?

Многие думают, что Библия обходит молчанием «щекотливую» тему страдания невинных людей. Однако это вовсе не так. В Ветхом Завете ей посвящена целая книга— это книга Иова.

«Самая занимательная книга»

Над проблемой «божественной жестокости» человечество мучительно размышляет с тех пор, как осознало себя. Язычники рассуждали примерно так: в мире есть страдание, потому что добрым и могущественным богам противостоят злые и не менее могущественные демоны. Но тем, кто верит в Единого Бога, плохо подходит такое объяснение: если Бог всеблаг и всемогущ, как может Он допускать, чтобы в мире было столько невинных страданий? Если Он не хочет их прекратить, то Он вовсе не благ, а если не может— то не всемогущ. Сколько раз мне доводилось встречаться с этой логикой… Люди готовы смириться со множеством повседневных неприятностей и даже настоящих личных трагедий, но когда сталкиваешься с предельной и бессмысленной жестокостью Освенцима или Беслана, любые объяснения перестают работать. Боже, почему же Ты не сделал ничего, чтобы спасти этих детей или хотя бы облегчить их смерть?! Не могли же они— или их родители— оказаться настолько грешными, чтобы заслужить все это? — в Библии есть книга, которая задает Богу именно этот вопрос. Это книга Иова. В ней рассказывается, как совершенного, безупречного праведника постигли все мыслимые бедствия: он потерял свое богатство, детей, здоровье, а самые близкие друзья сочли все это наказанием за его грехи и отвернулись от него. И тогда Иов предъявил претензии Богу: за что же Ты со мной так?

Сегодня об этой книге говорят и пишут так много, как, наверное, ни о какой другой книге Ветхого Завета (в качестве примера можно назвать недавно опубликованную в России замечательную книгу Ф. Козырева «Искушение и победа Святого Иова»). Еще на заре XX века английский христианский писатель Г.К. Честертон писал: «Значения «Иова» не выразишь полно, если скажешь, что это— самая занимательная из древних книг. Лучше сказать, что это – самая занимательная из книг нынешних». Прошло сто лет, вместивших в себя две мировые войны, революции и концлагеря— и эта книга стала еще более— уже не скажешь «занимательной»— актуальной,. О чем же она говорит?

Разные пути веры

Это единственная книга Ветхого Завета, где вообще никак не упомянуты ни Израиль, ни Моисеев Закон, ни Святая Земля, ни Иерусалим. Она выносит проблему на новый уровень: это не просто история отдельных людей или народов, это нечто всемирное, общечеловеческое (Иова, кстати, упоминает и Коран, под именем Айюб). Это книга— о разных путях веры и о ее кризисе. Нет, не о смене различных философских и богословских построений, а о личном кризисе веры как доверия Богу. Иов был праведен не ради награды и не из страха наказания, а прежде всего потому, что доверял Богу и искал добрых отношений с Ним. И вдруг на него обрушилось такое, что, казалось бы, немыслимо пережить человеку…

Но сначала— о его друзьях. Три человека пришли его утешать. Они вовсе не собирались его обвинять, а просто долго молча сидели рядом с ним, и лишь когда он заговорил, позволили себе ответить. И поначалу эти ответы действительно звучали как утешения… Дело в том, что его друзья знали об этом мире и о его Творце буквально все— в свое время они слышали все это от своих отцов и учителей. В общем, они повторяли примерно то, что написано в других книгах Библии, и если в их речах была неправота— она не в словах, а в людях. Слова–то могут быть правильными, но важно, кто, кому и когда их говорит.

Сначала друзья пытались доброжелательно предложить некое простое объяснение бед Иова: «Не чурайся наставлений Всесильного: если ранит Он, то Он и перевяжет, и рука Его, ударив, исцеляет»*. Иов отверг их мудрость, причем ответил резко, очень резко— сравнил своих друзей с пересохшими руслами, которые внушают напрасные надежды путникам, а затем оставляют их умирать в безводной пустыне. Конечно, они на это обиделись и перешли к намекам, а потом и к прямым обвинениям: если ты страдаешь, значит, Бог наказывает тебя за грехи. Признай их, попроси прощения, и все у тебя снова будет хорошо. (Как часто мы слышим сегодня подобные увещевания! Звучит это примерно так: «Гепатит С бывает только у наркоманов и проституток, а приличные люди вроде нас с вами, конечно, не могут им заразиться, так что если кто заразился, тот сам и виноват»).

О Боге эти люди предпочитали говорить в третьем лице, не обращаясь к Нему напрямую. Мол, кто мы, в конце концов, такие чтобы требовать от Него отчета, тем более— упрекать Его, как позволяет себе Иов? Впрочем, не стоит осуждать друзей Иова. Они— люди глубоко верующие, но им нужна именно религия, то есть система взглядов и ритуалов, определяющих жизнь человека. Они искренне почитали Бога, оставаясь в рамках заданной системы. Когда–то и Иов вел себя примерно так же: приносил положенные жертвы и молитвы, но когда вся его жизнь рухнула, места для религии не осталось…

«Пора Творцу вернуть билет»

Марина Цветаева писала в одном из своих стихотворений: «пора, пора, пора Творцу вернуть билет». То есть не просто уйти из этого мира, но с горечью упрекнуть его Творца в том, что мир этот безнадежно плох, и потому в нем невозможно оставаться. И Цветаева вовсе не была первой— задолго до нее неточно так же заговорил Иов. Его ужасают не только и не столько постигнувшие его беды, сколько то, что вообще «мир во зле лежит» и не видно способа избавить его от зла. «Почему живут нечестивцы, и к старости их мощь лишь возрастает? … Они проводят свою жизнь в благополучии и в преисподнюю нисходят легко… ослика у сироты уводят, у вдовы берут в залог быка, отрывают от груди сироту, у бедняка берут дитя в кабалу; нищих прогоняют с дороги, и прячутся бедные люди земли, словно в степи дикие ослы… Из селений стон умирающих слышен, и раненые о помощи взывают, но Бог их молитв не замечает».

И потому речи Иова начинаются со страшных слов— он проклинает день своего рождения, даже ночь своего зачатия, в таких словах, которые напоминают нам рассказ о сотворении мира в книге Бытия: «На заре той ночи да померкнут звезды, будет ждать она рассвета— но напрасно, проблесков зари да не увидит». Он словно хочет прокрутить пленку назад, вплоть до того момента, когда Творец создал свет, отделив его от тьмы, и начал отсчет дней этого мира…

Его собственные страдания— это прежде всего вопрос его отношений с Богом. «Но как человеку пред Богом оправдаться?… Он налетел на меня вихрем, множит раны мои беспричинно; не дает мне перевести дух, горечью переполняет меня. Меряться ли силой с Ним, могучим? Судиться ли— но как Его вызвать? … Он смеется над отчаяньем невинных; отдана земля во власть нечестивцев, а Он судьям глаза закрывает— и если не Он, то кто же?!»

На упреки друзей он отвечает: «Умолкните и дайте мне сказать, а там— будь что будет. Он меня убьет, и нет надежды, но я буду твердить Ему, что я прав— и в этом будет мое спасение!» Иов действительно настаивает на своей правоте и непорочности, и автор книги полностью с ним солидарен. С самого начала он подчеркивает, что Иов был совершенно безупречным человеком. Наверное, именно потому эта книга и звучит так остро: она доводит трагизм ситуации до конечного предела, это уже не просто частная несправедливость судьбы, это вопиющий и совершенно необъяснимый пример незаслуженного страдания.

В конечном счете, речи Иова есть не что иное, как иск Богу: «Вот моя печать— и пусть Всесильный ответит, пусть мой обвинитель напишет свиток!» Иов не похож на атеиста, у него нет ни малейшей тени сомнения в том, что Бог существует (впрочем, в древности в этом вообще мало кто сомневался). Но он похож на богоборца, который бросает Богу вызов. И Бог его принимает, «Обвинитель» отвечает обвиненному, но не совсем так, как того ожидал Иов, а вместе с ним— и читатель.

Встреча как ответ

Книга Иова была, кажется, самой первой книгой Ветхого Завета, которую я прочел. Еще в юности, на самой заре моей христианской жизни. Тогда меня очень удивил ее конец. Казалось бы, Бог должен был ответить Иову на все его вопросы, и мог сделать это очень легко. Он мог сослаться на козни сатаны (не случайно тот упомянут в самом начале книги) или просто сказать, что это было такое испытание. Вроде как экзамен сдан, пятерка, молодец.

Но Бог поступает иначе. Он Сам обрушивает на Иова град вопросов: «Где ты был, когда Я землю основал? Скажи, если сведущ и разумен. Ты ведь знаешь, кто размер ее наметил и кто натянул над ней шнур, во что погружены ее устои и кто положил краеугольный камень при общем ликовании утренних звезд и радостном крике сынов Божьих? … Доводилось ли тебе повелевать Утру и Заре назначать место, чтобы взялась она за края Земли и нечестивцев с нее стряхнула, преобразила ее, как печать— глину, и обагрила, как полотно? … Есть ли у дождя отец? Кто порождает капли росы? Из чьего чрева выходит лед и кто вынашивает небесный иней, когда застывают, как камень, воды, сковывая поверхность бездны? … Знаешь ли ты уставы неба, утвердишь ли на земле их порядок?»

В этих словах звучит упрек: да кто ты такой, Иов, чтобы спорить с Богом? Но это признавал и сам Иов, и это здесь не главное. Бог показывает Иову, как сложно, но вместе с тем осмысленно и разумно устроен этот мир. Человек не может повелевать зарей и дождями, не может даже понять природы этих процессов. Конечно, сегодня мы куда лучше Иова разбираемся в астрономии и метеорологии, но на смену этим вопросам пришли другие, и человек по–прежнему в изумлении стоит перед многими тайнами материального мира. И если мы не в состоянии регулировать движение светил или облаков, то можем ли мы отмерять добро и зло?

А дальше Бог говорит о том, что ни одно существо в этом мире не оставлено Его заботой: «Кто устраивает для ворона охоту, когда взывают его птенцы к Богу и рыщут в поисках пищи? Кто пустил на волю скакуна, избавил от пут дикого осла, которого я поселил в пустыне?» Если даже нечистая птица ворон и такое неблагородное животное как дикий осел (помните, Иов еще сравнивал с ним бездомных бедняков) получают все необходимое, то уж куда больше может рассчитывать на это человек.

Так неужели Иов все–таки настаивает на том, чтобы вершить справедливость самому? «Может, мощью ты подобен Богу и, как Он, говоришь в раскатах грома? Тогда… волю буйному гневу дай, взгляни на гордеца— и покори его, а нечестивых— раздави на месте! Разом их с пылью смешай, в подземелье в оковах заточи!» Опыт XX, а теперь уже XXI века показывает нам, что происходит, когда человек начинает по собственному выбору «давить нечестивых». Те самые Освенцим и Беслан, с которых мы начали наш разговор.

Под конец разговора Бог упоминает двух животных— Левиафана и Бегемота (на древнееврейском слово бегемот означает просто «зверь»). Это огромные, страшные существа, с которыми не под силу справиться человеку— только Сам Бог может одержать над ними победу. Некоторые комментаторы утверждают, что речь идет о крокодиле и гиппопотаме, которых сегодня можно увидеть в любом зоопарке. Но едва ли эти зоологические версии справедливы, тем более, что Левиафан оказывается огнедышащим змеем (больше всего по описанию он походит на дракона).

Другие комментаторы видят в этих существах намек на сатану, упомянутого в самом начале книги: дескать, Бог таким образом указывает Иову на источник его несчастий. Однако почему бы ему в таком случае не сказать все напрямую?

Скорее всего, перед нами— мифологические образы: Дракон и Чудище, которые символизируют жуткие и неподконтрольные человеку силы, действующие в этом мире и в нашей собственной душе. И пока они остаются неподконтрольными, с человеком будет происходить много такого, что приводит его в ужас.

Иов отвечает Богу: «Только слух о Тебе я прежде слышал, а теперь своими глазами увидел, потому от прежнего я отрекаюсь и раскаиваюсь средь праха и пепла». Что ж, он раздавлен величием Бога, полагают некоторые комментаторы, и просто не находит слов, чтобы выразить свои чувства. Вряд ли, на него это совсем не похоже. Видимо, Иов действительно нашел, то, что искал, точнее, Того, Кого искал.

Раньше, когда все у него было хорошо, он просто жил в своем уютном мире, где была и семья, и достаток, и религия. И только когда все стало очень плохо, когда он пережил трагедии других людей и свою собственную, он обратился к Живому Богу с живыми и искренними вопросами, и они не остались без ответа.

В конце концов, благополучие Иова было восстановлено: у него родились новые дети, вернулось и богатство, но Библия упоминает об этом как–то вскользь, как о чем–то сравнительно маловажном. Книга Иова— не об успехе и бедствии, а о тайне страдания, которая не может быть разрешена с помощью простых ответов и формул, но может стать поводом для встречи Бога и человека.

А что же друзья Иова? Они, по слову Божию, говорили о Нем «не так верно, как раб Мой Иов», и теперь должны принести в жертву семь быков и семь баранов (просто огромная жертва по меркам Ветхого Завета!). Тогда Иов помолится о них, и они будут прощены.

Бог никого не обвиняет. Те, кто предпочитают говорить о Боге правильные слова в третьем лице, тоже получат то, что искали, когда исполнят положенные ритуалы. От них не требуется даже молитв— за них помолится Иов. Ведь для беседы Бог избрал не их, а его— того, кто обратился к Нему лично…

«Богоугодный богоборец»— такое парадоксальное определение дает Иову Ф. Козырев, и с ним трудно не согласиться. Бог ждет от человека предельной честности и откровенности, а не формально правильных, но безразличных слов.

Не «за что», а»для чего»

В начале 9–ой главы Евангелия от Иоанна мы встречаем нечто очень похожее: «И, проходя, увидел человека, слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии». После этого Христос исцелил слепого.

Ученики повторили здесь вопросы Иова: За что ему это? Кто тут и в чем виноват? Он согрешил? Но как же мог он согрешить еще прежде своего рождения? Родители его согрешили? Но тогда почему за их грех пострадал невинный ребенок? Эта загадка кажется неразрешимой. Но, как это бывает в школе, Христос использует нерешаемую задачу, чтобы перевести учеников на новый уровень.

Действительно, никакой конкретный грех нельзя называть прямой и непосредственной причиной страданий конкретного человека.

Иными словами, нет и не может быть никакой формулы, которая уравновешивала бы страдания и грехи. Об этом Библия говорит в книге Иова. И там же намекает: тайна страдания может быть разрешена только тогда, когда человек встретится с Богом. Вот Евангелие и рассказывает об этой встрече, о том, как Бог стал человеком и принял на Себя все мыслимое страдание этого мира— предательство, отверженность, боль и смерть.

В Православной Церкви есть традиция— читать отрывки из Ветхого Завета (паремии) в определенные дни литургического года. Отрывки из книги Иова читаются в Страстную неделю, когда Церковь вспоминает последние дни земной жизни Христа: с понедельника до среды— отрывки из первых двух глав (описания бедствий), а в четверг и пятницу, когда вспоминаются Тайная Вечеря и Страсти Христовы— отрывки из 38–й и 42–й глав (встреча и примирение Иова с Богом). Этот выбор не случаен: Церковь показывает нам, что настоящий, окончательный ответ на вопросы Иова, не только ему, но и всему человечеству был дан на Тайной Вечери и на кресте Голгофы.

Однако тайна страдания по–прежнему остается личной тайной духовной жизни каждого человека, и лишь немногое приоткрывается нам. Мы можем быть уверены только в одном: иной раз именно страдание позволяет нам подняться над собственным сытым или не очень сытым, но привычным и комфортным существованием, чтобы встретить Того, Кто для нас действительно важен. Мы, с нашим ограниченным знанием и опытом, действительно ничего не можем объяснить матерям Беслана, мы можем только скорбеть вместе с ними. И еще— верить, что есть Тот, Кто найдет настоящий ответ для каждой из них, когда состоится их встреча. А что до нашего отношения к страданиям других людей, то Евангелие дает ясный ответ: не спрашивай о конкретных причинах, спрашивай о цели. Они встретились на твоем пути для того, «чтобы явились дела Божии». Чтобы больной был исцелен, голодный накормлен, плачущий утешен. И эта задача поставлена перед каждым из нас.

Честертон писал: «Значения «Иова» не выразишь полно, если скажешь, что это— самая занимательная из древних книг. Лучше сказать, что это— самая занимательная из книг нынешних».

«Мстительная» Псалтирь

От Библии мы привыкли ждать чего–то возвышенного ипоучительного. Но, открывая самую знаменитую книгу Ветхого Завета, Псалтирь, мы то идело натыкаемся на выражения, которые сильно нас смущают. Псалмопевец откровенно желает зла своим врагам, радуется их несчастьям… Разве может так говорить Слово Божье?

В самом деле, подобное впсалмах встречается, причем не раз ине два. Я преследую врагов моих инастигаю их, ине возвращаюсь, доколе не истреблю их (17:38)— сообщает нам псалмопевец. Да найдет на них смерть; да сойдут они живыми вад (54:16)— искренне желает он, иБог его слышит: Ты поражаешь вланиту всех врагов моих; сокрушаешь зубы нечестивых (3:8). Взаключение своей молитвы псалмопевец добавляет, как бы впримечании: И по милости Твоей истреби врагов моих ипогуби всех, угнетающих душу мою, ибо яТвой раб (142:12). Вобщем, полною ненавистью ненавижу их: враги они мне (138:22).

Кто только не писал на эту тему прежде! Убедительнее всего для современного человека, пожалуй, рассуждал К. —   С. Льюис всвоих «Размышлениях опсалмах». Но иэта его замечательная книга не снимает всех вопросов, как наверняка не снимет их иданная статья. И это правильно: есть такие вещи, скоторыми человек впринципе не может согласиться, они вновь ивновь вызывают унего сомнения ивозражения. И поэтому вновь ивновь приходится оних говорить, хотя, казалось бы, все самое главное уже сказано.

Во–первых, такие слова— это просто честность иоткрытость перед Богом. Мы все злимся на кого–нибудь, но знаем, что так вести себя неприлично, поэтому унас злоба принимает внешне самые вежливые, апорой и«благочестивые» формы. Есть даже шутка про двух церковных бабушек, которые ругаются, не поделив место вхраме: «Нет, это вас спаси Господи!» Мол, на самом деле права именно я, она моя обидчица, но ямолюсь за нее, видите!

Не так упсалмопевца (мы будем называть этим именем автора псалмов— не все их написал царь Давид, иавторы многих нам не известны). Он говорит Богу ровно то, что переживает, не пряча ничего за мишурой внешне благополучных слов. Льюис говорил об этом чувстве: «Это— досада, выраженная так свободно, бесстыдно, непристойно, как внаши дни ее выражают только дети»*. Библия ведь тоже бывает разной, она говорит не об идеальных, ао настоящих людях, со всей их страстностью иподчас злопамятностью. Да ипсалмы— это не слова Бога кнам, а, скорее, наше обращение кНему.

И вот тут кроется один очень важный урок. Мне отмщение, иАз воздам (Рим 12:19), сказал еще вВетхом Завете Господь, иэти слова Л.Н. Толстой даже вынес вкачестве эпиграфа ксвоему роману «Анна Каренина». Что это значит? Бог обращает эти слова кверующему человеку, чтобы тот отказался от самостоятельной мести своим врагам ипоручил ее Богу. Как раз об этом иповествует роман Толстого: муж не стал причинять никакого зла бросившей его жене, чтобы ее наказал Господь. И что же, Бог послал снеба молнию? Нет, сама, своими собственными поступками она завела себя втупик, приведший ее ксамоубийству.

В этих библейских словах Бог говорит человеку: не торопись. Ты не знаешь всех обстоятельств, не знаешь побуждений чужой души, не хочешь выслушать свидетельств вее пользу ине можешь судить ее поступки. Но Я, говорит Бог, могу это сделать. Мой суд праведен, иесли Я сочту, что нанесенное тебе оскорбление должно быть отомщено, то воздам обидчику за его грехи.

И псалмопевец по большей части именно это иделает: приносит свои страстные молитвы кБогу, чтобы Тот разобрал его дело инаказал виновных. Да, псалмопевец уверен всобственной праведности (как имы, когда нас сильно инесправедливо обидели), но, как правило, сам он не мстит, атолько молит об отмщении. Надо сказать, что такой подход— уже огромный прогресс для тех времен, когда считалось правильным не просто самому покарать любого обидчика, асделать это на глазах увсех итак сурово, чтобы больше никому не захотелось тебя обижать. Собственно, во многих закрытых мужских сообществах вроде армии или тюрьмы такое поведение приветствуется ипо сю пору.

И тут мы подходим кследующему открытию: псалмопевец вообще говорит не столько особственных врагах, сколько оврагах Бога. Это их он «ненавидит полной ненавистью», хотя вообще–то перевод тут не совсем точен, употребленное воригинале слово означает не столько эмоцию, сколько окончательное ибезусловное неприятие этих людей, отказ от какого бы то ни было общения сними. Нет, конечно, эти люди идля самого псалмопевца— враги. Но дело прежде всего не втом, что они лично ему чем–то не угодили, ав том, что они нарушают Божьи заповеди. И псалмопевец уповает вданном случае на Божью справедливость.

Конечно, тут есть очень большая опасность: мы всегда стоим за справедливость, когда она нарушена вотношении нас самих. Но когда бываем несправедливы мы, то часто даже не замечаем этого. И об этом тоже есть впсалмах: Господи, Боже мой! если ячто сделал, если есть неправда вруках моих, если яплатил злом тому, кто был со мною вмире… то пусть враг преследует душу мою инастигнет, пусть втопчет вземлю жизнь мою (7:4–6). То есть никаких двойных стандартов: призывая громы имолнии на чужие головы, псалмопевец готов будет подставить исвою, если будет за что.

Да, конечно, внаше время не принято говорить особственной правоте. Более того, христиане привыкли повторять, что все они великие грешники, заслуживающие наказания (хотя, если честно, не все говорят это искренне). Но вВетхом Завете этого еще нет. Надо понимать, что Библия была написана не водин день. Вней мы видим ступени, по которым постепенно восходило все человечество: прежде всего— избранный народ, Израиль, азатем иостальные, так называемые «язычники». На самой нижней ступени— Каин, который просто из зависти убивает родного брата Авеля, ана высшей— Христос, отдающий Свою жизнь для спасения всех людей. И псалмопевец, который снетерпением ожидает Божьей кары для грешников, восходит от одного кдругому. Он уже знает, что отмщение инаказание свершаются только по Божьей воле итолько за грехи— иэто уже очень иочень много.

Конечно, во многих местах Псалтири не видно того предельного смирения, которое будет явлено на Голгофе. Впрочем, ионо вПсалтири тоже есть, просто вдругих псалмах: скопище злых обступило меня, пронзили руки мои иноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои; аони смотрят иделают из меня зрелище; делят ризы мои между собою иоб одежде моей бросают жребий. Но Ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя! поспеши на помощь мне (21:17–20). Неслучайно слова именно этого псалма вспоминают евангелисты, рассказывая оРаспятии. И, заметим, никаких призывов кмести здесь нет: страдалец только просит опомощи. Наверное, дело втом, что когда тебе действительно очень больно истрашно, то уже не думаешь омести, алишь оспасении… Но ине только вэтом дело. Псалтирь— это голос верующей души, разговаривающей сБогом, ив этом разговоре мы слышим разные настроения, видим разные ступени того самого духовного роста, окотором только что говорили. Именно это иделает Псалтирь универсальным сборником молитв на все времена: кто бы икогда бы ни взял ее вруки, обязательно найдет вней нечто очень созвучное своему нынешнему состоянию.

Но как же нам сегодня читать псалмы, которые нас так смущают? Вот, кпримеру, известный псалом 136, начинающийся словами: при реках Вавилона, там сидели мы иплакали. Кстати, вмоем отрочестве именно этот псалом висполнении популярнейшей группы «Бони–М» крутили на всяких школьных ипионерских дискотеках— никто ине догадывался, что это из Библии. Так вот, эта прекрасная иочень печальная песнь изгнанников, вспоминающих далекую инедоступную родину посреди чужой земли, заканчивается прямо–таки жуткими словами, обращенными кВавилону: Блажен, кто возьмет иразобьет младенцев твоих окамень. Даже если представить себе, что подобные слова говорит узник нацистских концлагерей вадрес гитлеровского Берлина, их все равно невозможно будет повторить счистой совестью: уж младенцы точно ни вчем не виноваты, разбивать их окамень— влюбом случае преступление. Впрочем, заметим: сам псалмопевец не собирается этого делать, он лишь мечтает, что на этих завоевателей найдутся другие, которые иотплатят вавилонянам за всё сделанное ими. Но все равно порадоваться такому зверству нам никак нельзя.

Христиане задумывались об этом уже очень давно, инашли на него ответ. Этот псалом висторическом плане говорит огороде Вавилоне, но Вавилон давно был разрушен, кнам он не имеет никакого отношения. Значит, нам он говорит опоработивших нас врагах. А кто наши главные враги?

Конечно, вистории ухристиан часто бывали вполне конкретные враги игонители, от императора Нерона до генсека Хрущева. Но главное зло, знали они— не то, которое нападает на тебя извне, ато, которое подтачивает изнутри. Настоящий Вавилон, пленяющий человеческую душу— это сатана, связывающий ее намертво цепями страстей ипороков. А потом он приказывает ей радоваться, как приказывали когда–то израильтянам настоящие вавилонские поработители… Так вот, блажен, кто сумеет уничтожить взародыше «вавилонских младенцев», то есть дурные помыслы, толкающие нас ко греху, пока они слабы ибеспомощны. Когда они победят ипленят нас, сделать это будет неимоверно труднее.

Такой прием называется «аллегоризацией»: конкретный материальный образ становится символом некоей духовной реальности, вданном случае, вавилонские младенцы— это дурные помыслы. Конечно, те израильтяне, которые пели этот печальный псалом на настоящих вавилонских реках, так его не толковали. Но мы, сознавая всю условность этой трактовки, вполне можем понимать псалом именно так. И тогда, читая этот псалом, мы будем видеть, как на протяжении библейской истории уточнялось среди людей понимание зла иметодов борьбы сним. Аесли нас все равно смущают эти слова— что ж, можно просто пропустить их. Группа «Бони–М», кстати, так исделала.

Но не будем торопиться свыводами особственной высокой духовности. Испытываем ли мы порой чувство ярости излобы, душит ли нас обида на кого–то? Если да, то мы знаем, что можно сделать. Можно раскрыть Псалтирь иобратиться кБогу словами псалмопевца помилуй меня Боже, помилуй меня, ибо на Тебя уповает душа моя, вверяя Ему суд ичестно признавая, какой мутный поток страстей бурлит внашей собственной душе.

И тогда, может быть, мы поднимемся вместе сбиблейскими авторами по ступеням духовного роста идо понимания других слов, тоже сказанных вБиблии: А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя вправую щеку твою, обрати кнему идругую (Мф 5:39). Их тоже ведь очень трудно понять ипринять… но по совсем другим причинам.

*Митрополит Сурожский Антоний вспоминал, как еще вотрочестве он не мог простить какого–то другого мальчика за некий его поступок. Знакомый всем юношеский максимализм. Но он был еще и очень честным подростком, и поэтому рассказал об этом своему духовнику. Тогда тот посоветовал ему, когда он будет читать молитву «Отче наш», не произносить слов опрощении, поскольку сам он не простил своего обидчика. Такое показалось ему совершенно невозможным, и прощение все–таки состоялось, ему пришлось оставить чужие долги, чтобы иметь возможность попросить опрощении собственных.

«УЧИТЕЛЬ ИЗРАИЛЕВ»

Как известно из Евангелий, люди называли Иисуса Христа словом «Учитель», а Он называл Своих последователей «учениками». Что же означали эти столь привычные нам слова в древнеизраильском обществе? Кто, кого, чему и как там учил? Этому посвящена статья кандидата филологических наук, библеиста Андрея Десницкого.

Дома учения

Главное в Ветхом Завете, разумеется, Закон, на древнееврейском языке называемый словом «тора». Но наш перевод не совсем точен: на самом деле это слово означает не столько свод правил (для их обозначения есть свои слова), сколько Учение— то, что передается от одного человека к другому, что дает ему наставление и жизненные ориентиры.

В Ветхом Завете мы видим целую группу книг, говорящих о Премудрости, прежде всего это Притчи Соломона. Премудрость изображена у Соломона как царица, которая созывает людей на пир, чтобы преподать им свое учение— и речь, конечно, идет не просто о некоем наборе научных знаний, но о целой жизненной программе. Мудрость, приобретаемая прежде всего с наставлениями отца и матери (здесь, кстати, используется то же самое слово «тора»), — это путь, по которому человек идет к Богу, и здесь житейские практические советы оказываются неотделимы от важнейших духовных наставлений.

Когда израильтяне вернулись из вавилонского плена, они сделали две вещи: восстановили Храм, в котором стали заново совершать положенные жертвоприношения, и открыли в своих городах и поселениях синагоги— дома собраний, в которых жертвы не приносились, но зато возносились молитвы к Творцу. Центральное место в иудаизме занимает текст Библии, поэтому молитва была неотделима от его чтения и изучения, которое также происходило в синагоге как во время самого богослужения, так и во время особых школьных занятий, ведь при синагогах в новозаветные времена уже существовали школы, называемые «бейт–мидраш», т. е. «дом учения».

Начальное образование, конечно, дети получали дома. Домашнее воспитание включало основные представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо», а также хозяйственные и ремесленные навыки. Ремесло обычно передавалось по наследству: поскольку Иисус вырос в доме плотника Иосифа, Он почти наверняка Сам овладел этим ремеслом. Грамотность в новозаветные времена была довольно широко распространена, особенно среди мужчин: умение читать и писать требовалось для того, чтобы человека признали полноценным членом общины и хозяином в собственном доме. Владели грамотностью и многие женщины, при том, что «дома учения» они не посещали, их образование оставалось исключительно домашним.

Когда начиналось и сколько продолжалось обучение при синагоге, мы точно не знаем. Талдмудический трактат «Авот» полагает, что изучение Писания следовало начинать в возрасте пяти лет; другие источники сообщают, что уже в 63 году н.э. первосвященник постановил открыть школу в каждом еврейском городе и поселении и сделал ее посещение обязательным для всех мальчиков с шести–семи лет. Но это, видимо, некая идеальная ситуация. Вряд ли поголовно родители всех детей, особенно в небогатых семьях, могли позволить себе полноценное школьное образование, да и учителей едва ли могло хватить на каждую деревню. Видимо, для многих мальчиков дело ограничивалось самыми необходимыми навыками чтения, письма и счета.

Как учили

В Евангелии от Луки мы читаем, как в возрасте двенадцати лет Иисус отправился с Иосифом и Марией в Иерусалим на праздник и задержался там. Через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их; Все слушавшие Его дивились разуму и ответам Его (Лк 2:46–47). Видимо, Он использовал эту возможность, чтобы пообщаться с настоящими знатоками Торы, которых, конечно, трудно было встретить в Назарете. Нельзя не удивиться отношению учителей, ведь тогда никто еще не мог знать, что это за Мальчик пришел в Храм. Разумеется, в самом центре иудейской духовной и культурной жизни были не простые учителя, но самые авторитетные иудейские законоучители— например, там в свое время преподавал Гамалиил, у которого обучался апостол Павел. Казалось бы, этим экспертам не о чем было беседовать с незнакомым Мальчиком, но они не прогнали его и не стали читать ему стандартную лекцию, а вступили с ним в заинтересованный разговор.

Эта сцена показывает нам сам характер иудейского образования того времени: оно строилось не на неких формальных курсах, которые следовало проходить в определенном порядке (примерно так уже тогда была организована греко–римская школа), а, скорее, на свободном общении, прежде всего— на совместном обсуждении библейского текста. Такой подход отчасти был обусловлен особенностями синагогального богослужения: каждый взрослый мужчина мог прочесть отрывок из Писания и прокомментировать его. Соответственно, он должен был обладать не только навыками чтения, но и умением анализировать текст и излагать свои мысли по поводу прочитанного. Это тоже отличало Иудею от Греции и Рима, где публично выступали только профессиональные ораторы, прошедшие соответствующую подготовку.

Кто учил?

Толковать Писание можно и нужно было не только за богослужением. Существовала целая группа людей, называвшихся «равви» (в другом произношении — «рабби»), и это название стали прилагать и к Иисусу, когда Он вышел на проповедь. Буквальное значение этого слова — «великий», но мы привычно переводим его как «учитель». Позднее родственное слово «раввин» стало в иудаизме означать человека, получившего религиозное образование и возглавляющего определенную общину, но тогда слово «равви» еще не имело строго формального значения. Так называли вообще всех, кто проповедовал людям Писание, собирая при этом круг учеников.

Именно это, кстати, и делал Иисус. Его учениками становились уже, конечно, взрослые люди, а такой свободный подход к образованию, какой был принят в Иудее, позволял сделать это людям самого разного положения и возраста, безо всяких экзаменов и аттестатов.

Учитель— об учителях

В Евангелии есть слова, которые могут вызвать недоумение: Христос предупреждает Своих учеников: это книжники и фарисеи любят называться учителями, а вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель— Христос (Мф 23:8). Разумеется, здесь не идет речь о том, что вообще никто никого не должен ничему учить: например, книга Деяний (см. Деян 13:1) ясно говорит, что в ранней Церкви было даже особое учительское служение, наряду с пророческим. Христос предостерегает учеников от сектантского подхода, при котором единая Церковь распадается на множество сект, каждая из которых следует за своим учителем, разрушая общее для всех учение.

И в заключение— еще один, совсем небольшой, но очень важный евангельский эпизод. Иоанн повествует, как однажды Иисус сказал Своим ученикам: Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно говорите, ибо Я точно то (Ин 13:13). Этими словами Христос показывает, насколько высоко служение учителя, ставя само это слово наравне со словом «Господь». Но, произнося такие слова, Он перед праздничной трапезой моет ноги ученикам, исполняя работу раба. В этом сочетании высоты и глубочайшего смирения— вся суть учительства, каким видит его Евангелие.

Христос в Ветхом Завете

Новый Завет, как известно, говорит прежде всего об Иисусе Христе.

При этом новозаветные авторы постоянно утверждают, что во Христе исполнились ветхозаветные пророчества.

Но где именно в Ветхом Завете говорится о Христе, и откуда мы знаем, что это о Нем— ведь имя напрямую не названо?

Расписание или знак?

Прежде всего, надо признать: в Ветхом Завете мы не находим таких строк, которые выглядели бы математически точными доказательствами правоты Нового Завета. Пророк Исайя или царь Давид никогда не говорили: «В таком–то году в городе Вифлееме у Девы Марии родится сын Иисус, Он сотворит много чудес, а потом будет распят у стен Иерусалима и на третий день воскреснет».

Но разве было бы хорошо, если бы они так сказали? Вряд ли, ведь тогда у людей не осталось бы свободы, а вера предполагает свободный выбор: ты можешь принять слова пророка, а можешь их отвергнуть.

Именно поэтому далеко не все видят в Ветхом Завете пророчества о Христе. Во времена евангелистов именно этот вопрос разделил еврейский народ: одни увидели в Писании, которое они знали (Новый Завет ведь еще не был написан) подтверждение всему, чему учили последователи Иисуса из Назарета, и стали христианами. Другие решили, что Он тут ни при чем— именно такое восприятие до сих пор отделяет иудаизм от христианства.

Что же это за пророчества, в которых можно увидеть, а можно и не увидеть Христа? В книге К. С. Льюиса «Серебряное кресло» (из цикла о Нарнии) есть точный образ: лев Аслан, отправляя двоих ребят в опасное путешествие, сообщает им о знаках, которые помогут им в пути. Но не дает им точной карты. Он говорит примерно так: «На одном из камней в этом разрушенном городе вы увидите надпись. Поступите согласно ее повелениям». И добавляет: «Знаки, которые ты увидишь в Нарнии, будут не совсем такими, как ты представляешь. Вот почему так важно помнить знаки наизусть, не обращать внимания на их внешнюю оболочку». Действительно, надпись в разрушенном городе оказывается такой огромной, что прочесть ее можно только с высоты, а ребята, утомленные дорогой, рассеиваются, забывают о знаках, не пытаются соотнести их с тем, что видят вокруг себя, поэтому не могут их распознать— и путь их оказывается куда более длинным и опасным.

И еще одна интересная деталь. Та надпись, которую они должны были прочесть, содержала всего два слова: «…подо мной», — это был остаток эпитафии древнего царя. Казалось бы, для путешественников эти слова не имели никакого смысла— но на самом деле под надписью был вход в подземелье, где и находился принц, которого они искали. Тот, кто составлял текст надписи, наверняка не догадывался, что она будет иметь второй, сокровенный смысл— но для Бога нет ничего случайного, и новый смысл, знак для путешественников Аслана, оставался сокрытым до тех пор, пока они сами его не раскрыли.

Итак, находим ли мы в Ветхом Завете подобные знаки?

В ожидании Мессии

Прежде всего, нужно понять, что пророчества о Христе в Ветхом Завете— это не отдельные стихи или главы, а скорее, идеи, которыми пропитано Писание. Например, представление об искупительной жертве, кровь которой смывает грех с человека. Другая центральная идея Ветхого Завета— понимание Бога как единственного истинного Царя Израиля, Который однажды станет править Своим народом зримым образом и подчинит Себе при этом весь мир. Торжественный возглас «Господь воцарился!» звучит и в псалмах, и в пророческих книгах, и относится он именно к этому времени.

Однако Господь в Ветхом Завете невидим и недоступен для человека— как же Он может взойти на царский престол, поместиться во дворце? Разумеется, израильтяне понимали Его царствование не так материалистически. На физическом престоле, как ожидали они, воссядет избранный Господом царь. Поскольку символически это избрание изображалась как помазание оливковым маслом, то и своего идеального царя израильтяне называли Помазанником; на еврейском это слово звучит как «Машиах» (отсюда русское «Мессия»), а на греческом как «Христос».

Ты ли Христос? — спрашивали Иисуса на суде те, кто меньше всего был склонен видеть в нем Христа (Лк 22:67). Примерно так же спрашивал Христа через своих учеников Иоанн Креститель: Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого? (Лк 7:19). Такое ощущение, что Мессию жители Палестины в I веке от Р.Х. ожидали почти с тем же напряжением, с каким мы ждем незнакомого нам лично человека, с которым условились о встрече. Ну что же он запаздывает? Может быть, вот тот? Или этот? Подойти, спросить, что ли…

Откуда же они знали о приходе Мессии? Из Писания, которое сегодня мы называем Ветхим Заветом. Господь говорил Давиду о его потомке: Я буду ему отцом, и он будет Мне сыном (2 Цар 7:14). Конечно, в историческом плане это пророчество относится к Соломону, любимому сыну Давида, который и построил храм в Иерусалиме. Но земной царь есть лишь наместник Царя Небесного, и в идеале отношения между ними должны стать отношениями отца и сына.

Кстати, именно из–за этих слов Господа израильтяне верили, что Мессия, как и вообще любой законный израильский царь, будет прямым потомком царя Давида. Поэтому и Матфей начинает свое Евангелие с родословия Иисуса, поэтому и те, кто Его принимал, именовали Его «сыном Давидовым».

А Псалтирь, носящая имя царя Давида, говорит о Боге и царе такими словами: Сказал Господь Господу моему: сиди одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих (Пс 109:1). Уже в евангельские времена этот стих понимался как описание отношений царя–Мессии (Христа) и Бога. Эту цитату приводил Сам Иисус, спрашивая фарисеев: как может Давид называть Мессию Господом, если Мессия— потомок Давида, то есть его сын, как говорили в ту пору? Вопрос смутил их до такой степени, что они не просто не смогли на него ответить, но и впредь не задавали Иисусу каверзных вопросов (Мф 22:4–46).

В самом деле, здесь нам приоткрывается тайна, которая не до конца была ясна даже самым ближайшим ученикам Иисуса: Мессия, с одной стороны, происходит по плоти от Давида, а с другой— неизмеримо больше его. То есть Он— Человек, но вместе с тем Он и Бог. Наверное, конкретно–исторический смысл этого псалма, связанный с земными царями, не включал в себя столь сложного богословского элемента, но если бы речь шла только об историческом царе, к чему было бы включать этот гимн в состав Священного Писания? Наверняка он имеет и более глубокое значение.

Многие подобные места в Писании уже ко временам Нового Завета воспринимались евреями как мессианские пророчества, указывающие на грядущего праведного царя. Но каким будет этот царь?

Победа или страдания?

Разумеется, все хотят видеть своих царей победителями. Не сказано ли и в том же самом псалме: положу врагов Твоих в подножие ног Твоих? (Пс 109:1). Нечто похожее есть и у других пророков: славный образ торжествующего царя, которому поклоняются и покоряются его былые враги. Но у того же Исайи мы встречаем и совсем другой образ: страдающего Мессию. Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих (Ис 53:2–7).

За эти строки и за многие другие пророчества о Христе Исайю даже называют «ветхозаветным евангелистом». Но как же так? Разве может Мессия быть одновременно и победителем, и побежденным? Судьей и подсудимым? Прославленным и презренным? Ответы на все эти вопросы были даны миру только в Новом Завете, а ветхозаветные пророчества не открывают нам этой тайны полностью, они— те самые знаки, что оказываются не совсем такими, какими ты их себе представлял. Но их все же слишком много, и тот, кто ищет добросовестно, наверняка опознает хотя бы некоторые из них.

Детали и подробности

Евангельское повествование о Христе, по сути, начинается с провозглашения Его Мессией. Архангел Гавриил, возвещая Марии о рождении Иисуса, говорит, что Он будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца (Лк 1: 33). Обратим внимание, что здесь с самого начала речь идет о Мессии–победителе, и значит, последующие страдания и даже смерть Христа вовсе не означали ни Его поражения, ни какого–то умаления Его Царства.

А дальше идет множество деталей и подробностей; особенно много внимания уделяет им евангелист Матфей. Значимой оказывается буквально каждая деталь, причем не только для евангелиста, но и вообще для всех. Когда царь Ирод хочет выяснить, где родился новый Царь (причем сам Ирод понимает Его царство исключительно в политических терминах и видит в Мессии угрозу собственному правлению), то его советники обращаются ни к чему иному, как к книге пророка Михея: И ты, Вифлеем–Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных (Мих 5:2). А когда Иосиф и Мария бегут в Египет и через несколько лет возвращаются домой, то евангелист приводит слова пророка Осии: Когда Израиль был юн, Я любил его и из Египта вызвал сына Моего (Ос 11:1).

Кстати, между этими двумя пророчествами— немалая разница. Михей явно говорит о некоем правителе, его слова относятся к Мессии вполне однозначно. Но слова Осии в контексте его книги проще понять так: речь идет о самом народе Израиля, который был в египетском рабстве, но Господь вывел его оттуда. То есть некоторые из пророчеств, в Евангелии отнесенных ко Христу, изначально могли иметь иной исторический смысл. Это нормально. Более того, если Мессия— идеальный царь и идеальный израильтянин, то понятно, что некоторые события из его жизни будут так или иначе повторять события из жизни других царей и всего израильского народа.

Но особенно много пророчеств связано с Распятием и Воскресением Христа. Чуть ли не каждая деталь крестной смерти находит свое отражение в словах пророков. Это и крестная смерть, когда Христа прибили ко кресту, а Его одежду делили по жребию (Пс 21:16–19). И уксус, который Ему дали пить на кресте (Пс 68:22). И гробница богатого человека, в которую положили Его мертвое тело (Ис 53:9). Это, наконец, рассказ о тридцати серебряных монетах, которые Иуда получил за свое предательство, а потом в ужасе от совершенного бросил их в Храме на пол, и на них купили землю горшечника (Зах 11:12–13).

Есть в Ветхом Завете и пророчества о Воскресении Христовом и о всеобщем воскресении. Ведь еще задолго до рождения Мессии было написано: Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидеть тление (Пс 15:10).

Наконец, есть в Ветхом Завете и некое подобие хронологии— таинственная книга Даниила. В ней говорится, что от восстановления Иерусалима до появления Мессии должно пройти семь седмин и шестьдесят две седмины (Дан 9:25). Правда, срок этот можно отсчитывать от разных событий, и пророчества Даниила трактуются разными толкователями очень по–разному, но издавна существовало и такое понимание: между восстановлением Храма после вавилонского плена и явлением Христа народу прошло шестьдесят девять седмин, или 483 года.

«Ты— Христос, Сын Бога Живого!»

Обратим внимание и на то, как в Евангелии люди узнают в Иисусе долгожданного Мессию, Христа. Иисус спрашивал учеников Своих: за кого люди почитают Меня, Сына Человеческого? Они сказали: одни за Иоанна Крестителя, другие за Илию, а иные за Иеремию, или за одного из пророков. Он говорит им: а вы за кого почитаете Меня? Симон же Петр, отвечая, сказал: Ты— Христос, Сын Бога Живаго. Тогда Иисус сказал ему в ответ: блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах (Мф 16:13–17).

Он не провозглашает себя Мессией— Он задает открытый вопрос, и только после того, как Петр (другие, видимо, не смогли или не посмели это сформулировать) назвал Его полным мессианским титулом, Христос подтверждает его правоту и добавляет: человек не может сам додуматься до этого, ему эту тайну открывает Бог.

При этом никак не умаляется свобода человека принять или отвергнуть эту тайну. Пророчества, как мы уже выяснили, не имеют силы математических доказательств, и каждое из них можно объяснить случайным совпадением, а то и неточным переводом… Именно поэтому многие знатоки Ветхого Завета не видят в нем Христа. Собственно, такова позиция иудаизма: часть пророчеств иудеи относят к приходу Мессии, который, с их точки зрения, еще не состоялся, а часть— к кому–то или чему–то еще. Например, 53–ю главу Исайи, о страданиях Мессии, они прилагают к народу Израиля в целом. А мусульмане, почитая Иисуса (Ису) как великого пророка, вовсе не считают Его Сыном Божьим, да и вообще мессианские идеи чужды исламу.

Более того, в иудаизме то и дело возникали люди, которые объявляли себя мессиями. Наиболее известен Сабатай (или Шабтай) Цви, живший в XVII веке в Османской империи и в конце концов принявший под угрозой смерти ислам (но даже это не смутило наиболее рьяных его последователей). Назывались и другие имена…

Подобные идеи всегда использовались и в политической борьбе за власть, и в идеологических войнах за умы людей. Но если мы действительно знаем имя Того, Кто воцарился над всем миром, Кто принес нам исцеление от греха и смерти и Кто примиряет нас с Богом, то эти манипуляции нам уже не особенно важны— ведь самое главное мы уже знаем.

Что такое пророчество?

В прошлом номере журнала мы говорили о библейских пророках. Но в чем актуальность произнесенных ими пророчеств для современного человека, который живет в совершенно ином мире и занят иными заботами? И вообще, что такое пророчество— предсказание будущего, набор неких туманных образов или инструкция людям от Бога? Зачем оно нужно?

Ослицы и царский престол

Людям всегда хотелось заглянуть за грань ведомого: в старину они обращались к гадалкам и прорицателям, сегодня— к экстрасенсам и футурологам. В этом смысле с библейских времен ничего не изменилось: Библия, например, рассказывает как некий юноша по имени Саул, потеряв ослиц своего отца, решил отправиться к провидцу Самуилу, чтобы узнать, где их найти. Но Самуил оказался не просто провидцем, а настоящим пророком— Господь открыл ему, что именно этого неприметного паренька Он хочет сделать первым царем Израиля. Так Саул, искавший ослиц, нашел царский престол.

В этом, пожалуй, основное отличие пророчества от гадания. Обращаясь к гадалке, человек ждет ответа на вполне конкретный житейский вопрос: где ослицы, за кого выходить замуж, какие акции покупать. А пророчество само врывается в человеческую жизнь, открывая людям волю Божью о них самих и окружающем мире. Оно зачастую неудобно и нежеланно: даже Саул сначала смутился, спрятался и не хотел выходить, когда израильтяне стали призывать своего царя. Что уж говорить о тех пророчествах, которых обличают и грозят бедой!

Но значит ли это, что пророчество, как и гадание, тоже имеет только один конкретный смысл, относящийся к ближайшей перспективе? Вовсе нет. Вслушаемся в слова Исайи: Как упал ты с неба, денница*, сын зари! разбился о землю, попиравший народы. А говорил в сердце своем: «взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему». Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней. Видящие тебя всматриваются в тебя, размышляют о тебе: «тот ли это человек, который колебал землю, потрясал царства, вселенную сделал пустынею и разрушал города ее, пленников своих не отпускал домой?». Все цари народов, все лежат с честью, каждый в своей усыпальнице; а ты повержен вне гробницы своей, как презренная ветвь, как одежда убитых, сраженных мечом, которых опускают в каменные рвы, — ты, как попираемый труп, не соединишься с ними в могиле; ибо ты разорил землю твою, убил народ твой: во веки не помянется племя злодеев. Готовьте заклание сыновьям его за беззаконие отца их, чтобы не восстали и не завладели землею (Ис 14:12–21).

О ком и о чем это? Исайя утверждает, что это сказано о царе Вавилона, самой жестокой империи того времени и наиболее страшном враге израильтян. Но эти слова пророка вспоминаются и в Новом Завете. Христос говорит: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию (Лк 10:18)— по–видимому, имея в виду именно эти слова Исайи. При этом Он однозначно называет того, кто спал с неба, сатаной. А еще всё это очень напоминает Владимира Ильича Ленина и его верных соратников: вспомним о богоборческом пафосе Ленина, и о его прижизненном и посмертном культе, и о падении основанного им общественного строя, и об истреблении ближайших соратников, и даже о том, что он до сих пор не похоронен.

Так о ком же это пророчество— о вавилонском царе, о сатане или о председателе Совнаркома? Обо всех сразу, и о каждом в отдельности. Исаия говорит о гордом и жестоком правителе–богоборце. Наиболее полное и яркое воплощение этой идеи— действительно, сатана, но, к сожалению, в мировой истории не один он пошел по этому пути. Правители Вавилона или Третьего Рейха, вожди большевизма и африканские диктаторы— в этой галерее множество имен из разных стран и эпох. Следуя за сатаной, они уподобляются ему в той или иной степени, они сами вставляют свое лицо в отверстие на холсте, как у старинных фотографов.

Пророчество говорит об истории, но воспринимает ее как окно, через которое можно взглянуть на Вечность. Или, точнее, показывает нам, какими глазами Вечность смотрит на нашу современность. Поэтому пророчество, даже однажды уже сбывшееся, остается в каком–то смысле открытым для последующих событий, которые тоже могут стать его исполнением, если совпадет духовный вектор.

Пророчество как нерв

Пророчество— это нерв Писания, подобно тому, как закон— это его скелет, а история— мышцы (не случайно в Новом Завете Ветхий обычно называют «Закон и пророки»). Нерв может передавать разные сигналы, и поэтому у пророчеств обычно бывает не менее двух смыслов: один связан с непосредственной исторической ситуацией, а другой уводит нас в далекое будущее.

Царь Иудеи (Южного царства) Ахаз беспокоился: Израиль (Северное царство) заключил союз с Сирией и готовился напасть на Иудею. Сможет ли он противостоять такому нашествию? И тут ему навстречу вышел пророк Исайя: Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил. Он будет питаться молоком и медом, доколе не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе; ибо прежде нежели этот младенец будет разуметь отвергать худое и избирать доброе, земля та, которой ты страшишься, будет оставлена обоими царями ее (Ис 7:14–16).

Если читать это пророчество в историческом контексте, смысл его кажется вполне очевидным: некая девушка забеременеет, родит сына (вполне естественный процесс), и этот ребенок будет еще совсем маленьким, когда обоих угрожающих Ахазу царей уже не будет в живых. Возможно, речь шла о жене Ахаза (еврейское слово הםלע, альма, могло подразумевать и юную замужнюю женщину) или о ком–то, кто стоял поодаль; Исайя даже мог в этот момент показывать на нее пальцем.

Но любой, кто читает этот текст сегодня, видит в нем пророчество о рождении Иисуса Христа от Девы. Неужели евангелист Матфей (Мф 1:23) нафантазировал, когда привел это пророчество именно в таком смысле? Конечно же, нет. В этом особенность практически всех пророчеств: они обычно указывают на конкретно–исторические события, но в них содержится и нечто большее, чем сами эти события. В них Бог раскрывает, как именно Он действует в этом мире, на каком языке говорит с людьми. И когда происходит нечто похожее (не только по внешней канве, но и по сути событий), библейские авторы осмысливают это как продолжение той же самой линии пророчеств.

Можно привести пример из недавних лет. После катастрофы на Чернобыльской АЭС многим вспомнились строки из Откровения Иоанна Богослова: упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки (Откр 8:10–11). Дело в том, что один из видов полыни действительно называется «чернобыльник». Но значит ли это, что Иоанн Богослов писал конкретно о Чернобыльской катастрофе? Нет, конечно. Но и о ней тоже. Потому что он дал нам язык образов, говорящих о конце нашего мира. Эта катастрофа— еще один шаг к тому, что описано в Откровении, но это не означает, что не может быть какой–то иной «звезды полыни», в ином месте и в иное время.

Пророчества создают некое пространство смыслов, которое может помочь нам ориентироваться в сложных событиях человеческой истории. А может и не помочь, ведь всё, в конечном счете, зависит и от нашего прочтения тоже.

Телескопическое видение

В 13–й главе Евангелия от Марка мы читаем, что сказал Иисус, когда ученики восхищались великолепными храмовыми сооружениями: всё это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне. И когда Он сидел на горе Елеонской против храма, спрашивали Его наедине Петр, и Иаков, и Иоанн, и Андрей: скажи нам, когда это будет, и какой признак, когда всё сие должно совершиться? Отвечая им, Иисус начал говорить: берегитесь, чтобы кто не прельстил вас, ибо многие придут под именем Моим и будут говорить, что это Я; и многих прельстят. Когда же услышите о войнах и о военных слухах, не ужасайтесь: ибо надлежит сему быть, — но это еще не конец… Когда же увидите мерзость запустения, реченную пророком Даниилом, стоящую, где не должно, — читающий да разумеет, — тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы… Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет… Но в те дни, после скорби той, солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою (Мк 13:2–26).

О чем это? Очевидно, о падении Иерусалима и разрушении Храма, на месте которого римляне со временем воздвигли языческое святилище («мерзость запустения»). Город пал в 70 году от Р. Х. — от произнесения пророчества до его исполнения прошло менее полувека. Но… ведь звезды не пали тогда с неба, и Сын Человеческий не пришел во славе? Более того, не один раз с тех пор Иерусалим брали штурмом, и не один храм в нем был разрушен. Все продолжается по кругу, хотя среди первых христиан и в самом деле были очень сильны ожидания конца света: вот–вот опять придет Иисус…

Что же, пророчество не сбылось? Вовсе нет, ведь здесь, как и во многих ветхозаветных текстах, события соединяются по их внутреннему смысловому единству, а не по их хронологической смежности; тем более что для Бога тысяча лет как один день (Пс 89:5). Падение Иерусалима и разрушение Храма (который до сих пор не восстановлен, хотя евреи давно уже вернули контроль над городом)— важнейшее событие во всемирной драме, которая завершится уничтожением всего этого мира, поэтому здесь одно описывается как продолжение другого. Но мы не знаем, сколько лет разделяют эти события— две тысячи или двести миллионов лет; и сам Иисус говорил, что никто не знает ни дня, ни часа (Мф 25:13).

Такое видение, характерное для библейских пророков, иногда называют «телескопическим»— разнесенные во времени события совмещаются в тексте, как разные секции телескопа вкладываются одна в другую.

До или после? Буквально или символически?

Бывает, что пророчество неожиданно упоминает какую–то деталь, которая кажется довольно бессмысленной в изначальном контексте, но проходит время, и вдруг… Пророк Наум, говоря о грядущем падении Ниневии, столицы ассирийского царства, вдруг сказал: речные ворота отворяются, и дворец разрушается (Наум 2:6). Что за «речные ворота», причем они здесь? В 612 году до Р.Х. войско мидян подступило к неприступным стенам Ниневии, стоящей неподалеку от берега реки Тигр. Чтобы взять город, мидяне прорыли каналы и направили течение реки прямо на стены, вода подмыла их, и они рухнули. Город достался мидянам неожиданно легко.

Иногда такие совпадения заставляют исследователей последующих времен подозревать, что на самом деле «пророчество» было сделано уже после того, как произошло описанное в нем событие. Что же… у нас, разумеется, нет справки с печатью, которая удостоверяла бы, что Наум произнес свои слова до 612 года. Но по всему тону его книги видно, что Ниневия во время произнесения этих пророчеств еще была реальной угрозой. Мы же можем отличить, написано ли обличение гитлеровского режима до или после весны 1945 года— то есть, оглядывается ли автор на свершившийся исторический факт разгрома Третьего Рейха в войне или только ожидает его.

Пророчество, при всей своей надмирности, всегда связано с исторической конкретикой. Именно это обстоятельство привело многих исследователей Библии к выводу, что главы книги Исайи, начиная с 40–й, написаны другим человеком, жившим позднее, ближе к концу вавилонского плена, который Исайя только предсказывал. В самом деле, эта глава начинается с благой вести: наказание Израиля окончено, его ждет скорое освобождение и возвращение домой. Стоило ли говорить это в тот момент, когда наказание еще даже и не начиналось, а народ спокойно сидел по домам? Это все равно, что предрекать скорое падение коммунизма в конце XIX века, как раз накануне его неожиданной победы. Конечно, пророк мог предвидеть даже отдаленное будущее, но такое прорицание скорее сбило бы с толку его слушателей.

Да и нет ничего дурного в том, что пророчества какого–то другого человека, жившего позднее, но продолжавшего ту же самую пророческую традицию, были присоединены к словам Исайи. Точно так же складывались другие библейские книги, например, Притчи Соломоновы или Псалтирь Давидова— к текстам, написанным Соломоном и Давидом, в более поздние времена были добавлены другие подобные тексты, как недвусмысленно указывают и сами эти книги. В Псалтири же есть псалом «На реках вавилонских» (Пс 136), которого Давид, живший задолго до плена, написать не мог. Не то, чтобы он не мог этого предугадать, просто это не было его личным опытом, подлинным переживанием.

Впрочем, иногда дистанция, на которой «работает» пророчество, огромна. Вслушаемся в слова благословения, которые дает Ной своим сыновьям: благословен Господь Бог Симов; Ханаан же будет рабом ему; да распространит Бог Иафета, и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему (Быт 9:26–27). Какие народы считаются в Библии потомками трех сыновей Ноя? От Иафета произошли европейские народы, от Сима— семиты (арабы и евреи), среди которых зародились все три монотеистические религии, а от Хама, отца Ханаана— африканцы. Разве не напоминают нам слова Ноя об истории Нового времени, о колонизации, рабовладении, распространении монотеистических религий по всему миру?

Вслушаемся и в слова, которыми благословил Господь Измаила, предка арабов: он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него; жить будет он пред лицем всех братьев своих (Быт 16:12). А ведь вплоть до VII века от Р. Х., то есть спустя много веков после того, как это пророчество было записано в книге Бытия, не было ни огромных арабских стран, ни великой арабской культуры, ни арабского языка как языка ислама— только небольшие кочевые племена в Аравии, на краю тогдашнего мира. Конечно, и они в какой–то мере исполняли это пророчество, но в последующие века его смысл раскрылся полнее.

Мост в будущее

Есть и такие пророчества, исполнение которых, может быть, предстоит увидеть только нашим дальним потомкам— и таких в Библии очень много. Вот, например, из книги Исайи: Волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому, а для змея прах будет пищею: они не будут причинять зла и вреда на всей святой горе Моей, говорит Господь (Ис 65:25). Речь явно идет о грядущем царствии Божьем… но как же понимать эти слова? Волк и лев станут вегетарианцами? Но это физиологически невозможно; более того, такой травоядный лев явно утратит всю свою «львиность». Кто–то предпочитает видеть здесь символику: мол, под разными животными имеются в виду люди, одни из которых угнетают и пожирают других. Но скорее, здесь речь идет о каком–то удивительном мире, где не будет ни зла, ни страданий, ни смерти, даже в животном мире, и где сатана (змей) будет бессилен повредить кому–либо. Видимо, это будет действительно совершенно новый мир, с новыми телами для живых существ, и сейчас мы просто не в состоянии представить себе это в деталях. Ведь пророчество их и не дает, оно только указывает на главное.

Мы называем пророчества важнейшим мостом между Ветхим и Новым Заветами, а также между ними и нашей современностью. В самом деле, евангелисты постоянно подчеркивает, что в жизни Иисуса Христа сбылись пророчества былых времен; более того— на этом строится их логика, их замысел. Но что значит «сбылись»? Ведь это не прогноз погоды, который можно проверить с помощью термометра и барометра. Нет, пророчества скорее задают вектор развития событий, и каждое из них нам еще предстоит узнать и соотнести с текстом древней книги. Верить или не верить в исполнение пророчеств— этот вопрос каждый должен решить сам, математические доказательства тут неуместны. Ведь пророчество всегда указывает на волю Божию об этом мире и человеке, а узнать и принять эту волю Божию о себе каждый человек может только сам.

Но не менее важно и другое: пророчества не прекратились, когда была поставлена последняя точка в последней книге Ветхого Завета. Новый Завет тоже полон пророчеств, продолжающих традицию пророчеств ветхозаветных. И невозможно верно понять и оценить ни жизнь современной Церкви, ни Новый Завет, если не знаешь Ветхого. Пророческий дух продолжает жить в Церкви, а сбываются эти пророчества уже в нашей жизни. Ведь мы с вами живем в ту эпоху, которая описывается в последнем пророчестве Библии, завершающем Откровение Иоанна Богослова: Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще. Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его (Откр 22:11–12).

Огненный пророк Илия

Говоря оветхозаветных пророках, мы обычно имеем ввиду тех изних, ктооставил после себя целые книги, — это Исаия, Иеремия, Иезекииль, Даниил идругие. Носвоего рода основателем этой традиции был другой человек, который совсем ничего неписал иочень мало говорил, нодействовал так, чтозапомнился людям навсегда. Его имя— Илия, оно означает «мой Бог— Господь», иэто имя очень точно описывает его миссию.

Пророк возвещает людям волю Божию. Нопрежде чемговорить овысоком богословии, пророкам предстояло напомнить израильтянам, чтоихБог— неодно измножества языческих божеств, какуокрестных народов, ноЕдиный Бог, творец неба иземли.

Мы впервые встречаем Илию вгод страшной засухи. Конечно, она понималась какнаказание отБога заидолопоклонство, ноИлия неспешит произносить проповедь. Он просто укрывается впустыне, усохранившегося ручейка, итуда, какописывает Библия, «во́роны приносили ему хлеб имясо поутру, ихлеб имясо повечеру». Прежде чемучить других, он сам должен научиться беспредельно доверять своему Богу.

Но, наконец, пересыхает иэтот поток, иИлия отправляется клюдям. Он идёт неводворцы, где ещёмогла оставаться лишняя еда, акбедной вдове, укоторой её заведомо небыло, — ипросит унеё пищи. Она отвечает: «Уменя только есть горсть муки вкадке инемного масла вкувшине; ивот, япойду, иприготовлю это длясебя идлясына моего; съедим это иумрём». НоИлия властно приказывает ей сначала накормить его самого, аодальнейшем незаботиться: «Так говорит Господь, Бог Израилев: мука вкадке неистощится, имасло вкувшине неубудет дотого дня, когда Господь даст дождь наземлю».

Отбезысходности, или отнеожиданности, или всё–таки благодаря своей вере— вдова послушалась пророка иотдала тонемногое, чтоимела, — итак спасла исебя, исына. Вера может потребовать отчеловека риска полной самоотдачи— ноинаграда тогда будет полной. Отныне мука вкадке имасло вкувшине неистощались, так чтосемья была избавлена отголода.

Хорошо, когда святой человек входит втвой дом! Хорошо— ноистрашно. Вскоре после этого сын вдовы заболел иумер. Итогда она, посути, обвинила пророка вего смерти: «Ты пришёл комне напомнить грехи мои иумертвить сына моего». Это было совершенно несправедливо, ведь мальчика безИлии ждалабы ещёболее скорая имучительная смерть отголода! Новдова очень хорошо понимала одну вещь: когда ты живёшь сам посебе, всё серо, невидно нигреха, нидобродетели. Нокогда втвою жизнь врывается чудо, пророчество, весть оБоге— все твои грехи лежат утебя какналадони, ипроисходящие несчастья остаётся только связать сэтими грехами. Наверное, вдове былобы легче думать, чтосын умер отестественных причин, чеммучаться сознанием своей виновности.

НоИлия немог смириться стакой арифметикой: смерть сына загрехи женщины… «Господи, неужели Ты ивдове, укоторой япребываю, сделаешь зло?»— обратился он кБогу, иэто звучало больше кактребование, чемкакпросьба. Если надо спасать других— пророк может быть очень дерзновенным. Так ребёнок вернулся кжизни. Пророк спас эту семью— имог теперь идти ковсему израильскому народу.

Вте годы вИзраиле правили царь Ахав ицарица Иезавель, попроисхождению финикиянка. Языческие культы ипрежде практиковались среди древних израильтян, ноприэтой паре они стали, посути, новой государственной религией. Итогда Илия пришёл кАхаву, чтобы бросить вызов. Он предложил царю собрать нагору Кармил четыреста пятьдесят пророков языческого божества Ваала, чтобы тамвступить сними всостязание. Царь согласился.

Вназначенный день Илия обратился кнароду стакой речью: «Долголи вам хромать наоба колена? Если Господь есть Бог, топоследуйте Ему; аесли Ваал, тоему последуйте». Нонарод молчал, выжидая, чемкончится поединок… Илия предложил приготовить два жертвенника— Господу иВаалу, — положить накаждый изних позарезанному тельцу, нонезажигать огня поддровами. Служители подлинного Бога, несомненно, должны низвести огонь снеба изажечь свою жертву.

Пророки Ваала целый день плясали перед своим жертвенником. Библия даже донесла донас издевательские слова Илии: «Кричите громким голосом, ибо он бог; может быть, он задумался, илизанят чем–либо, иливдороге, аможет быть, испит, так он проснётся!» Ноничего неполучалось, итогда Илия приступил ксвоей жертве. Он всё приготовил, велел обильно полить её водой, ипосле его молитвы молния снеба сожгла жертву водно мгновение.

Спор был решён, исудьба пророков Ваала оказалась незавидной— все они были убиты, вполне вдухе того времени, когда заистину неполагалось щадить нисвою, ничужую жизнь. Зато нагоризонте показалось долгожданное облачко, которое скоро превратилось вогромную тучу, несущую дождь исстрадавшейся земле…

Несмотря навсе эти чудеса, Илии непросто было жить среди своих соплеменников— точнее говоря, большую часть времени ему приходилось скрываться отних илиидти наоткрытое противоборство. Ведь это он обличил Ахава, когда тот отобрал виноградник упростого человека поимени Навуфей— дляэтого его пришлось ложно обвинить иказнить. Илия предсказал его смерть. Он постоянно обличал Ахава иего жену Иезавель, так чтонераз ему грозила гибель отцарской четы, иему приходилось бежать отних впустыни игоры.

Однажды царь послал заним отряд впятьдесят воинов— арестовать пророка мог только взвод спецназа, сего точки зрения. Ноесли ужречь зашла одемонстрации силы, надо было показать, начьей стороне настоящая Сила. Командир отряда обратился кпророку стакими словами: «Человек Божий! царь говорит: сойди». Ответ пророка был прост: «Если ячеловек Божий, топусть сойдёт огонь снеба ипопалит тебя итвой пятидесяток». Так оно ипроизошло. Потом история повторилась сдругим отрядом. Итолько натретий раз посланный царём командир нашёл правильные слова: «Человек Божий! Данебудет презрена душа моя идуша сих пятидесяти пред очами твоими!» Итогда Ангел повелел Илии отправиться сним кцарю— только затем, чтобы возвестить иему огрядущей смерти: «Зато, чтоты посылал послов вопрошать Веельзевула, божество Аккаронское, какбудто вИзраиле нет Бога, — спостели, накоторую ты лёг, несойдёшь снеё, ноумрёшь».

Впрочем, царям Илия нетолько грозил— мы уже видели, какон вымаливал уГоспода дождь взасуху, авдругой раз он предвещал царям победу надиноплеменниками. Ведь он боролся вовсе несцарской властью инесотдельными личностями, аспороками игрехами богоизбранного народа, сего постоянными уклонениями вязычество, начиная именно сцаря. ДляИлии всё решалось здесь исейчас, ивторой попытки сделать правильный выбор он никому непредлагал.

Однажды он проходил мимо человека, пахавшего насвоём участке поля. Илия, неговоря нислова, бросил нанего свой плащ— иэто означало, чтоон берёт его вученики. Пророчество ворвалось прямо вповседневность, ипахарь заколол своих волов ипринёс ихвжертву— асам пошёл заИлиёй. Его звали Елисей, иему предстояло стать учеником ипреемником Илии.

Какпроходило это обучение, мы точно незнаем. Библия неоднократно упоминает «сынов пророческих»— своего рода подмастерий примастерах–пророках. Позднее, говоря обучениках Елисея, повествователь расскажет нам оцелой пророческой школе, настолько многолюдной, чтовкакой–томомент её ученикам стало тесно вихстаром «общежитии», ипришлось им заняться постройкой новых помещений. Ноусамого Елисея, видимо, всё было куда менее формально: он просто странствовал сосвоим учителем, перенимая его опыт и, главное, его пламенную веру ибезграничное доверие Господу— ведь именно этому пророк идолжен был научить всех израильтян.

Елисей стал учеником ипродолжателем дела Илии. Это был, посути, первый пример такого преемничества среди пророков: досих пор каждый изних был сам посебе. Новедь пророческое служение, какиизбранничество патриархов, тоже раскрывалось вистории: каждое новое поколение, каждая новая личность раскрывали какие–тоновые грани Божественного откровения, продолжая историю тогоже самого Завета.

Время шло, итеперь уже исам Илия, иего окружение (прежде всего, его ученик ипродолжатель Елисей) сознавали, чтоего земная жизнь подходит кконцу. Носам этот конец был очень не похож насмерть других людей. Вот какописывает его Библия: «Когда они перешли, Илия сказал Елисею: «Проси, чтосделать тебе, прежде нежели ябуду взят оттебя». Исказал Елисей: «Дух, который втебе, пусть будет намне вдвойне». Исказал он: «Трудного ты просишь. Если увидишь, какябуду взят оттебя, тобудет тебе так, аесли неувидишь, небудет». Когда они шли идорогою разговаривали, вдруг явилась колесница огненная икони огненные, иразлучили ихобоих, ипонёсся Илия ввихре нанебо. Елисейже смотрел ивоскликнул: «Отец мой, отец мой, колесница Израиля иконница его!» Иневидел его более».

Именно эта история давала нашим предкам повод думать, чтопророк Илия разъезжает вовремя грозы наогненной колеснице понебу, меча громы имолнии. Нонасамом деле всё куда интереснее. Последняя изкниг малых пророков, книга Малахии, заканчивается загадочным Божиим обещанием: «Вот, Япошлю квам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого истрашного. Ион обратит сердца отцов кдетям исердца детей котцам их, чтобы Я, придя, непоразил земли проклятием».

Когда позднее вПалестине вышел напроповедь Иоанн Креститель, люди так ипоняли: кним пришёл человек «вдухе исиле Илии». Значитли это, чтобольше он уже непридёт? Или, напротив, перед концом света следует ждать пришествия этого неумиравшего пророка? Никто незнает точно. Его таинственная фигура так иостаётся награнице Ветхого иНового Заветов, ведь недаром вэтом пророчестве говорится, чтоон соединит сердца отцов идетей.

Наверное, вовсей истории Израиля небыло столь грозного, огненного имолниеносного (вбуквальном смысле слова) пророка, какИлия. Норассказ онём содержит один удивительный эпизод, который ясно показывает нам: сила имощь тут— неглавное.

Однажды, скрываясь отАхава, Илия обратился кБогу спросьбой— он захотел увидеть Его. Очень смелая просьба длячеловека того времени, когда люди твёрдо знали: невозможно человеку увидеть Бога иостаться вживых. Новтот момент, когда почти весь Израиль совратился видолопоклонство, когда царь искал смерти пророка— Илии было так нужно убедиться вреальности Бога, из–заКоторого ему приходилось столько претерпеть! ИГосподь ответил ему: «Выйди истань нагоре, ивот, пройдёт ветер, раздирающий горы исокрушающий скалы, ноневветре Господь; после ветра землетрясение, ноневземлетрясении Господь; после землетрясения огонь, ноневогне Господь; после огня веяние тихого ветра, итамГосподь».

Так ихристиане после грозных истрашных страниц Ветхого Завета обращаются ктихой инеприметной истории оМладенце, лежащем ввифлеемском хлеву, иверят, чтоневогне ибуре, аименно там, «ввеянии тихого ветра», сошёл нанашу землю Господь. Но,может быть, чтобы Его услышать иощутить, людям действительно было нужно сначала пережить громы имолнии, которые низводил снеба Илия?

Исаия— Пророк с большой буквы

Как врусской литературе есть поэт номер один— Пушкин, — так ивВетхом Завете есть главный пророк— Исаия. Вбылые времена, если приводилось некое пророчество изВетхого Завета, топоумолчанию считалось, что принадлежит оно непосредственно Исаии, особенно если вэтом пророчестве мывидим указание наХриста. НоИсаия был неединственным идаже несамым первым пророком, чьи речи составили отдельную книгу— ещё донего был пророк Амос. Но, пожалуй, никто изпророков неговорил ярче Исаии, никто незатрагивал столь разных иглубоких тем. Ивэтом смысле он— действительно первый изпророков.

Сам Исаия был изчисла священников Иерусалимского Храма— тех самых людей, которые должны были говорить слюдьми оБоге. Ноневсегда уних это получалось, невсегда этого ихотелось— многим достаточно было совершать привычное богослужение. Именно вовремя богослужения получил призыв свыше Исаия. Ему пожребию довелось зайти внутрь святилища, вместо таинственного присутствия Бога. Итам…

«Видел яГоспода, сидящего напрестоле высоком, икрая риз Его наполняли весь храм. Вокруг Него стояли Серафимы; укаждого изних пошести крыл. Ивзывали они друг кодругу иговорили: «Свят, Свят, Свят Господь Воинств! Вся земля полна славы Его!“ Исказаля: «Горе мне! погибя! ибо ячеловек снечистыми устами, иживу среди народа также снечистыми устами, — иглаза мои видели Царя, Господа Воинств“. Тогда прилетел комне один изСерафимов, ивруке унего горящий уголь, икоснулся уст моих исказал: «Беззаконие твоё удалено оттебя, игрех твой очищен“. Иуслышал яголос Господа, говорящего: «Кого Мне послать?“ Иясказал: «Вотя, пошли меня“. Исказал Он: «Пойди искажи этому народу: услышите— инеуразумеете, иочами смотреть будете— инеувидите. Ибо огрубело сердце народа сего, инеуразумеют сердцем, инеобратятся, чтобыЯ исцелилих“».

Обратим внимание: Исаия— доброволец, онсам вызвался напроповедь, прекрасно осознавая при этом своё недостоинство. Новчёмже состояла его весть? Жители Иерусалима продолжали соблюдать Закон, приносили положенные жертвы, заботились освятилище. Номногие изних предпочли забыть, что Бог ждёт отчеловека нетолько исполнения религиозных обрядов, ноиправедного поведения. Бог непринимает молитв человека, который угнетает своего ближнего. Ссамого начала своей проповеди Исаия передаёт народу слова Господа:

Кчему Мне множество жертв ваших?

Кто требует отвас, чтобы вытоптали дворы Мои?

Праздники ваши ненавидит душа Моя,

икогда выумножаете моления ваши,

Янеслышу: ваши руки полны крови.

Перестаньте делать зло; научитесь делать добро,

ищите правды, спасайте угнетённого,

защищайте сироту, вступайтесь завдову.

Тогда придите— ирассудим.

Аещё Исаия, например, рассказывал своим слушателям притчу овинограднике. Хозяин насадил его натучном холме, обнёс оградой, сделал всё, чтобы получить отборный урожай. Новиноградные лозы принесли ему только дикие, кислые плоды. Что станет онделать стаким виноградником? Конечно, забросит его, чтобы прохожие его опустошили. Иэтот виноградник— нечто иное, как избранный Богом еврейский народ… Какой шок должна была вызывать эта весть среди его слушателей! Пройдут века, иуже Иисус будет рассказывать новую притчу овинограднике потомкам слушателей Исаии, иони точно также будут удивляться Его словам ивозмущаться ими.

Новкниге Исаии мынаходим нетолько грозные предупреждения. Вот онвстречается сцарём Ахазом, который боится нашествия врагов— Северное (Израильское) царство вступило всоюз сСирией иготовится напасть наИудею. Нопророк говорит царю: «Небойся». Итутже произносит пророческие слова: «Итак, Сам Господь даст вам знамение: се, Дева вочреве приимет иродит Сына, инарекут имя Ему: Еммануил… Прежде нежели этот младенец будет разуметь отвергать худое иизбирать доброе, землята, которой тыстрашишься, будет оставлена обоими царямиеё».

Имя Еммануил означает нечто иное, как «снами Бог». Ещё доРождества Христова евреи стали верить, что здесь имеется ввиду некое чудесное рождение особенного младенца— ведь политические события времён царя Ахаза уже ничего незначили для них.

Когда уДевы Марии вВифлееме родился Младенец, Она— аследом заНей иевангелист Матфей, ивсе христиане— увидела вНём исполнение пророчества Исаии. Казалосьбы, детали несовпадают— младенца назвали неЕммануил, аИисус (это имя означает «Господь спасает»). Ноздесь при несовпадении имён совпадают ихсмыслы: Господь приходит кСвоему народу испасает его.

Пророчество всегда неоднозначно, ведь это неметеорологический прогноз инерасписание движения поездов, которые очевидным образом сбываются или несбываются вконкретный отрезок времени. Пророчество причудливым образом соединяет вместе различные пласты исторического бытия иговорит одновременно овременном иовечном.

Здесь перед нами встаёт очень интересный вопрос: авсюли книгу Исаии написал иерусалимский священник VIII века доРождества Христова? Онжил более чем засто лет дотого, как Иерусалим был разрушен изначительная часть его населения была уведена ввавилонский плен. Итем неменее, вторая часть его книги, начиная с40–й главы, сообщает радостную весть: вавилонское пленение скоро закончится, евреи вернутся домой, Иерусалим будет заново отстроен!

Конечно, пророк мог предвидеть всё это заранее. Ноимелоли смысл говорить обэтих вещах людям, которые даже недоживут допадения Иерусалима? Представим себе, что кто–то вРоссии вовремя войны сНаполеоном сталбы пророчествовать оскором падении советской власти. Даегобы просто непоняли, пророчество былобы полностью лишено смысла!

Именно поэтому мыможем считать, что насамом деле эти слова произносил другой пророк, наследник Исаии Иерусалимского, который добавил свои слова кпророчествам великого предшественника— произносил ихуже вовремена плена, когда это пророчество было действительно актуально. Дело втом, что вдревности иначе относились квопросам авторского права. Людям того времени было нетак важно знать, кто впервые произнёс теили иные слова, гораздо важнее было понять, какую духовную традицию эти слова продолжают. Ивэтом смысле отсылка кИсаии совершенно верна: это действительно пророчество вего духе, его силой— также, как вЕвангелии Иоанн Креститель был своего рода новым воплощением пророка Илии, хотя, конечно, онбыл совершенно отдельным человеком. Иногда этого нового автора называют Второисаией. Впрочем, невсе согласны сэтим подходом, даинетак важно, кто именно сказал эти слова. Важно, что Ветхозаветная Церковь приняла ихкак своё Писание ивключила вкнигу пророка Исаии.

Очёмже говорит это пророчество? Прежде всего— овозвращении иудеев домой, которое должно стать свидетельством Божией славы ивеличия:

Впустыне приготовьте путь Господу,

прямыми сделайте встепи стези Богу нашему;

всякий дол данаполнится,

ивсякая гора ихолм дапонизятся,

кривизны выпрямятся инеровное сделается гладким;

иявится слава Господня!

…

Как прекрасны нагорах шаги благовестника,

возвещающего мир, благовествующего радость,

проповедующего спасение, говорящего Сиону:

«Воцарился Бог твой!»

Торжествуйте, пойте вместе, развалины Иерусалима,

ибо утешил Господь народ Свой, искупил Иерусалим.

Отрок Господень

Свозвращением всё понятно. Нопророчество Второисаии неограничивается этой радостью. Она сменяется удивительными словами обОтроке Господнем, который претерпел множество мучений задругих людей. Оком идёт речь? Как связано это свозрождением Иерусалима? Трудно сказать однозначно. Давайте сначала прочитаем эти строки:

Онвзошёл, как росток изсухой земли;

Онбыл презрен иумален пред людьми,

муж скорбей иизведавший болезни,

Онбыл презираем, имынивочто ставили Его.

НоОнвзял наСебя наши немощи ипонёс наши болезни;

амыдумали, чтоОн был поражаем,

наказуем иуничижён Богом.

НоОнизъязвлен был загрехи наши

имучим забеззакония наши;

наказание мира нашего было наНём,

иранами Его мыисцелились.

Одни говорят, что здесь подразумевается весь израильский народ, который должен был привести кБогу всё человечество, незнавшее втевремена Единого Бога. Такие слова, видимо, могли обратить кИзраилю язычники. Ноздесь недвусмысленно сказано, что Отрок небыл ничём виновен, тогда как грехи израильтян— постоянная для всех пророков тема.

Другие полагают, что здесь пророк имеет ввиду себя самого. Да, мызнаем, как часто верная проповедь навлекала напророков гонения идаже мученическую смерть, ицерковное предание действительно рассказывает, что засвою проповедь Исаия много пострадал при царе Манассии. Вконце концов царь приказал убить его, перепилив деревянной пилой, чтобы причинить как можно больше мучений. Новсёже… неслишкомли громко звучит такое заявление осебе самом? Неимеетли пророк ввиду кого–то другого?

Уже вдревности среди иудеев возникла надежда наприход великого царя, который установит царство праведности исправедливости наземле. Такого царя изчисла потомков Давида называли Помазанником— надревнееврейском это слово звучит как «Машиах» (отсюда русское «Мессия»), анадревнегреческом как «Христос». Ипоэтому можно согласиться стеми, кто видит здесь указание наприход такого царя. Ноименно Исаия говорит обудивительных вещах: славе Мессии будет предшествовать страдание загрехи других людей! Его победа небудет лёгкой прогулкой, Ему придётся пройти через боль идаже смерть. Новсё окончится Его победой, которая принесёт благие плоды идругим людям.

Стоитли удивляться, что через пять слишним веков эти слова сочли пророчеством осудьбе Иисуса изНазарета? Конечно, тот, кто произнёсих, незнал инемог знать историю Его жизни. Новедь пророк говорит нетолько отсебя, онпередаёт тувесть отБога, которую порой исам непонимает доконца.

Новый мир

Вособенности это касается таких страниц книги, где пророк описывает некий новый мир, вкотором всё будет иначе, чем теперь:

Ибо вот, Ятворю новое небо иновую землю,

ипрежние уже небудут воспоминаемы инепридут насердце.

Ибудут строить дома ижить вних,

насаждать виноградники иесть плодыих.

Волк иягнёнок будут пастись вместе,

илев, как вол, будет есть солому:

небудут причинять зла ивреда навсей святой горе Моей.

Конечно, трудно ожидать, что волки ильвы вбуквальном смысле когда–нибудь станут вегетарианцами. Можно понимать эти слова вдухе басен дедушки Крылова: хищные икровожадные люди, которых можно уподобить волкам, больше небудут губить своих безответных соседей, похожих наягнят.

Номожно увидеть здесь описание иного, лучшего мира, где небудет нистарости, ниболезней, нисмерти, даже среди животных. Начто будет похож этот мир? Икак будет выглядеть лев, которому ненужно никого грызть? Обэтом можно только догадываться— даже внаше время мыничего незнаем наверняка обэтом мире.

Пророк уверен только водном: этот лучший мир будет предназначен недля одних иудеев, нодля всего человечества. Сейчас эти народы могут быть слепцами, неведающими Бога язычниками, нонастанет время, когда жители Иерусалима вернутся всвой город, авсе люди обратятся ксвоему Творцу:

Небойся, ибоЯ стобою;

отвостока приведу племя твоё иотзапада соберу тебя.

Северу скажу: «отдай»; июгу: «неудерживай»;

веди каждого, кто называется Моим именем,

когоЯ сотворил для славы Моей, образовал иустроил.

Пусть все народы соберутся вместе, исоединятся племена.

Вчёмже смысл религии?

Нопока люди живут напрежней земле, ихотношения сБогом облекаются вформу конкретной религии сеёустоявшимися формами: обрядами, молитвами, постами. Поэтому итеперь пророку приходится говорить отом, зачем нужна эта религия, что даёт она человеку. Пророк изображает диалог между верующими, которые гордятся тщательным исполнением всех предписаний, иБогом, Которому они думают послужить:

— Почему мыпостимся, аТы невидишь?

смиряем души свои, аТы незнаешь?

— Вот, вдень поста вашего выисполняете волю вашу

итребуете тяжких трудов отдругих.

Вот, выпоститесь для ссор ираспрей

идля того, чтобы дерзкою рукою бить других…

Вот пост, которыйЯ избрал:

разреши оковы неправды, развяжи узы ярма,

иугнетённых отпусти насвободу,

раздели сголодным хлеб твой,

искитающихся бедных введи вдом;

когда увидишь нагого, одень его.

Тогда правда твоя пойдёт пред тобою,

ислава Господня будет сопровождать тебя.

Тогда тывоззовёшь, иГосподь услышит;

возопиешь, иОн скажет: «вот Я!»

Религиозность, которая необращает внимания настоящего рядом стобой человека, совершенно бесполезна. Отношения сближним— школа твоих отношений сБогом, непременное ихусловие. Обэтом долго иподробно будут говорить авторы Нового Завета. Нообэтом уже знал Исаия изИерусалима, зналите, кто пошёл поего стопам, изнал тот пророк, который продолжил его книгу.

Пророк Исаия действительно сумел подняться над временем, ипотому его книга оставалась новой иактуальной вовремена Вавилонского плена ивовремена земной жизни Христа. Такой остаётся она идля нас сегодня.

Четыре женщины на пороге Евангелия

В центре внимания –библейские истории четырёх женщин, упомянутых в родословии Иисуса Христа. В этих женских судьбах раскрывается нечто очень важное, то, что подводит нас к самой сути Евангелия.

Евангелие от Матфея, а с ним и весь Новый Завет, начинается с перечня земных предков Христа, то есть с Его родословия. Это было очень важно для читателей того времени, которые должны были убедиться: Тот, о Ком идет речь, действительно потомок царя Давида, плоть от плоти израильского народа.

В древнем Израиле, как и практически повсюду, родословия считались строго по мужской линии, поэтому женщин, строго говоря, упоминать было вовсе не обязательно. Но здесь среди множества мужских имен названы и четыре женских: Фамарь, Раав, Руфь и «бывшая за Урией». Почему упомянуты не самые властные царицы, не самые знаменитые красавицы, а именно они? Наверное, потому, что в четырех женских судьбах раскрывается нечто очень важное, нечто такое, что подводит нас к самой сути Евангелия.

Кто же они такие, эти женщины? Что за истории связаны с ними? Это очень разные истории, но у них есть нечто общее. Во–первых, это скандальные истории— как раз такие, которые люди не любят рассказывать о своих предках. Но если бы дело было только в этом, их бы, наверное, и не упомянули. Значит, там есть что–то еще… Попробуем разобраться!

Но сначала— одна небольшая цитата, не только об этих женщинах, но и о родословиях вообще— о том, зачем нужны эти вереницы имен и история. Митрополит Антоний Сурожский говорил: «вглядимся в эти имена: это все были живые люди, люди плоти и крови, трепетные перед жизнью, порой измученные, а порой— ликующие и торжествующие, и все они живут в чуде Христовой человечности и Христова человечества… Христос все прошлое этой родословной так освятил, что все без остатка стали своими, родными Богу, родными в самом сильном смысле слова. И мы можем своей жизнью, трудом, подвигом, устремленностью к Богу, тоской по Нему, борьбой за Него, за Его победу в нас, осмыслить и оправдать все прошлое нашего рода и его принести Богу как дар, и став сами Ему родными, сделать Ему родными также и тех, которые порой Его не знали, а порой, зная, от Него отступали грехом, неверностью сердца и жизни».

Фамарь, жена своего свекра

Так кто же стал Ему родным? О Фамари рассказано в 38–й главе книге Бытия. Это произошло на самой заре истории израильского народа, собственно, еще не народа, а небольшой семьи, состоявшей из прародителя Иакова (ему было дано новое имя Израиль) и его двенадцати сыновей от двух жен, тоже с их женами и детьми. От них должны были пойти другие дети, а потом внуки, правнуки… каждый из сыновей Иакова должен был стать родоначальником целого «колена»— большого племени, составной части израильского народа.

Но не всё получалось сразу и просто, особенно в семействе Иуды. Его старший сын умер, не оставив потомства, и тогда он, по обычаю т.н. левиратного брака, отдал жену старшего сына за второго сына, чтобы род не пресекся. Но затем умер и второй его сын. Иуда заподозрил, что дело здесь в жене— Фамари— и не стал выдавать ее замуж за третьего сына, хотя именно этого и требовал обычай. Время шло, дважды овдовевшая Фамарь оставалась одинокой, а род Иуды так и не продолжился…

Тогда она пошла на обман, да на какой! Она нарядилась блудницей (в те времена продажные женщины покрывали лицо) и в таком виде села у дороги, по которой должен был проходить ее свекр. Действительно, его привлекла эта одинокая искательница приключений, и он провел с ней время, так и не узнав в ней свою невестку. В залог будущего «гонорара» она потребовала от него посох и печать, главные знаки достоинства (в наши времена это были бы паспорт и кредитная карточка).

А через некоторое время Иуде сообщили: Фамарь беременна! Иуда, даже не взглянув на распутную родственницу, вынес скорый приговор: за такой позор женщину следовало сжечь. Но в ответ Фамарь предъявила Иуде его вещи. И тогда Иуде пришлось признать: права оказалась Фамарь, а не он сам. Да, она пошла на подлог, и совершила явно предосудительный поступок, но… дело ведь не только в поступке, но и в его мотивах. Фамарь, в отличие от самого Иуды, заботилась о продолжении его рода.

У Фамари родилось двое близнецов, от них–то и пошло колено Иуды, самое многочисленное и сильное в древнем Израиле. Она, казалось бы, пошла на отвратительный обман и кровосмешение— но сделала она это не ради своего удовольствия, а ради будущего потомства, ради сохранения своего рода. И то, что выглядело грязной разнузданностью, на деле оказалось риском ради высокой цели.

Раав, блудница из Иерихона

Вторая история тоже связана с блудницей, причем блудницей профессиональной, да к тому же еще и язычницей. Она случилась, когда народ Израиля, избавившись от египетского рабства, приближался к границам обещанной Богом земли. Ему предстояло завоевать эту землю, и первым городом на их пути был Иерихон. Но прежде, чем идти на штурм, израильтяне отправили в город разведчиков (Ис Нав 2). К сожалению, их быстро обнаружили, выход из города был перекрыт— и тут их позвала к себе блудница, чей дом примыкал к городской стене. Женщину звали Раав, или Рахава, и в ее доме, конечно, присутствие молодых незнакомых мужчин не вызвало особых подозрений.

Но почему она, женщина с самого дна общества, решилась на это? Может быть, ей просто стало жалко этих парней? Или она понимала, какая угроза нависла над родным городом, и решила договориться с будущими победителями? Как бы то ни было, а именно это у нее и получилось. Она тайком спустила их прямо из своего окна по городской стене, а заодно получила от них твердое обещание: она и вся ее родня, собравшаяся в ее доме, будут оставлены в живых после взятия города.

Это обещание было исполнено. Более того, после этого ее поступка она стала полноценной израильтянкой. Для Бога не так важна национальность или прошлое человека— гораздо важнее готовность стать членом Его народа, принять на себя благое иго избранничества. И если человек готов это сделать, ничто, на самом деле, не может его остановить.

А мы видим здесь примерно то же самое, что и в истории Фамари— да, грязная, неприятная история, но снова риск ради высокой цели— риск, увенчавшийся успехом.

Руфь, необычная моавитянка

О следующей женщине, Руфи, рассказывает целая книга. Она тоже была не израильтянкой, а моавитянкой. О ее родном народе израильтяне ничего хорошего не думали: моавитяне произошли от дочери Лота, которая обманом переспала с собственным отцом, постоянно оказывались врагами израильтян и вовлекали их в языческие культы. Неудивительно, что их потомки вплоть до десятого поколения не могли стать полноправными израильтянами.

Но история Руфи— своеобразный контрпример к этим утверждениям о «моавитянах вообще». Руфь вышла замуж за израильтянина, который пережидал в Моаве голодные времена. Но и после его смерти она не захотела вернуться к родне и искать нового мужа, как следовало бы ей поступить по обычаям того времени. Нет, она осталась со свекровью и поклялась, что будет до конца своих дней принадлежать ее народу и поклоняться истинному Богу Израиля. Это был риск, и огромный риск— вместо того, чтобы остаться на родине и устраивать собственную судьбу, она отправлялась на чужбину, и рассчитывать на теплый прием ей не приходилось. В те времена, когда не было ни пенсий, ни собесов, вдова могла рассчитывать только на помощь родственников— но какие родственники могли быть у нее в Вифлееме, родном городе покойного мужа?

Впрочем, в родовом обществе существовали свои механизмы: о неимущих должен был позаботиться ближайший родственник. Бездетную молодую вдову он даже должен был взять в жены, чтобы родившийся первенец считался сыном умершего (тот самый левиратный брак, о котором мы уже говорили). Так обеспечивалась преемственность рода, но на практике, конечно, этот закон соблюдался не очень аккуратно: многим ли захочется брать замуж чужую вдову? Так в книге «Малыш и Карлсон» Малыш с ужасом ожидал, что вслед за ношенными вещами старшего брата к нему однажды перейдет и его жена.

Поэтому ближайший родственник покойного мужа Руфи не проявил к ней никакого интереса. Но она познакомилась с другим родственником, состоятельным человеком по имени Вооз. Сначала он разрешил ей подбирать на своем поле колоски, оставшиеся после сбора урожая (те самые колоски, за которые в сталинские времена давали срок). Именно этим зерном и питалась и Руфь, и ее свекровь. А потом свекровь подстроила романтическое свидание Вооза и Руфи…

Воозу очень понравилось, что молодая моавитянка не стала искать молодых и богатых, а хранила верность умершему мужу и стремилась исполнить обычай, о котором сами израильтяне часто забывали. Он взял ее в жены. Моавитянка стала не просто полноправным членом израильского народа, но прабабкой царя Давида, а значит— одним из предков Иисуса Христа. А семейная история этой простой женщины стала частью Священной Истории.

Что же можно сказать после этого о бессовестных и жестоких язычниках, моавитянах? Пусть они таковы, или, точнее, пусть такими их считали израильтяне, но теперь они не могли забыть и о Руфи. Все эти рассуждения о плохих народах— ничто по сравнению с живым человеком, который осознанно и целенаправленно делает свой выбор. И верность Богу и людям оказывается куда важнее заботы о внешних приличиях или холодного расчета.

Вирсавия, «бывшая за Урией»

Следующую женщину звали Вирсавией, и она даже была царицей. Но Евангелист называет ее «бывшая за Урией», и это не случайно. Он словно выставляет напоказ те страницы семейных хроник, которые обычно прячут подальше. Жизнь царя Давида была бурной и не всегда безупречной, но только об одном эпизоде Библия повествует как о страшном грехе, во многом изменившем всю его судьбу.

Итак, однажды царь прогуливался по плоской крыше своего дворца и увидел с высоты, как во дворе небольшого домика принимала ванну красивая молодая женщина. Он немедленно потребовал привести ее к себе во дворец, а потом, удовлетворив свою страсть, отослал обратно. Но вышло так, что женщина забеременела, и ее муж, преданный Давиду воин по имени Урия, как раз был в походе. Сначала царь попытался свалить всё на мужа: вызвал его на время из похода, но тот отказался идти к себе домой, когда его товарищи ночевали в боевом лагере. И тогда царь отослал его на войну с секретным приказом военачальнику: поставить Урию в самое опасное место во время боя, и бросить его одного. Так погиб верный воин, преданный своим царем, а царь получил себе новую жену.

Впрочем, Давид не остался безнаказанным— к нему явился пророк Нафан, обличил его, возвестил ему о грядущем наказании. Но Давид покаялся, и его покаянную молитву под названием 50–го псалма до сих пор часто повторяют христиане. А Вирсавия со временем родила другого сына, Соломона, которому и предстояло взойти на престол своего отца Давида, став самым славным и могущественным из царей Ветхого Завета.

Ступени к Евангелию

Зачем же здесь приведены все эти имена? Эти женщины, казалось бы, позорят своих потомков. В самом деле, одна родила от свекра, другая была блудницей, третья принадлежала к презираемому народу, четвертая стала невольной участницей страшного греха. Не лучше ли было навсегда забыть о них, вычеркнуть этот позор из семейной истории, а привести другие имена— тихих, скромных женщин, которые сидели дома, рожали детей, не попадали ни в какие приключения?

Нет, ведь Библия говорит о своих героях не только благоприятное— она говорит о них главное. Она не скрывает неприглядных деталей, но она показывает нечто гораздо более значительное: первые три женщины пошли на очень серьезный риск ради высокой цели, и риск их оправдался. Фамарь завлекла свекра к себе в постель— но так сохранилось колено Иуды. Раав приютила разведчиков из чужого народа, по сути, способствовала уничтожению собственного города— но так исполнился Божий замысел, и она нашла в нем свое место. Руфь рисковала всего лишь собственной репутацией, идя на ночное свидание с Воозом, но если бы вифлеемляне отвергли ее как распутницу, это означало бы для нее и ее свекрови нищенское существование до конца их дней, и, опять–таки, исчезновение их рода с лица земли.

За Вирсавию, впрочем, все решения принимал Давид. Но и она в полной мере испытала последствия его греховного выбора— смерть мужа, а затем и ребенка. Все начиналось грязно и страшно, но закончилось хорошо— именно от этого брака и родился царь Соломон.

Сквозь все четыре женские судьбы проходит одна и та же нить. Люди часто не знают, как им поступить, оказываются в страшных ситуациях, теряются перед выбором. Их судьбы, их жизненные обстоятельства могут выглядеть сомнительными, а порой и просто позорными. Но суть не в этом. Важно другое: стремятся они впустить замысел Божий в свою жизнь, или творят, чего хотят сами. Если стремятся— как Фамарь, Раав и Руфь, и даже как Давид с Вирсавией после покаяния Давида— всё образуется и встанет на свои места, и что казалось позором, послужит к славе, а что было грехом, будет прощено и брошено позади. Иногда Бог действует в этом мире через ангелов, но гораздо чаще— через людей, грешных, страстных, мятущихся и ошибающихся. Он может привести наши метания и сомнения к высокой цели, может преобразить нас и сделать нас такими, какими Он хочет нас видеть— если только мы доверим Ему это сделать.

А почему всё–таки женщины? Только ли потому, что мужских имен слишком много, и значимые теряются в ряду других, ничего нам не говорящих? Наверное, не только. Женщина может не быть вовлечена в великие события мировой истории, но семейная история— обязательно женская история. А ведь Рождество Христово, прологом к которому служат четыре женских судьбы— это прежде всего история одной семьи, история простой Девушки из Назарета, которая вопреки всем приличиям и ожиданиям окружающих приняла ту удивительную и по–своему страшную весть, которую принес ей архангел Гавриил. Это для нас она теперь Богородица, а тогда она, юная невеста Иосифа, соглашалась на внезапную беременность. В глазах всех окружающих, и даже жениха, единственной причиной могла быть только неверность, а за это ее полагалось побить камнями (милосердный Иосиф, правда, хотел ограничиться лишь тем, чтобы «отпустить» ее, то есть прогнать, расторгнув помолвку). Это был бы конец всему… и все–таки она приняла на себя эту тяжесть, пошла на этот риск— и так в мире воплотился Господь.

До Марии были Фамарь, Раав, Руфь и Вирсавия. Их поступки выглядят куда более сомнительными, чем решимость Марии, но дело даже не в этом. Они сумели довериться Богу, и не обманулись— из их трудностей и падений Он выстроил лестницу к осуществлению Своего Замысла.

В Новом Завете Христос говорит «порядочным людям» удивительные слова: «мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф 21:32). Их часто понимают в том смысле, что эти люди, при всей своей внешней приличности, на самом деле ничем не лучше воров и проституток— и это верно. Понимают их и в том смысле, что Господь прощает любой грех, в Царствии уже не важна тяжесть былых грехов, а только беспредельность нынешнего прощения— и это тоже правильно. Но слышится в этих словах и отзвук тех самых женских историй, о которых Евангелист напоминает нам на первой странице Нового Завета: где «порядочный» человек следует за приличием и обычаем, там отверженный грешник, которому нечего терять, может неожиданно бросить всё и пойти за Истиной.

Антиглобалисты Маккавеи

Глобализм, антиглобализм— об этом есть и в Библии. Уже более двух тысяч лет назад у одних людей возникло горячее желание установить «во всем цивилизованном мире» единый порядок, язык и культуру, а другие готовы были противостоять им с оружием в руках. Как же это получилось и что из этого вышло? Об этом повествуют Маккавейские книги, которые, хоть и не входят в библейский канон, но печатаются в православных изданиях Ветхого Завета.

Глобальный проект Александра Великого

Древний Ближний Восток знал разные империи: ассирийскую, вавилонскую, персидскую, о них много говорится и в Библии. Древний Египет, строго говоря, империей не был, но и он стремился расширить свои границы, в Палестине его влияние было очень существенным. Поэтому, когда в 330–х годах до Р. Х. Александр Македонский вторгся со своими войсками в Персидскую державу, разгромил войско Дария и завоевал его былые владения, ничего нового в этом не было. Евреи сначала не обратили особого внимания на то, что место персов и мидян заняли македонцы и греки.

Но принципиально новым было другое: горячее желание Александра создать на просторах его новой империи единое культурное пространство. Ассирийцы, вавилоняне, персы тоже правили многими народами, но они никогда не стремились сделать их подобными себе, и сами не спешили им уподобляться. Их подданные говорили на разных языках, молились разным богам, носили разные одежды, имели разные обычаи, и всё это должно было сохраняться, даже если один народ переселяли из его родных краев в другие земли. В дворцах древних владык часто изображали вереницы покоренных царей: каждый в особой одежде, каждый со своими дарами.

Александр стремился создать нечто иное: империю, в которой сольются воедино все народы. Македонский полководец в нем уступил место персидскому царю, правившему в Вавилоне. Он побуждал своих боевых товарищей следовать его примеру и брать в жены персиянок, он набирал персов в македонское войско, он основывал по всей империи новые города, устроенные по греческому образцу. Родом македонец, он получил греческое воспитание (его наставником был Аристотель), и великолепная культура Эллады была для него очевидной вершиной мировой цивилизации. Может быть, ему казалось само собой разумеющимся, что и другим народам будет так же легко приобщиться к ней, как и македонцам, ближайшим соседям и родственникам греков.

Но какое отношение имело все это к истории библейского Израиля и Ветхому Завету? Сначала казалось, что почти никакого. Но после ранней смерти Александра его владения оказались поделены между его ближайшими соратниками; Палестину оспаривали друг у друга две династии— Селевкиды, правившие в Сирии, и Птолемеи, которым достался Египет. Это были эллинистические государства, в которых элитой стали смешавшиеся с местной знатью греки, а греческий язык, а с ним искусство, обычаи и верования стали распространяться всё шире и глубже, проникая в те уголки Ближнего Востока, где не задержались солдаты самого Александра. Птолемеи и Селевкиды могли беспрестанно воевать друг с другом, но они были людьми одного языка, одной культуры и одной религии— не только они сами, но и вся верхушка обоих государств.

Точно так же и их подданные жили теперь в похожих друг на друга городах с мраморными колоннами и храмами Зевса и Аполлона. Эти города были населены представителями разных народов (в том числе и евреями, в Александрии Египетской их было едва ли меньше, чем греков и египтян), которые активно общались друг с другом. От одного города можно было относительно быстро и удобно доехать до другого такого же, и какой бы царь ни правил там, всё те же были там бани, рынки, мастерские и площади, где гуляли такие же философы и беседовали на те же возвышенные темы. «Цивилизованное человечество», расширив свои пределы на Восток, неожиданно стало таким маленьким, а патриоты былых времен стали с гордостью называть себя «гражданами мира»— космополитами.

По сути дела, это был первый в истории человечества проект глобализации— создания единого культурного пространства с общими ценностями и общим языком. В большинстве стран, захваченных некогда Александром, полным ходом шла эллинизация, то есть приобщение местных жителей к эллинской (греческой) цивилизации. Они не просто знакомились с ней, они вливались в нее, перенимая язык и обычаи. А что не удавалось переделать, можно было по крайней мере назвать по–иному: например, иноземных богов греки отождествляли со своими собственными и считали, что народы других стран чтут тех же Зевса, Посейдона или Афродиту под иными именами. Собственно, они были недалеки от истины, ведь все языческие религии похожи друг на друга в главном, а когда ты почитаешь несколько десятков собственных богов, то уже не имеет никакого значения, если к ним добавиться еще десяток–другой богов чужеземных. Богом меньше, богом больше— какая разница?

Как Иерусалим чуть не стал Антиохией

Эти перемены не могли обойти стороной даже маленькую Иудею, расположенную так далеко от столиц Птолемеев и Селевкидов. Но интенсивная торговля, а порой и войны, неизбежно втягивали ее жителей в самые тесные отношения с греками, не говоря уже о сознательной политике Птолемеев и Селевкидов. Впрочем, эллинизация далеко не всегда происходила по приказу: представители восточных народов (обычно наиболее знатные, богатые и образованные из них) сами охотно шли учиться к грекам, настолько очевидными казались выгоды. Вспомним, это ведь из тех времен пришло слово «варвары»: так, с точки зрения греков, выглядели все остальные, кто не владел их языком и бормотал что–то неразборчивое, «бар–бар».

В те дни вышли из Израиля сыны беззаконные и убеждали многих, говоря: пойдем и заключим союз с народами, окружающими нас, ибо с тех пор, как мы отделились от них, постигли нас многие бедствия. И добрым показалось это слово в глазах их. Некоторые из народа изъявили желание и отправились к царю; и он дал им право исполнять установления языческие. Они построили в Иерусалиме училище по обычаю языческому и установили у себя необрезание, и отступили от святого завета, и соединились с язычниками— так повествует 1–я Маккавейская книга (1:11–15) о событиях, начавших происходить в 170–х годах до Р. Х. А 2–я книга уточняет, какую роль сыграл в них первосвященник, сменивший свое природное имя на греческое имя Ясон: он строил в Иерусалиме греческий спортивный комплекс (палестру), чтобы юноши могли там заниматься физкультурой. В результате священники перестали быть ревностными к служению жертвеннику и, презирая храм и нерадя о жертвах, спешили принимать участие в противных закону играх палестры (4:14). Более того, Ясон желал получить у царя право «писать иерусалимлян антиохиянами»— по–видимому, это означало, что в Иерусалиме создавался новый греческий полис, Антиохия, со своим особым гражданством. Название «Антиохия», конечно же, восходило к наследственному имени царей из династии Селевкидов— их звали Антиохами.

Казалось бы, в этом не было ничего уникального. Примерно так в это время жили евреи в других странах Средиземноморья: они селились в больших городах, становились их гражданами, не чурались спортивных и других мероприятий. Так они сочетали верность отеческим законам и преданиям с эллинистическими (сегодня бы их назвали общечеловеческими) ценностями, и если здесь и возникали свои проблемы, то к серьезным конфликтам они не приводили.

Но в самой Иудее все вышло совсем не так: в ней вспыхнуло ожесточенное восстание. Почему? Трудно сказать однозначно. Одной из причин стали распри между различными кланами в Иерусалиме: одни поддерживали Селевкидов, другие смотрели в сторону Птолемеев, и все боролись за власть. Дело дошло до того, что один первосвященник, Менелай, сверг другого, Ясона, а тот, улучив удобный момент, штурмом взял Иерусалим и перебил своих противников. Обратим внимание, что оба претендента на пост первосвященника избрали для себя греческие имена: они явно были сторонниками эллинизации. В результате в их распри пришлось вмешаться сирийскому царю Антиоху: он сам взял город приступом и оставил в «Верхнем городе» (то есть в крепости внутри Иерусалима) военный гарнизон, который не слишком церемонился с местным населением, а первосвященником снова назначил Менелая.

Но подобные вещи наверняка творились во многих местах эллинистического мира— почему же именно Иудея восстала против своего греческого царя, и не просто восстала, а завоевала независимость?

Закон или смерть!

Главной причиной пожара, конечно, стали религиозные преследования со стороны сирийских властей. Впрочем… они думали не о религии, а о политике: государство просто ожидало от своих подданных, что они откажутся от своих «варварских» обычаев ради новых, просвещенных, эллинских, общих для всего государства. Тем более, евреи уже проявили себя как смутьяны и бунтари— разве не следовало разумному царю позаботиться о просвещении этих «варваров»? Особенно следовало постараться о том, чтобы все евреи регулярно участвовали в жертвоприношениях в дни государственных праздников— в наших богов они, конечно, могут не верить, но мероприятия посещать обязаны, это уже вопрос политической лояльности. Так, видимо, рассуждали при дворе.

Ну а власти на местах, как водится, немного перестарались, да и солдаты местного гарнизона не отличались деликатностью… Вот что в результате увидели евреи: царь послал одного старца, афинянина, принуждать иудеев отступить от законов отеческих и не жить по законам Божиим, а также осквернить храм Иерусалимский и наименовать его храмом Зевса Олимпийского… Нельзя было ни хранить субботы, ни соблюдать отеческих праздников, ни даже называться иудеем…. Две женщины обвинены были в том, что обрезали своих детей; и за это, привесив к сосцам их младенцев и пред народом проведя по городу, низвергли их со стены. Другие бежали в ближние пещеры, чтобы втайне праздновать седьмой день, но… были сожжены, ибо неправедным считали защищаться по уважению к святости дня (2 Мак 6:1–11). Так простое желание исполнять данные Богом заповеди— о храмовом богослужении, обрезании, то есть посвящении Богу, и соблюдении субботы— становилось государственным преступлением, за которое можно было поплатиться жизнью. Этого евреи перенести уже не могли.

Именно тогда появляются первые мученики— люди, которых пытками и угрозами вынуждают отречься от своей веры, но они предпочитают отречению мучительную смерть. Старца Елеазара насильно кормили свининой, но он выплевывал ее как запрещенную Моисеевым Законом пищу. Тогда ответственные за идеологическую работу предложили ему поесть под видом запретной разрешенную пищу: так он спас бы свою жизнь и не нарушил бы Закон. Но Елеазар отказался: если все остальные будут думать, что он ест свинину, то его лицемерие послужит грехопадению многих. Тогда Елеазар был убит.

В другом месте мы читаем, как мученической смертью погибли семеро братьев вместе со своей матерью. Наверное, это самая страшная казнь: видеть, как погибают в мучениях самые близкие тебе люди. Но они шли на смерть не из простого упрямства, говоря палачу: ты, мучитель, лишаешь нас настоящей жизни, но Царь мира воскресит нас, умерших за Его законы, для жизни вечной (2 Мак 7:9)— кстати, это первое в Библии явное изложение веры в вечную жизнь после смерти. Память этих мучеников–Маккавеев до сих пор 1/14 августа совершается в нашей Церкви.

Молот против фаланги

Рано или поздно это должно было случиться. В селении Модине жил пожилой священник Маттафия с сыновьями Иоанном, Симоном, Иудой, Елеазаром и Ионафаном (эта семья носила имя Хасмонеев). В их селение прибыла очередная правительственная экспедиция: от жителей требовалось принести положенные жертвы богам, или погибнуть. Маттафия отказался от принесения жерты, но ждать мученического конца он тоже не стал: когда первый вероотступник приблизился к языческому алтарю, он выхватил меч и сразил сначала его, а потом и царского посланца. Это был жест отчаяния, но он стал началом восстания. Слишком многие в Иудее были готовы взяться за оружие, им не хватало только организаторов.

И такими организаторами стали Маттафия с сыновьями. У одного из них, Иуды, было прозвище Маккавей (от слова «молот»)— именно оно и дало название всему восстанию, мученикам и даже книгам, написанным позднее об этих и других событиях. В самом деле, повстанцы оказались тем самым молотом, который сумел сокрушить доселе непобедимые македонские фаланги. Но победа пришла не сразу, сначала это был небольшой отряд повстанцев, скрывавшийся в окрестных горах от правительственных войск.

Во главе отряда после смерти отца стал именно Иуда. И помогали ему все братья его и все, которые были привержены к отцу его, и вели войну Израиля с радостью… Он преследовал беззаконных, отыскивая их, и возмущающих народ его сожигал. И смирились беззаконные из страха пред ним… Он прошел по городам Иудеи и истребил в ней нечестивых, и отвратил гнев от Израиля, и сделался именитым до последних пределов земли, и собрал погибавших (1 Мак 3:2–9). Как и в былые времена, израильтяне рассчитывали теперь не на силу своего оружия, а на помощь Божью, а чтобы она пришла, стараются исполнять Закон.

В результате горстка повстанцев растет, крепнет, обретает боевой опыт и трофейное оружие— и вот они уже переходят в наступление. В 164–м году они занимают Иерусалим, очищают оскверненный язычниками храм и возобновляют там богослужение (именно это событие вспоминают и по сей день иудеи, празднуя в начале зимы Хануку). Сирийцы предпринимают еще одно наступление, доставляют на поле брани чудо–оружие того времени— боевых слонов. Иерусалим вновь попадает в руки сирийцев, но теперь все выглядит уже по–другому. Антиох V, сменивший на престоле гонителя Антиоха IV, казнит коллаборациониста Менелая как виновника всех бедствий и отменяет все указы, запрещавшие евреям следовать правилам их религии. Эллинистические правители стараются теперь договориться с умеренными евреями, те даже служат в их войсках— но слишком ярка ненависть к угнетателям, слишком велика надежда на полную независимость.

Перемирие длится недолго, и пламя народной войны, бескомпромиссной и беспощадной, разгорается вновь. Еврейские солдаты, служащие сирийцам, чувствуют себя настолько уверенно, что уже отказываются подчиняться их приказам в субботу… Селевкиды проиграли религиозный спор раньше, чем проиграли войну.

Пейзаж после битвы

Место погибшего в бою Иуды Маккавея в 160 г. до н.э. занял его брат Ионафан. Но теперь под его началом была уже настоящая армия, и сирийскому двору оставалось только заключить такой мир, который позволил бы сохранить лицо. К тому же сами Селевкиды в очередной раз боролись друг с другом за престол, им было не до Иудеи, и они приняли условия Ионафана, назначив его правителем этой теперь уже вполне самостоятельной области. В 152 г. до н.э. Ионафан стал не только сирийским наместником, но и первосвященником. После этого он заключил союз с самим Римом— будущей мировой империей, которую побаивались сами сирийцы. А после смерти Ионафана его сменил еще один брат, Симон. Так была основана династия Хасмонеев, так начался новый этап в истории народа Израиля, который продолжился почти до самых новозаветных времен.

Чего же добились Хасмонеи? Они сочетали в своих руках светскую и духовную власть, чего в древнем Израиле категорически избегали (ведь ни пророк Моисей, ни царь Давид, ни кто либо еще из правителей народа не были первосвященниками). Эта династия еще прославится своей решительностью и жестокостью: именно Хасмонеи насильственно обратят в иудаизм (единственный случай в истории!) своих соседей–идумеев, именно они пригласят в Иудею римских солдат, чтобы те помогли им разделаться с врагами. Никто из них и не догадывается, что со временем потомок тех самых идумеев, знаменитый Ирод, совершит дворцовый переворот и уничтожит их династию, а римляне останутся в Иудее на века, уже на положении господ, а не союзников.

А эллинизм? Эллинизм продолжится. Царь Иоанн Гиркан призовет к себе на службу наемников–язычников, его сын Аристовул I не только примет греческое имя, но и назовется «другом эллинов». Объективные исторические процессы невозможно повернуть вспять даже очень успешной войной. Именно эллинизм познакомит множество других народов с евреями и их верой в Единого Бога: на греческом языке будут писать Филон Александрийский и Иосиф Флавий, рассказавшие всему миру о своем народе, его истории и религии. Если бы не эта первая глобализация, то услышать и понять их могли бы только ближайшие соседи, да и те едва ли бы стали слушать.

Наконец, именно благодаря эллинизму смог появиться Новый Завет— такой, каким мы его знаем. Да, Иисус и Его ученики говорили в основном по–арамейски, но евангелисты записали рассказ о них на греческом языке, понятном всякому образованному человеку в Средиземноморье. Греческий стал языком ранней Церкви, и входили в нее в основном люди, воспитанные в греческой культуре, кем бы они ни были по национальности— так называемые «эллины».

Но неужели борьба Маккавеев была напрасной? Конечно же, нет! В их время над Иудеей впервые возникла угроза тотальной ассимиляции, и она угрожала не просто одному из народов— она угрожала единственному в то время народу, хранившему веру в Единого Бога. Если бы и Его храм стал храмом очередного Зевса или Геракла, как храмы финикийских или сирийских божеств, Христу не с кем было бы разговаривать в Иудее и не о чем. «Так ты сын бога? — ответили бы ему, — вот и отлично, сто пятидесятым будешь, мы как раз приносим одному из них жертву».

Но всякая медаль имеет свою оборотную сторону: именно эта борьба с окрестными язычниками во многом способствовала становлению закрытого, не в меру ритуалистического, настороженного по отношению ко всему остальному миру пониманию иудаизма, который и помешал евреям новозаветных времен принять Христа. Слишком непохож был Он на Маккавеев…

Но это, безусловно, не их вина. Народные герои появляются в истории, исполняют свою миссию, а от нас уже зависит, как мы распорядимся их наследием.

Благая весть слепорожденных

Всегда и во все времена среди людей были те, кто страдал от тяжких болезней, не мог обойтись без посторонней помощи, кто нередко чувствовал себя изгоем в мире, предназначенном для здоровых… Инвалиды. Они были и в Египте во времена Моисея, и в Палестине во времена Иисуса. Что же говорит о них Библия? Почему вообще рождаются на свет люди с телесными недостатками?

Есть ли смысл в их страданиях?

Кто делает немым или глухим?

Часто можно услышать, что Ветхий и Новый Заветы— очень разные книги, потому что одна говорит о строгих запретах и наказаниях, а другая— о свободе и любви. Вообще говоря, утверждение это неверно: в обеих частях Библии речь идет об одном и том же Боге, да и род людской не сильно изменился за последние несколько тысяч лет, так что можно найти и пламенные призывы к любви в Ветхом Завете, и суровые наказания— в Новом.

Но действительно есть такие области, в которых Ветхий и Новый Заветы заметно отличаются друг от друга, и одна из них— отношение к инвалидам. Ветхий Завет предельно категоричен: священником и левитом не может быть человек с телесным недостатком. Господь говорит, что инвалид к жертвеннику не должен приступать, потому что недостаток на нем: не должен он бесчестить святилища Моего (Лев 21:23). Более того, существует и такое увечье, которое вообще ставит человека вне пределов Израиля, избранного народа, — это кастрация (см. Втор 23:1).

К тому же существовал целый ряд кожных болезней (объединенных в русском переводе общим названием «проказа»), который делал человека ритуально нечистым, фактически изгоняя его из общества. О таких прокаженных мы читаем и в Евангелии: они должны были жить отдельно от здоровых, даже прикосновение к ним оскверняло обычного человека. По–видимому, товарищи по несчастью собирались вместе, ведь они не имели права общаться даже с самыми близкими людьми. Еще неизвестно, что было для них мучительнее: сама болезнь или ощущение своей ненужности и отверженности.

На первый взгляд, такое отношение сродни нацистской «евгенике», когда общество должно было избавляться от «неполноценных членов». Но только на первый. Что касается прокаженных, тут есть немало здравого смысла: кожные болезни заразны и для того, чтобы предотвратить эпидемию, больному человеку действительно лучше не соприкасаться со здоровыми. В свою очередь, болезнь или увечье, которые не были заразными, никак не исключали человека из общества. Мы видим примеры, когда люди с серьезными телесными недостатками были не просто полноценными, но весьма уважаемыми членами общества: патриарх Исаак к старости ослеп (чем и воспользовался его сын Иаков, выдав себя за своего брата, Исава), но не лишился своего авторитета; единственный потомок царя Саула, который остался жить при дворе царя Давида и пользовался, как мы бы сказали сегодня, немалыми социальными льготами, — это Мемфивосфей, хромой с раннего детства.

Для таких людей недоступно было лишь служение в качестве левита или священника, и вот почему. Народ Израиля должен был приносить в жертву Богу все самое лучшее: для такой жертвы не годилась ни второсортная мука, ни барашек с телесным изъяном. Следовательно, и тот, кто совершал эти жертвоприношения, должен был быть здоровым человеком, чтобы нельзя было сказать: в жертву принесли ненужное животное, а к алтарю послали того, кто неспособен работать в поле. По сходным причинам, кстати, священникам и левитам нельзя было прикасаться к мертвому телу: не потому, что это дурно, а потому, что служение Богу несовместимо со смертью.

Самый интересный пример мы видим в жизни величайшего пророка Ветхого Завета— Моисея. Бог послал его в Египет, чтобы спасти израильтян от тяжкого рабства, и он должен был говорить с фараоном и своими соплеменниками, но… Моисей сначала долго отказывался. Во–первых, он просто не верил в успех этого предприятия, но была еще одна причина. Он сказал: О, Господи! человек я не речистый, и таков был и вчера и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом Твоим: я тяжело говорю и косноязычен. Господь сказал Моисею: кто дал уста человеку? кто делает немым, или глухим, или зрячим, или слепым? не Я ли? (Исх 4:10–11). Трудно сказать точно, что имеется в виду: может быть, Моисей просто не был приучен к публичным выступлениям, но, с другой стороны, он воспитывался при царском дворе как принц и наверняка его не смущали толпы и церемонии. Скорее всего, у него был какой–то серьезный дефект дикции, он просто физически не мог говорить перед толпой.

И Господь посылает навстречу Моисею, идущему в Египет, его родного брата Аарона: он будет твоими устами (Исх 4:16), — говорит Он Моисею. Как странно! Если Аарон может хорошо говорить, то почему же Господь не посылает его? А если по каким–то причинам хочет послать именно Моисея, отчего не исправляет немедленно его телесный недостаток? Такое чудо было бы сущей мелочью по сравнению с чудесами, которые будут сопровождать исход израильтян…

На самом деле уже здесь, в Ветхом Завете, мы видим важнейший принцип сотрудничества: люди с физическими недостатками нуждаются в помощи других, но и другие, оказывается, не могут без них обойтись. Ведь вся история Исхода— это повествование о том, как небольшой, угнетенный и разобщенный народ с Божьей помощью обрел свое единство и смог справиться со всеми бедами, выпавшими на его долю. Вообще, история избранного народа— это вовсе не история славных подвигов великих богатырей, как в былинах об Илье Муромце, песне о Роланде и героическом эпосе практически всех других народов. Это скорее череда рассказов о людях слабых, сознающих свою слабость, но беспредельно доверяющих Богу. Основатель главной династии израильтян— не кто иной, как Давид, который, будучи еще совсем юным и неопытным пастушком, победил опытного воина и могучего богатыря Голиафа.

На древнем Ближнем Востоке было много могущественных народов с развитой и оригинальной культурой: египтяне, шумеры, вавилоняне… Но Господь избрал совсем небольшой и совсем не такой уж продвинутый в культурном отношении народ— израильтян. Наверное, именно для того, чтобы у них не было повода гордиться собственными достижениями, чтобы все свои успехи они приписывали именно Богу. И нет ничего удивительного, что у истоков этого народа стоял пророк, который сам по себе и двух слов–то не мог произнести.

Встань и ходи!

Когда мы читаем Евангелие, невозможно не заметить одну необычную черту: именно эти люди— в самом центре внимания. Кто встречается нам чуть ли не на каждой странице? Это книжники и фарисеи (своего рода «религиозный истеблишмент» той поры), это раскаявшиеся мытари и блудницы (презираемые всеми грешники, решившие изменить свою жизнь) и это слепые, сухорукие, прокаженные… — те, кто встречал Иисуса и получал внезапное и полное исцеление.

Все остальные совершенные Им чудеса (насыщение толпы пятью хлебами, усмирение бури, даже воскрешение дочери Иаира, или сына вдовы, или Лазаря)— события редкие, вызванные какой–то особой ситуацией. Но что происходит вокруг Иисуса как бы само собой, от одного Его присутствия, так что даже невозможно перечислить все подобные случаи? И ходил Иисус по всей Галилее, уча в синагогах их и проповедуя Евангелие Царствия, и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях (Мф 4:23). Именно это и становится одним из самых первых пунктов несогласия между Иисусом и фарисеями: можно ли исцелять в субботу? Встань, возьми постель твою и ходи, — так просто сказал Он одному исцеленному (Ин 5:8). Тот встал и пошел, и постель забрал с собой, и вышел двойной скандал: мало того, что человек в субботу нес куда–то свой груз, так еще, оказывается, и врачебная деятельность имела место в священный день отдыха! Явное нарушение правил.

Иисус отвечал на подобные обвинения: в субботу человек может помочь даже скоту; в этот день именно что полагается творить добрые дела (см. Мф 12:11–12); связанную узами сатаны дочь Авраама (то есть еврейку) следовало немедленно освободить и в этот день (см. Лк 13:16). На самом деле фарисеи, насколько нам известно, не запрещали любую врачебную деятельность по субботам: если жизни человека угрожала опасность, все прочие правила переставали действовать. Но в случае хронического многолетнего, а то и врожденного заболевания— разве нельзя было подождать один–единственный день? Что бы изменилось, если бы Иисус исцелил такого человека завтра?

Оказывается, такая тяжелая болезнь— это узы сатаны, то есть безусловное зло, от которого следует избавлять человека при любой возможности. Потому Христос и не может ответить «завтра» на призыв исполнить волю Отца, на просьбу человека о спасении. Это настолько же нелепо, как сказать страдающему от жажды человеку: дам тебе напиться завтра. Тут уж либо ты помогаешь здесь и сейчас, либо твоя «помощь» по строгому расписанию выглядит скорее издевательством. И слова Христа суббота для человека, а не человек для субботы (Мк 2:27), сказанные, правда, по другому поводу, применимы и к случаям исцеления.

Исцелений, судя по Евангелиям, было великое множество, и порой они носили массовый характер. Но однажды среди толпы Христос специально отметил одну прикоснувшуюся к Нему женщину… Она долгие годы страдала кровотечением и, значит, была ритуально нечиста— само ее прикосновение оскверняло других людей. И все–таки она прикоснулась к одежде Учителя. Он мог бы из снисхождения не заметить такого нарушения правил, но Он, напротив, привлек к нему всеобщее внимание. А в заключение сказал: вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей (Мк 5:34).

Сегодня многие запреты и предписания традиционных религий кажутся нам несовременными, неудобными, излишне строгими, и мы обходим их ради собственного удобства. На этом примере Христос показывает, что именно может стать причиной полной отмены всех подобных ограничений— это помощь страдающему человеку.

Вообще, смертельная или просто мучительная болезнь заставляет людей преодолевать любые границы: с просьбой об исцелении своих близких обращались ко Христу не только израильтяне, но и римский центурион, и даже язычница финикиянка. Наверное, не было на свете другого такого повода, который заставил бы ее прибегнуть с мольбой к странствующему иудейскому Проповеднику, но когда речь идет о здоровье дочери… И сегодня люди нередко впервые всерьез обращаются к Богу именно по такому поводу. Болезнь ближнего может стать ступенькой, приводящей человека к вере.

Не имею человека

Но всегда ли близкие спешат на помощь? Да и у всех ли они есть? Вернемся к тому человеку, который нес свою постель в субботу. Евангелист Иоанн повествует о купели около иерусалимских ворот, где чудеса происходили прямо–таки регулярно, хоть и не по расписанию: когда вода в купели возмущалась, то это был знак, что на нее сошел ангел, и первый, кто входил в купель, получал исцеление от любого недуга. Неудивительно, что около купели постоянно находилось множество людей, надеявшихся на выздоровление. Христос, проходя мимо, спросил одного такого страдальца, хочет ли он выздороветь. Больной ответил: Так, Господи, но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня (Ин 5:7).

Евангелист сообщает нам, что в болезни тот провел тридцать восемь лет. Вероятно, не все эти годы он лежал подле купели, но можно предположить, что провел он там достаточно много времени. И вот неделю за неделей, месяц за месяцем он наблюдал одну и ту же картину: при первых признаках чуда толпа кидалась в воду, каждый стремился быть первым и расталкивал остальных, прямо как в современных телевизионных шоу. Разумеется, чем тяжелее была болезнь, тем меньше было шансов оказаться первым, если только тебе не поможет кто–нибудь из здоровых. Этому человеку никто не помогал, так что шансов практически не было. Но он все–таки оставался у купели, поскольку тут была пусть и призрачная, но все–таки надежда.

Он получил немедленное исцеление от Христа. Он один из всей этой толпы… Остальные продолжали ждать следующего забега за своим первым местом. И мне почему–то не кажется удивительным, что Христос тогда не исцелил их всех разом.

А вот еще одна история об исцелении… Иисусу однажды встретились десять прокаженных— видимо, эти отверженные обществом люди старались как–то поддерживать друг друга, держаться вместе. Они соблюдали почтительную дистанцию и лишь просили Его о помощи. Иисус велел им показаться священникам— Моисеев Закон требовал, чтобы именно священник засвидетельствовал очищение от болезни. Они поверили Иисусу и пошли, а по дороге заметили, что болезнь оставила их. Поблагодарить Иисуса вернулся только один— и это был самарянин, представитель враждебного и презираемого иудеями народа. Остальные, по–видимому, были иудеями, и пока все они были отверженными, не было особенной разницы между ними. Но теперь иудеям надлежало показаться священникам в Иерусалимском храме, а самарянина бы туда просто не пустили— вот и пришлось им поневоле расстаться.

Но именно такое расставание привело этого человека ко Христу уже не просто за насущной потребностью, но за чем–то гораздо более важным и нужным. Иди; вера твоя спасла тебя— такими словами проводил его Иисус (Лк 17:19), это он говорил далеко не всем исцеленным. Получается, что исцеление было дано десятерым, но только один обрел спасение— тот самый человек, который и в здоровом состоянии был отвергнут этим обществом.

Кто согрешил?

Мы видим, что практически все евангельские истории об инвалидах и тяжелобольных людях— это повествования о том, как их исцелил Христос. «Исцеление»— задумаемся над этим словом. Само его звучание подсказывает нам: это восстановление целостности человека, его духовного, душевного и телесного здоровья. Согласно библейскому взгляду на мир, смерть, а значит, и болезнь, вошли в мир из–за человеческого греха: в Эдемском саду Адам и Ева не были подвластны страданиям. Более подробно рассуждает об этом в 8–й главе послания к Римлянам апостол Павел: не только человек, но вообще вся тварь совокупно стенает и мучится доныне. Действительно, животным точно так же известны страдания, болезни и смерть. Павел не раскрывает никаких деталей, да, возможно, и сам не знает их, но выражает твердую уверенность, что причиной такого положения стал человеческий грех и что в Царствии Божьем ничего подобного больше не будет.

Но если причина страдания— грех, то, вероятно, каждый страдающий человек несет наказание за какой–то конкретный свой проступок? Тому самому расслабленному, который ушел от Иисуса с постелью под мышкой, позднее Он сказал, встретив его в храме: вот, ты выздоровел; не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже (Ин 5:14). Правда, эти слова звучат уже после исцеления, и можно подумать, что перед человеком, обретшим долгожданное здоровье, возникло слишком много соблазнов— об их опасности и предупредил его Иисус.

В другой раз Он проводит эту связь между грехом и болезнью более прямым и непосредственным образом. Когда к Нему принесли еще одного расслабленного человека, Он прямо сказал ему: прощаются тебе грехи твои (Мф 9:2). Сказал демонстративно, чтобы все знали о Его власти прощать грехи, а не только исцелять. И нам не остается ничего другого, как только признать: да, в данном конкретном случае болезнь была следствием личных грехов больного. Да мы и по опыту знаем, что такие болезни, как цирроз печени или наркотическая зависимость, возникают, как правило, вследствие действий самого человека, осознанных и свободных. Вполне возможно, что иногда и увечье, и другой род болезни служат своего рода последствием определенных поступков самого человека, даже если это и не очевидно с точки зрения медицины.

Но мы ведь знаем о множестве случаев, когда страдает человек, не совершивший никаких тяжких грехов. Особенно ярким примером служат дети: ну что они могли натворить такого, чтобы покарать их так жестоко? А если они уже родились инвалидами, то о каких грехах можно говорить— о грехах во время внутриутробного развития плода? Или так они расплачиваются за грехи родителей? Но тогда это несправедливо по отношению к ним! Мне кажется, что именно эта логическая проблема привела в свое время к возникновению веры в переселение душ: плохо человеку или хорошо, он в любом случае заслужил это в своей прошлой жизни. Правда, такая теория тоже не лишена жестокости: если сам человек, особенно младенец, не в состоянии понять, за что он наказан, то наказание становится просто бессмысленным мучением.

Евангелие тоже не обходит стороной этот вопрос. Иоанн повествует, как однажды Иисус проходил мимо человека, слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии (Ин 9:2–3). Он исцелил этого человека, тот прозрел и уверовал в Иисуса, причем обрел такую смелость и доверие своему Спасителю, что без колебаний признал Его Сыном Божьим и прямо отстаивал свою веру перед фарисеями. За веру в Иисуса тогда уже отлучали от синагоги (по сути, делали людей такими же изгоями, какими были и прокаженные), так что даже родители этого человека не решались ничего сказать по этому поводу, но сам он был бесстрашен.

Какой все–таки странный ответ: не согрешил ни он, ни родители его… Вот именно на этом Иван Карамазов в романе Достоевского, а с ним и множество других людей вознамерились «вернуть свой билет Творцу»: дескать, если в мире существует незаслуженное страдание, то мир недостоин того, чтобы в нем жить. Точно так же и библейский Иов, внезапно лишившийся и богатства, и детей, и здоровья, бросал Господу горький упрек: «Ну за что же Ты со мной так?!». Господь тогда не стал отвечать Иову на вопрос «за что», не ответил на этот вопрос и Христос Своим ученикам.

Но зато Он ответил на другой, не заданный вопрос: «Для чего страдание?» Представим себе, какую жизнь прожил бы тот человек, если бы родился зрячим. Вероятно, всё у него сложилось бы удачно, женился, родил бы детей, построил дом, работал бы себе и радовался жизни. И отвернулся бы от проходящего мимо Проповедника из Назарета: да ну, себе дороже связываться, еще отлучат от синагоги… Может быть, он не стоял бы в толпе кричавших «распни Его!», может быть, он вообще был бы на диво порядочным и честным человеком, настоящим праведником. Но в его жизни никогда бы не было этой удивительной встречи с Господом и Спасителем, ему бы просто не о чем было Его просить, не за чем к Нему приходить.

Кстати, примерно то же самое произошло и с ветхозаветным Иовом: Господь не ответил ему на многочисленные «за что» и «почему», но зато заговорил с ним, как никогда не разговаривал прежде. Да и о чем было им прежде говорить? Иов жил праведно, приносил жертвы, произносил молитвы… И только когда грянула беда, он закричал, обращаясь к небу, он по–настоящему обратился к Богу

на «ты».

Но это всякий раз— тайна самого страдальца, мы не имеем права тут ни о чем судить. Зато к нам обращена другая часть слов Христа: чтобы на нем явились дела Божии. Дела Божии— это исцеление или, по меньшей мере, помощь страждущим людям, и вовсе не нужно быть чудотворцем, чтобы творить такие дела в меру своих слабых сил. И когда человек начинает так поступать, он обязательно убеждается, как много дает ему самому помощь этим людям, которые, казалось, не могут дать никому и ничего— слабые, как пастушок Давид, косноязычные, как пророк Моисей, но полные веры и надежды, как тот слепорожденный.

Царствие Небесное: свидетельства Писания

Если бы потребовалось в двух словах сказать, о чем учил Христос, это было бы совсем нетрудно сделать: о Царствии Божием или о Царствии Небесном (в Евангелии это синонимы). Конечно, в Своей земной жизни Христос говорил об очень и очень многом, но именно это понятие стояло в самом центре Его учения, именно оно радикально отличало его от проповеди множества других славных пророков, царей и псалмопевцев. Что же это такое— Царствие?

«Господь царствует вовеки»

В поисках ответа нам придется обратиться сначала к Ветхому Завету: как и многие другие понятия из Нового Завета, проповедь Царства тоже основана на образах и идеях Завета Ветхого. «Господь воцарился», или, точнее, «Господь царствует»— мы встречаем это выражение в Псалтири (46:9). Звучит оно вроде бы просто и понятно, но только что оно на самом деле означает?

Господь обладает верховной властью над всем этим миром как его Творец, и в этом смысле мы можем называть Его Царем. В то же время мир полон зла, мы видим, что в нем слишком часто творится воля не Бога, а совсем другой личности— сатаны, которого Евангелие не случайно называет «князем мира сего». И потому Господь избирает один народ, Израиль, который он тоже в определенном смысле слова создает из ничего, выведя его из египетского рабства и даровав этой толпе былых рабов Закон и людей, способных научить ее этому Закону. Поэтому для израильтян Господь есть царь в совершенно особом смысле. «Господь будет царствовать вовеки и в вечность» (Исх 15:18)— так заканчивается песнь израильтян после их перехода через Чермное море, в тот самый момент, когда этот народ действительно становится народом.

Народом Израиля, конечно, правили люди— но это были избранные Господом пророки (Моисей) или судьи— харизматические вожди. Они, по сути, были Его прямыми наместникам не земле. Народ, правда, со временем стал этим недоволен и пожелал установить у себя нормальную монархию, как у всех людей. Ответ Господа пророку Самуилу, который тогда правил Израилем, ясно показывает, что на самом деле тогда произошло: «не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1 Цар 8:7). Народ избирает монархическую форму правления, отступая от идеала теократии, но дальше сам Господь избирает угодного Ему царя— сначала Саула, потом и Давида, за потомством которого израильский престол должен был оставаться навсегда.

Кстати, представления о теснейшей связи царя и божества были характерны не только для древнего Израиля— они были широко распространены на всем древнем Ближнем Востоке. И в Месопотамии, и в Египте цари были или божествами, или представителями божеств, во всяком случае, земной порядок в идеале был призван стать проекцией порядка небесного, и царь был посредником между двумя мирами, представляя свой народ перед небом, и являя небо на земле. В этом отношении израильтяне вполне соглашались с окрестными народами— что отличало избранный народ от всех остальных, так это вера в Единого Бога и в Его царство как в торжество абсолютного добра.

Но ведь на практике далеко не каждый царь стремился к такому добру, и уж совершенно точно никто из них не был достойной иконой Бога? Действительно, так. В Израиле мог царствовать идолопоклонник или преступник, но израильтяне никогда не теряли памяти о том, что на самом деле их подлинный Царь— Господь. Именно отсюда и происходят представления о Мессии как о Праведном Царе, который однажды утвердит на земле Царствие Небесное, то есть в полной мере проявит в здешней временной жизни принцип «Господь царствует вовеки».

«Приблизилось царствие небесное»

Именно к народу, находящемуся в напряженном ожидании такого Мессии, обратил свою проповедь Иоанн Крестителя: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф 3:2) Он не говорит людям больше ничего: само по себе приближение Царства уже служит единственной и достаточной причиной покаяния (на еврейском — «обращения, возвращения»).

Это звучало почти как призыв к революции в стране, которая, утратив свою независимость, находилась под римской оккупацией, и царь которой, Ирод, совершенно очевидно не соответствовал высокому призванию израильского царя— да и не был, кстати, законным наследником Давида.

Люди начинают задавать ему вопросы, что же им делать в связи с этим приближением— и ответы Иоанна до некоторой степени объясняют нам, каким он видел Царство. Оказывается, людям не надо делать ничего особенного— только отказаться от греха, попросить у Господа прощения и постараться жить честно чисто. Даже те люди, кто служил на земле Израиля ненавистным римским оккупантам— сборщики налогов и солдаты— не должны были оставлять своих прежних занятий, а только отказаться от притеснения остальных людей (Лк 3:12–14). Это уже было что–то неожиданное: если в страну приходит новый царь, разве не потребует он, чтобы ему немедленно принесли присягу, отказавшись от всяких обязательств перед прежними властями?

Но Иоанн ничего не разъяснял подробно. В один из дней он просто показал людям на Человека, Который пришел к нему креститься— и сказал, что именно Его приход и предсказывали пророки. И снова никаких объяснений, никаких резких перемен.

А дальше? Да, казалось бы, ничего особенного не происходит. Ученики следуют за Учителем. Он проповедует, совершает чудеса, исцеляет больных и даже воскрешает мертвых, и это естественно— если на земле наступает Царство Божие, то смерть, болезнь и страдание неизбежно отступают. Казалось бы, вот еще шаг–другой, и… «Не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю?» (Деян 1:6)— так спросят его ученики потом, уже после Воскресения, но только потому, что этот вопрос был у них на устах с самого начала. Вот, сейчас, думают они, начнется победное шествие Царя–Мессии по всему миру, римские войска рассеются, нечестивцы будут истреблены, а праведники начнут править миром.

Но ничего такого не происходит, и в том, видимо, и кроется главная причина, по которой толпы, встречавшие Христа торжественными криками при входе в Иерусалим, всего через несколько дней будут настойчиво кричать «распни Его!» (Мк 15:13–14). Он ничего не сделал этим людям— но Он не оправдал их расчетов на немедленную победу над римлянами, а такое не прощают никому, и вот они готовы требовать от римлян, чтобы несостоявшегося царя пригвоздили ко кресту. Это хорошо почувствовал и сам Пилат, велев написать на кресте «царь иудейский», причем на трех языках сразу, чтобы все прочитали и запомнили (Лк 23:38). Вообще, как мы помним по истории Его допроса, Христа действительно официально обвиняют не в чем ином, как в претензии на царское достоинство— и такого обвинения Он не отклоняет (Мф 27:11).

Распятие, конечно, было крушением всех надежд для учеников Христа. «А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля» (Лк 24:21)— говорят Его ученики, причем говорят уже после того, как Он воскрес и им об этом рассказали, более того— говорят Самому Христу, встретив его по дороге домой и не узнав. Все произошедшее слишком сильно отличалось от того, чего они ожидали.

И этот шок, это видимое поражение, пожалуй, не в последнюю очередь должны были показать ученикам: Царство не таково, каким оно представлялось многим. «Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк 17:20–21).

Что же оно тогда такое, это Царствие? Об этом Христос говорил много— но исключительно притчами.

«Царствие Небесное подобно…»

Действительно, нигде и никогда Христос не дает определений Царствия. Он говорит о нем исключительно образно, прикасаясь к этой тайне, но не раскрывая ее. Действительно, есть вещи, которые невозможно втиснуть в узкие рамки словесных понятий. Вновь и вновь мы напоминаем себе и друг другу, как Лис Маленькому Принцу, что главного не увидишь глазами и не выразишь в словах. К Царствию это относится в полной мере.

Что же говорят о нем притчи? Оно начинается с малого, как горчичное зерно, но оказывается самым великим в этом мире. Оно— самое ценное сокровище, ради которого не жалко пожертвовать всем остальным— и в то же время его нельзя до времени отделить от того всего остального, как отделяют плевелы от пшеницы. Вход в него открыт только тем, кто приложит определенные усилия и заранее обо всем позаботиться, чтобы не остаться без масла для светильника и без подобающей одежды— и в то же время оно подобно неводу, который сам захватывает рыб всякого рода. Оно требует тщательного расчета и подготовки, как строительство башни или дома на твердом основании— и в то же время оно вторгается в нашу жизнь неожиданно, как внезапно вернувшийся хозяин дома. Оно требует приумножения того, что было вручено тебе Богом, как пускают в торговый оборот серебро— и в то же время домоправитель, направо и налево раздававший добро своего хозяина, становится в нем образцом для подражания.

Не слишком ли много образов приводим мы тут, спросит удивленный читатель— ведь не во всех этих притчах упоминается слово «Царствие»? Верно, но точно так же не во всех них говорится о Боге, и в то же время все они— о пути человека к Богу и о служении ему. Царствие небесное стоит в самом центре учения Христа, и о чем бы ни говорил Он ученикам, это было обязательно о Царствии: как найти его, как жить в нем, как его не потерять. Проповедь Христа— это Евангелие Царствия, притчи— это тайны Царствия, ученики— сыны Царствия. И даже сочувствующий Христу член Синедриона по имени Иосиф называется не иначе как «ожидающий Царствия» (Мк 15:43)— этим уже сказано всё.

Но такое богатство образов порождает на самом деле больше вопросов, чем ответов. Эти притчи звучат как сборник загадок— что же такое это самое Царствие, если оно может быть столь разным? Ответ, по–видимому, кроется не столько в отдельных формулировках, сколько во всех четырех Евангелиях сразу: это нечто такое, что возникает между Христом и Его учениками и составляет самую суть их жизни. Можно было бы назвать это безукоризненным исполнением Божьей воли, но такое понятие есть во многих религиях— например, соблюдение Моисеева закона и будет таким следованием Богу. Но здесь речь идет о чем–то большем…

В детстве все мы мечтали о прекрасных тридевятых царствах, о сказочных правителях далеких стран. Наверное, это во многом и есть мечта о Царствии. Рыцари за круглым столом короля Артура не просто исполняют волю своего правителя— они живут в единении с ним, он сам принимает их как самых близких людей и разделяет с ними пиршества и страдания, жизнь и смерть. Наивысшую степень такой близости между царем и его подданными, а точнее, его соправителями, мы и находим в Евангелии, причем не в одной или нескольких притчах, а во всей евангельской истории.

Впрочем, у нас есть и конкретные указания, как именно следует жить в этом Царствии— это прежде всего Нагорная проповедь. Ее радикализм поражает: да ведь так просто нельзя жить! Если после удара по правой щеке всегда будешь подставлять левую, и безоговорочно давать просящему у тебя— очень скоро, буквально через пару недель, вся твоя жизнь пойдет под откос. Нет, мы так не живем, и потому христианам постоянно приходится самим себе это объяснять. Например, насчет щеки еще древние толкователи (например, Ориген) заметили, что нельзя понимать это выражение буквально: ведь бьют обычно правой рукой, значит, первой страдает левая щека! А уж насчет того, чтобы никогда не заглядываться на красивых женщин— так это и вовсе кажется мне физически неисполнимым. Что же, так и жить с чувством неизбывной вины? Или перетолковывать всё символически?

На самом деле, наверное, эти требования можно и нужно понимать буквально— таковы законы Царствия. В этом падшем мире мы очень часто не дотягиваем до них, да и не всегда это требуется (так и Сам Христос в ответ на удар по щеке не просто подставил другую, но задал вопрос «что ты бьешь Меня»— Ин 18:23). Но в Царствии они, безусловно, становятся нормой— и в той мере, в которой Царствие осуществляется в нашей жизни, в наших отношениях друг с другом, мы можем и должны придерживаться их уже сейчас. Собственно, Деяния и Послания апостолов и показывают нам, как эти нормы осуществлялись в жизни раннехристианской общины. У этих людей было «всё общее» (Деян 2:44) не в том примитивном смысле, в каком, учили нас, будет при коммунизме, но в самом широком и полном смысле— у них была общая жизнь, горести и радости одного были горестями и радостями другого.

Трудно, очень трудно удержаться на такой высоте. Достаточно привести один пример: у первых христиан считалось позором судиться друг с другом перед язычниками (1 Кор 6:1–8). Нет, речь не идет о ложном доносе и тому подобных вещах— они вообще оставались за гранью мыслимого— но о простом и естественном для всякого человека случае, когда он отстаивает свои попранные права. Если «внутрь нас» действительно есть Царствие, то немыслимо прибегать к каким–то внешним властям с их репрессивным аппаратом— все должно решаться в духе этого Царствия. Но сегодня… Сегодня в нашей церкви, как оказывается, просто нет церковного суда— то есть нет никакого установленного способа обиженному человеку «сказать Церкви» о своей обиде, как учит Сам Христос (Мф 18:17)— можно либо идти в светский суд (то есть признавать, что Царствия среди нас в данный момент нет), либо… либо подставлять и подставлять то правую, то левую щеку тому, кто будет бить, не задумываясь. Грустный выбор, и он прекрасно показывает, как легко самые замечательные слова и идеи обращаются в свою противоположность, когда размывается суть.

«Да приидет Царствие Твое!»

Если рассуждать о Царствии исключительно в контексте евангельских притч, оно будет выглядеть скорее чем–то исключительно камерным, интимным, что таится в глубинах человеческих сердец или возникает в человеческих отношениях. Это, безусловно, будет верное, но неполное представление. «Да приидет Царствие Твое»— так учит молиться Своих учеников Сам Христос (Мф 6:10), и эти слова явно подразумевают, что Царствие может и должно наступить во всем этом мире.

Собственно, в Новом Завете есть даже целая книга, которая описывает, как это произойдет— Откровение Иоанна Богослова. Говорить о ней довольно трудно— она полна загадочных пророчеств, и осуществление этих пророчеств наверняка будет точно так же далеко от наших ожиданий, как и пришествие Христа оказалось непохожим на ожидания иудеев того времени. Нам явно потребуется умение удивляться, когда дело дойдет до этих страниц Библии. Более того, разные толкования на эту книгу уже написаны, и толкователи немало спорили друг с другом— будет ли, к примеру, на земле тысячелетние Царствие Христа еще до конца света, или эти слова надо понимать как–то иначе.

Но некоторые общие принципы достаточно ясны и в книге Откровения. «Агнец как бы закланный», то есть Христос, предстает перед Господом, сидящем на престоле, и с Ним начинают царствовать спасенные им люди (Откр 5). Иными словами, Царствие Божие— это такое царство, где каждый подданный может и даже призван стать соправителем, не умаляя тем славы Великого Царя.

Вместе с тем это царство не устанавливается без борьбы. В Евангелии, как уже было сказано, мы читали о «князе мира сего»— наглом временщике, обманом захватившем власть над людьми, то есть сатане (Ин 12:31 и др.). Наш мир, по сути, мятежная провинция огромного Царствия Бога, которую еще предстоит вернуть под власть ее Подлинного Владыки.

Это возвращение уже происходит здесь и сейчас, где людей объединяет деятельная и жертвенная любовь к Богу и друг ко другу, желание исполнять Его волю и радоваться Его присутствию в нашей жизни. Когда–нибудь эта любовь преобразит весь мир, но здесь и сейчас она преображает наши жизни. Царствие Небесное должно наступить однажды, но оно уже присутствует здесь— это напряжение между «уже да» и «еще не» и определяет условия жизни христиан в этом мире.

Неверный управитель

Одни притчи в Евангелии бывают понятны любому читателю сразу, другие требуют долгих размышлений. Но больше всего вопросов, пожалуй, вызывает притча о неверном управителе (от Луки 16:1–9).

Слуга, поставленный над хозяйством своего господина, проворовался и знал, что скоро лишится доходной должности. Как жить дальше, если он не умеет работать физически, а нищенствовать не хочет?

И вот, призвав должников своего господина, он стал списывать им часть долга. Фактически, он обманул своего хозяина, и не столько в пользу бедных, сколько в свою собственную. Когда его выгонят с работы, эти люди наверняка помогут ему, припомнив, как со ста мер масла он снизил их долг до пятидесяти. Что же это, Христос побуждает нас обманывать своих начальников, работодателей, владельцев вверенного нам имущества?

Но ведь притча— вовсе не рассказ о неких образцовых людях, которые ведут себя безупречно. Точно так же можно упрекнуть чуть ли не каждого персонажа каждой притчи: зачем сеятель так небрежно бросал семена, что одни упали на камень, а другие на дорогу? Почему хозяин виноградника так безрассудно отправил к злым работникам своего сына после того, как они избили его слуг и даже убили некоторых из них?

Нет, притча— это просто история из жизни, которая на живом, конкретном примере показывает нечто важное и нужное. В данном случае она приводит нам пример торгаша, который все же осознал, что людская благодарность важнее любых сокровищ. Сегодня это называется «социальной ответственностью».

Впрочем, не будем торопиться с ответом. Христос Сам дает комментарий к этой притче, и даже не один. Во–первых, Он говорит апостолам: «сыны века сего догадливее сынов света в своем роде». Это выражение, «сыны света», встречается в Евангелии только здесь, зато оно было характерно для Кумрана, своего рода радикальной монашеской общины того времени. Сыны света— это безупречные воины добра… и вдруг Христос показывает им, что даже нечестный управитель может дать им ценный урок, у него тоже есть чему поучиться! Может быть, «сыны света» слишком увлечены бывают своей светозарностью, чтобы обратить внимание на непросвещенного ближнего?

И далее Христос дает практический вывод: «приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители». Мы видим в этой притче человека, внезапно оказавшегося на грани краха: он вот–вот лишится всего, что так заботливо копил… да есть ли в этом мире нечто вечное, на что не жалко тратить силы и деньги, что останется с тобой в вечности? Есть: людская благодарность. Пусть твое богатство (и не только материальное) оказалось неправедным, это еще не так страшно— ты всегда можешь потратить его на праведные цели. Притча подсказывает нам выход из кризиса, через который в жизни проходят многие, и не единожды.

А что же Господин? Неужели он не взыщет с управителя? Ведь Христос говорит сразу после этого: «верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом»— и далее подробно рассуждает о верности Богу и Его доверии человеку. Именно в этом рассуждении прозвучат слова о невозможности служить двум господам, Богу и кошельку. Похоже, поведение управителя Господин все же не одобряет, зато предлагает нам чему–то научиться на его примере.

Иногда толкователи высказывали предположение, что на самом деле управитель отказался лишь от «отката», от своей собственной доли, которую самовольно начислял к долгу. Если бы так, получилось бы, что он ни в чем не обманул своего Господина, а, наоборот, отказался от неправедной мзды. Иные толкователи говорят, что управитель на самом деле просто угадал волю своего Господина, который и без того намеревался списать долги. Но Христос не дает нам ни единого намека на то или это понимание, так что принять их довольно трудно.

С другой стороны, управитель явил людям неожиданную щедрость своего Господина, и теперь Господин уже не сможет взыскивать с них долга в прежнем размере. Люди уже прославили Господина, они наверняка отблагодарят и управителя, если это потребуется.

Все мы так или иначе в долгу перед Господом, и долг наш неоплатен. И кто думает, что находится к Нему ближе, может помочь остальным уменьшить свой долг, облегчить их груз. В конце концов, мы все молча стоим перед Ним, глядя на наши мятые расписки, и существует только один удачный для нас выход из этой ситуации— полная амнистия.

Тайная вечеря и иудейская Пасха

Статья А.С. Десницкого посвященаодному из сложнейшихвопросов новозаветной истории: на какой именно день евангельской Страстной Седмицы приходилась иудейская Пасха?

Все четыре Евангелия говорят о Страстной Седмице подробно, и у нас нет ни малейших сомнений, в какой именно день недели произошли ее главные события. Тайная Вечеря состоялась вечером в четверг, распятие— в пятницу, Воскресение— в ночь на воскресенье, как нетрудно догадаться и по названию самого дня. Но евангельские описания Страстной Седмицы порождают один очень непростой вопрос: на какой именно день приходилась иудейская Пасха? Ведь именно с этим ветхозаветным праздником текст всех Евангелий недвусмысленно связывает распятие Христа и Тайную Вечерю! Вопрос кажется таким простым… но на него и по сию пору нет единого ответа.

Расхождения между Евангелистами

Синоптические Евангелия (Матфей, Марк и Лука) однозначно утверждают, что Тайная Вечеря и была пасхальной трапезой: «В первый день опресноков, когда заколали пасхального агнца, говорят Ему ученики Его: где хочешь есть пасху? Мы пойдем и приготовим» (Мк 14:12, сходно в Мф 26:17 и Лк 22:7–8). И в описаниях синоптиков мы действительно видим немало совпадений с пасхальным седером, то есть с традиционным обрядом празднования Пасхи, который иудеи соблюдают и сегодня в память об исходе Израиля из египетского рабства. Мы знаем его детали по источникам более позднего времени, прежде всего по Пасхальной Агаде, но можно не сомневаться, что в общем и целом они были примерно такими же и в те времена.

Правда, нигде не упоминается непосредственно пасхальный барашек (агнец), но благодаря приведенной выше цитате можно предположить, что он там был. Остальные детали названы явно, и стоит обратить на них внимание.

Иисус с учениками возлежит (Лк 22:14)— именно так, расположившись за столом с максимальным комфортом, и приступают к трапезе свободные люди. Центральное место на трапезе занимают хлеб и вино— так и на пасхальном седере особую роль играют опресноки (маца) и вино. Более того, трапеза начинается с благословения вина (Лк 22:17, это еще не та заключительная чаша, которая содержит «Кровь Нового Завета», а другая)— так и пасхальная трапеза начинается с благословения, произнесенного над вином. Даже такой незначительный эпизод, как кусок хлеба, который Христос «обмакнув, подал» Иуде (Ин 13:26), находит свое соответствие в пасхальном седере: это чаша с соленой водой, символизирующей пролитые в Египте слезы, и в нее действительно обмакивают хлеб. Наконец, Вечеря завершается «воспеванием» (Мф 26:3)— так и пасхальная трапеза завершалась пением благодарственных молитв. Даже сам тот факт, что Христос с учениками остался в Иерусалиме, а не отправился ночевать в Вифанию (как в Мк 11:11–12), подсказывает нам, что это был особенный вечер, который им обязательно надо было провести в священном городе— а пасхальная трапеза и проводилась в Иерусалиме, причем жители города приглашали к себе паломников.

Похоже описание Тайной Вечери на пасхальный седер? Безусловно, очень похоже. И в то же время можно возразить, что в ее описании все же нет ни одной детали, которая указывала бы на этот седер совершенно однозначно (такой деталью могло бы быть прямое упоминание пасхального агнца, заколотого в Храме). Всё это: вино, хлеб, возлежание за столом, даже чаша с соленой водой, начальное благословение и заключительное благодарение— в принципе, могло присутствовать и на другой торжественной трапезе. Да и остаться в Иерусалиме Христос с апостолами могли по другим причинам.

Самые серьезные аргументы— это отнесение этого события к «первому дню опресноков» (на Пасху запрещено есть квасной хлеб, а только опресноки, в память о спешном исходе из Египта) и желание Христа «есть Пасху» на этой Вечери. Если бы у нас были только три первых Евангелия, мы бы не сомневались, что Пасха в тот год пришлась на пятницу, соответственно, ее встречали вечером нашего четверга (для иудеев день начинался с заката, а не с восхода солнца).

Но евангелист Иоанн расходится с синоптиками: он ясно говорит, что распятие состоялось в канун Пасхи. Он сначала пишет, что иудейские духовные вожди избегают осквернения, потому что собираются этим вечером участвовать в пасхальной трапезе (18:28), а затем мы встречаем и прямое указание, что Пасха приходилась на субботу (19:14). По Иоанну, Тайная Вечеря не имеет прямого отношения к пасхальному седеру. В этом Евангелии мы даже не находим слов «сия есть Кровь Моя» и «сие есть Тело Мое», да и вообще в нем приведены в основном прощальные речи Иисуса, а не детали самой Вечери. Иоанн вообще не говорит ничего такого, что заставило бы нас отождествить Тайную Вечерю с пасхальным седером.

Это, конечно, совсем не значит, что Иоанн описывает какое–то другое событие или, тем более, отрицает то, что описали синоптики. Его Евангелие было написано намного позже синоптических, оно обычно не повторяет того, что уже было достаточно подробно рассказано в них. И все же налицо явное противоречие. Можно ли его избежать? А если нельзя, тот как его объяснить?

Что говорит календарь?

Ветхий Завет указывает нам точную дату: «в первый месяц, в четырнадцатый день месяца вечером Пасха Господня, и в пятнадцатый день того же месяца праздник опресноков Господу; семь дней ешьте опресноки; в первый день да будет у вас священное собрание; никакой работы не работайте; и в течение семи дней приносите жертвы Господу; в седьмой день также священное собрание; никакой работы не работайте» (Лев 23:5–8). Речь идет о месяце нисане, который тогда шел первым в году. Отметим также, что пасхальная трапеза открывает недельное празднование Опресноков, в начале и конце которого строго запрещена работа (разрешена ли она между ними, текст книги Левит ясно не указывает, но нам сейчас это и не важно). Однако подготовка к празднику начиналась еще раньше: «в десятый день сего месяца пусть возьмут себе каждый одного агнца… и пусть он хранится у вас до четырнадцатого дня сего месяца: тогда пусть заколет его все собрание общества Израильского вечером, и пусть возьмут от крови его и помажут на обоих косяках и на перекладине дверей в домах, где будут есть его; пусть съедят мясо его в сию самую ночь, испеченное на огне; с пресным хлебом и с горькими травами пусть съедят его» (Исх 12:3–8).

Всё ясно и просто, и никаких расхождений не должно возникать… если все пользуются одинаковым календарем. Но мы знаем, что и сейчас у нас есть старый и новый стиль, и есть свой календарь у иудеев, и свой у мусульман, и у многих других религиозных групп, так что далеко не просто бывает ответить на вопрос, какой сегодня день. Точно такие же разногласия возникали и прежде.

Тем более, что в древнем Израиле был принят лунный календарь, с месяцами по 28 дней. Как нетрудно посчитать, до полного солнечного года 12 таких месяцев не дотягивают, так что приходится или вставлять дополнительный месяц в некоторые годы (так это выглядит у иудеев сейчас), или же дополнительные дни (такие варианты тоже в свое время существовали). Если этого не делать, то месяцы будут плавно переходить назад, и Пасха сначала будет праздноваться весной, потом зимой, потом осенью, наконец, летом и снова весной (именно так выглядит сегодня мусульманский календарь).

Наконец, в те времена Иудея была частью Римской империи, в которой был свой календарь, и вполне вероятно, что иудейский календарь как–то согласовывался с греко–римским (как на это указывает, например, Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» 3.10.5., отождествляя нисан с греческим месяцем ксантиком, примерно совпадающим с нашим апрелем). А греко–римский календарь, дошедший до нас с некоторыми изменениями, уже не привязан к фазам луны, и, строго говоря, 15–е нисана, если считать по иудейскому календарю, далеко не всегда приходилось на 15–е или любое другое число месяца ксантика–апреля. Если же такая привязка действительно произошла, значит, религиозные вожди иудеев пошли на определенный компромисс и отказались от традиционного календаря. А кто–то мог и не согласиться с такой реформой и продолжать считать даты «по старому стилю». Впрочем, свидетельство Флавия слишком кратко, чтобы о чем–то судить наверняка, он мог просто иметь в виду, что нисан приходится на то же время года, что и ксантик–апрель, а вовсе не утверждать полное тождество двух календарей.

Главное, что любая календарная система нуждается в некоторой авторитетной санкции: кто–то должен объявлять начало месяца, день праздника, определить, когда именно вставляется дополнительный месяц. Естественно, в Иерусалиме эти вещи находились прежде всего в ведении Синедриона, верховного совета иудеев. Но и в нем не было единомыслия— мы знаем о разногласиях между фарисеями, которые следовали многочисленным преданиям, и саддукеями, строго отсекавшими всё, что не поддерживалось, по их мнению, буквой Священного Писания. А что уж и говорить о ессеях и подобных им группировкам, которые не признавали особого авторитета ни за саддукеями, ни за фарисеями, ни за Синедрионом! Нет ничего удивительного в том, что среди рукописей Мертвого моря, например, был обнаружен свой, особый календарь, не совпадавший с иерусалимским; весьма вероятно, что им пользовалась Кумранская или какая–то иная община, а даже если и не пользовалась, то, по крайней мере, с иерусалимским времяисчислением составители этого календаря точно не были согласны. Разумеется, и Пасху они праздновали в разное с Синедрионом время.

Могло ли быть так, что Христос с апостолами отпраздновал Пасху по другому календарю, чем фарисеи, дистанцируясь тем самым от них? В принципе, могло. Но сомнений остается все же очень много: Христос, постоянно вступая в конфронтацию с фарисеями по разным поводам, нигде не возражал против храмового богослужения, как, судя по всему, возражали представители Кумранской общины, специально бежавшие в пустыню подальше от нечестивцев, захвативших Храм. Нет, Христос полностью следовал традиционным обрядам, посещал Иерусалим на праздники в то же время, что и остальной народ. Вот и сейчас Он пришел в Иерусалим в обычное время храмового праздника, вместе со множеством паломников. Не похоже, чтобы так он стремился подчеркнуть разницу между храмовым календарем и каким–то другим, более правильным. Да и вообще, вся суть Его учения заключается в том, что приблизилось Царствие Божие, а не в том, 14–м или 15–м днем месяца нисана следует считать эту пятницу. Подобная придирчивость к внешней стороне дела характерна скорее для фарисеев.

Впрочем, тут может возникать и путаница с терминами. Еще раз сравним две цитаты: «в четырнадцатый день месяца вечером Пасха Господня, и в пятнадцатый день того же месяца праздник опресноков» (Исх 12:3) и «в первый день опресноков, когда заколали пасхального агнца…» (Мк 14:12). То есть, согласно Исходу, «первый день опресноков» следует за пасхальной трапезой, это 15–е нисана, а согласно Марку— он и есть день заклания агнцев, 14–е нисана. А может быть, Марк вообще имеет в виду день, когда иудеи, как они это делают сегодня, накануне Пасхи избавлялись от квасного хлеба? И тогда это может быть и вовсе 13–е число! Правда, пасхального агнца должны были заколоть непосредственно 14–го, но, может быть, когда в большом городе Иерусалиме толпы паломников и местных жителей устремлялись в храм со своими барашками утром 14–го (ведь им предстояло еще разделать и приготовить свое мясо), и чтобы все смогли совершить свою жертву, резать их начинали заранее? Тот же Иосиф Флавий сообщает, что на Пасху 70 года от Р.Х. было принесено в жертву более четверти миллиона животных («Иудейская война» 6.9.3.)! Даже если он сильно преувеличивает, можно представить себе, что очередь к храму, где заколали скот, выстраивались задолго до назначенного времени.

Мы не знаем этого наверняка, но вполне можно предположить, что указания Писания могли и не соблюдаться так строго. Говоря современным православным языком, есть устав, а есть обиход, по которому порой утреню служат вечером, а вечерню— утром. Читаем мы, например, и в Евангелиях о двух первосвященниках (Анне и Каиафе, Лк 3:2), хотя должность это была несменяемая, и при жизни одного не могло быть никакого другого. Иными словами, Пятикнижие описывает идеальную ситуацию, как должна праздноваться Пасха, а Евангелия— ситуацию реальную, как именно она праздновалась в тот год. Нет ничего удивительного в том, что между идеалом и реальностью была некоторая разница.

Итак, если давать оценку гипотезе двух разных календарей, то довольно трудно представить себе, чтобы в одном и том же Иерусалиме следовали двум принципиально разным календарям (фарисейскому и саддукейскому? строго иудейскому и гармонизированному с греко–римским?), к тому же с разницей, по–видимому, всего в один день. Но можно предположить, что пасхальные обряды не всегда совершались в строгом соответствии с требованиями Пятикнижия, или же что Евангелисты выражались не с терминологической точностью, а несколько приблизительно («как раз наступала Пасха, она же Праздник опресноков…»).

Но и в этом случае остается вопрос: кто точнее передает хронологию событий, синоптики или Иоанн?

Так когда же была иудейская Пасха?

Сначала предположим, что точны синоптические Евангелия: Тайная Вечеря состоялась вечером 14–го нисана (по храмовому календарю), и была именно пасхальной трапезой. Следующий день, пятница, был 15–м днем нисана, началом недельного Праздника опресноков. Тогда придется предположить, что Иоанн просто ошибся на один день, неточно вспомнил эти события.

Но это не самое большое противоречие, с которым сталкивается такая теория. Тогда получается, что для ареста Иисуса и спешного суда над ним иудейские духовные вожди выбрали саму пасхальную ночь, когда все иудеи совершали свое главное празднество. Далее, окажется, что Пилат отпускал на Пасху одного заключенного уже после завершения пасхальной трапезы, и что распятие Христа состоялось в первый, самый торжественный день Праздника опресноков. И даже Симон Киренеянин, который шел в этот день «с поля» (Мк 15:21, ср. Мф 27:32 и Лк 23:26), не обратил никакого внимания на праздник и занимался обычным земледельческим трудом.

Если честно, в это трудно поверить. Получается, что и члены Синедриона, и Пилат выбирают для расправы над Иисусом самый светлый праздничный день в году. Да, они были жестокими и равнодушными политиканами, но они явно не были идиотами. Они должны были понимать, что бессудная расправа и страшная казнь в самый светлый день могут скорее спровоцировать то, чего они старались избежать: народные волнения. Наконец, к чему было так торопиться? Можно было подождать, пока пройдет празднество, или хотя бы самый первый его день, и лишь тогда устроить судилище и казнь.

Но спешка получает прекрасное объяснение, если мы предположим, что казнь состоялась как раз накануне Пасхи, как утверждает Иоанн. Тогда и Пилат отпускает узника как раз в тот момент, когда он еще успевает принести в жертву своего барашка и полноценно участвовать в празднике, и Симон Киринеянин заканчивает труд в предпраздничный день пораньше, чтобы успеть со всеми приготовлениями (почему это он шел с поля утром?), и члены Синедриона спешат на ночное судилище, чтобы закончить это грязное дело и со спокойной душой возлечь за праздничным столом.

Получается, прав Иоанн? Но что тогда делать со свидетельствами синоптических Евангелий?

По–видимому, стоит предположить, что они говорили не столько о начале непосредственно пасхальной трапезы, сколько о приготовлениях к Пасхе вообще. Вот уже пекутся опресноки, вот уже кто–то отправляется в Храм, чтобы успеть зарезать барашка… «В первый день опресноков, когда заколали пасхального агнца, говорят Ему ученики Его: где хочешь есть пасху? Мы пойдем и приготовим» (Мк 14:12, ср. Лк 22:7–9). Как мы уже выяснили, в «первый день опресноков», если понимать это выражение строго терминологически, готовить поздно: пасхальный агнец уже должен быть съеден. А вот в канун праздника задавать такой вопрос куда как уместно! Тем более что этого самого барашка еще, вероятно, предстоит купить, равно как и прочие припасы к празднику… Мы читаем, правда, не у синоптиков, а у Иоанна: когда Христос отправляет Иуду прочь, «как у Иуды был ящик, то некоторые думали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что–нибудь нищим» (Ин 13:29). Ясное указание, что в ту ночь люди только еще начинали приготовления к празднику.

Итак, можно представить себе такую сцену: накануне праздника ученики спрашивают Иисуса, где они встретят сам праздник. Еще бы, нужно столько всего приготовить заранее! С их стороны было бы крайне непредусмотрительно задавать такие вопросы в тот час, когда уже пора приступать к самому празднеству. Неожиданно Иисус посылает их в дом, где, оказывается, всё давно готово. Необычным был сам ориентир: мужчина, несущий воду (Мк 14:13, ср. Лк 22:10), ведь эта обязанность всегда считалась женской. Точно так же неожиданностью оказалась и «готовая горница» (Мк 14:15): оказывается, не надо ничего покупать, ни о чем заботиться, осталось только возлечь и насладиться пиром! Причем прямо сейчас.

В Лк 22:15–16 Христос говорит ученикам: «очень желал Я есть с вами сию пасху прежде Моего страдания, ибо сказываю вам, что уже не буду есть ее, пока она не совершится в Царствии Божием». Может быть, это и есть ответ на невысказанный вопрос: почему Он так поторопился с пасхальной трапезой? Почему Он позвал своих учеников на нее заранее, до того, как к ней приступили остальные жители Иерусалима? И тогда становится понятно, почему никакого барашка не упоминают и синоптические Евангелия. В эту ночь Агнец был среди Своих учеников. Плотью Агнца стал хлеб, который Он Сам преломил. А обычные пасхальные барашки еще только блеяли где–то около храма…

Ветхозаветная Пасха начиналась с заклания агнца и продолжалась трапезой. На Новозаветной Пасхе порядок был обратным, и синоптические Евангелия подчеркивают пасхальную природу этой трапезы, а Иоанн (который наверняка знал эти Евангелия и стремился их именно что дополнить) подчеркивает, что распятие и погребение Христа состоялось именно в то время, когда приносили в жертву тысячи пасхальных агнцев. Его крестная смерть и была той самой Жертвой, которая раз и навсегда сделала ненужными любые другие жертвоприношения.

И тогда получается, что никакого противоречия, на самом деле, тут нет: есть лишь разные взгляды, разные описания, разные аспекты одного и того же Таинства.

ПЯТНАДЦАТЬ СТУПЕНЕЙ К ПАСХЕ

На богослужении в субботу перед Пасхой в храмах вспоминается весь долгий путь к Воскресению, и, в частности, читаются пятнадцать паримий (то есть отрывков) из Ветхого Завета. Это не просто краткая «историческая справка», но своего рода пунктирный взгляд на историю. Выстроены паримии не в хронологическом и не в каком–то ином формальном порядке, но, глядя на них, можно постараться понять смысл и внутреннюю логику именно такого их расположения. Вот они:

1.Бытие 1:1–13 говорит нам о начале сотворения мира, не доходя даже до сотворения человека. Эти строки напоминают нам, что для христиан Пасха— явление космического масштаба, меняющее жизнь всего мира.

2.Исаия 60:1–16, пророчество о грядущей славе Иерусалима, сразу же напоминает нам, что при всем своем космическом масштабе Воскресение произошло в конкретном городе и в определенное время, что оно глубоко связано с историей израильского народа.

3.Исход 12:1–11— этот отрывок описывает правила ветхозаветной Пасхи, которую и по сей день отмечают иудеи, вспоминая исход израильтян из Египта. Толпа рабов стала единым народом. Начиная с ночи того самого Исхода, евреи приносили на Пасху жертву: Агнец у вас должен быть без порока, мужеского пола… пусть заколет его все собрание общества Израильского вечером, и пусть возьмут от крови его и помажут на обоих косяках и на перекладине дверей в домах, где будут есть его (Исх 12:5, 7).

В ночь первой Пасхи в Египте погибли все первенцы, но еврейские дома, отмеченные кровью агнца, остались невредимы: его смерть была искупительной.

Иоанн Креститель в самом начале служения Христа назвал его Агнцем, берущим на себя грехи мира, и христиане действительно верят, что Его жертвенная смерть была искупительной для всего человечества.

4.Далее целиком читается Книга пророка Ионы, что кажется очень странным. Здесь не упоминается ни о какой Пасхе, это вообще странная история о пророке, который не захотел исполнять повеление Господа и бежал прочь, но в конце концов вынужден был проповедовать в Ниневии, столице ассирийской империи (для израильтян само название города означало примерно то же самое, что для наших предков гитлеровский Берлин).

Еще прежде смерти Иисус говорил, что проведет во чреве земли три дня и три ночи, как Иона провел такое же время во чреве огромной рыбы. Это совпадение можно было бы считать внешним, но есть в книге Ионы и нечто другое: она рассказывает, что даже самый жестокий и извращенный город, Ниневия, тоже дорог Богу, что Господь желает не покарать его, а обратить к покаянию.

Новозаветная Пасха— праздник прощения и примирения Бога с людьми, и мы в каком–то смысле все выходцы из такой же Ниневии, хотя порой ставим себя в положение упрямого и немилосердного пророка, который «знает, как надо».

5.Иисус Навин 5:10–15— этот небольшой отрывок рассказывает о первой ветхозаветной Пасхе, которую израильтяне совершили после входа в Землю обетованную. Прежде мы слышали предписания о празднике, здесь идет рассказ об их исполнении.

6.Исход 13:20— 15:19 повествует о переходе израильтян через море при исходе их из Египта. Конечно, это событие произошло раньше, чем события пятой паримии, но здесь своя логика, связанная с праздником Пасхи. До сих пор шла речь о ритуалах, здесь же звучит ликование о сути праздника— состоявшемся Исходе.

7.Софония 3:8–15— это снова пророчество о грядущей славе. Ликуй, дщерь Сиона! торжествуй, Израиль! веселись и радуйся от всего сердца, дщерь Иерусалима! Отменил Господь приговор над тобою, прогнал врага твоего! Господь, царь Израилев, посреди тебя: уже более не увидишь зла (Соф 3:14–15). Дочь Сиона— так называли город Иерусалим, расположенный на горе Сион, и в этих строках Церковь, называющая себя «новым Израилем», слышит обращение к себе самой.

8.Третья книга Царств 17:1, 8–23— рассказ о чудесах, сотворенных пророком Илией. Чудесным образом умножаются последние остатки пищи в доме бедной вдовы, а затем, когда ее сын умирает от болезни, Господь по молитве пророка воскрешает его. Основная тема здесь по–прежнему— спасение, но теперь не общенародное, а личное спасение простых и неприметных людей, оказавшихся в отчаянном положении.

9.Исаия 61:10–11; 63:1–5— здесь вновь звучат пламенные слова пророка, но на сей раз мы слышим в них грозное предупреждение. Как хотелось бы думать, что праздник— это всеобщее торжество, и ждать можно только хорошего… Но Господь говорит: Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеяние Свое; ибо день мщения— в сердце Моем (Ис 63:3–4). Пасха— это еще и праздник посрамления сил ада, пытавшихся поглотить Христа, и всякий, кто выбирает ад, будет точно так же побежден.

10.Бытие 22:1–18. Этот рассказ уводит нас в глубину тех времен, когда не было ни ветхо-, ни новозаветной Пасхи. Праотец Авраам услышал обращенный к нему Божий призыв: Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе (Быт 22:2). Авраам встал и пошел, куда позвал его Господь, взяв с собой сына. Уже когда он готов был совершить заклание, Ангел остановил его занесенную руку: это было всего лишь испытание, которое Авраам с честью выдержал.

Именно Авраам с его безграничным доверием Богу стоит у истоков ветхозаветного Израиля и новозаветной Церкви, но дело не только в этом. Христиане издревле видели в этом несостоявшемся жертвоприношении прообраз другой жертвы, принесенной на Голгофе. Иисус пошел на смерть беспрекословно, как Исаак, и Отец Небесный был готов к этой жертве Сына «нашего ради спасения», как и Авраам.

11.Исаия 61:1–9— еще один отрывок из самой цитируемой пророческой книги развивает тему земного служения Христа: Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы. Именно это и происходило до того, как совершилась Голгофская жертва, и эти пророческие слова Сам Иисус читал в синагоге Назарета, как повествует евангелист Лука (4:17–19). Они были своего рода признаком, по которому евреи должны были определить время прихода Мессии, и об этом им напомнил Иисус.

12.Четвертая книга Царств 4:8–37 рассказывает о воскрешении еще одного мальчика, и на сей раз это чудо произошло по молитве пророка Елисея. Этот рассказ, как и аналогичный рассказ об Илии, подчеркивает, что евангельские чудеса продолжают линию, начатую в Ветхом Завете.

13.Исаия 63:11–64:5— здесь пророк древнего Израиля обращает к Богу удивительные на первый взгляд слова: Только Ты— Отец наш; ибо Авраам не узнаёт нас, и Израиль не признаёт нас своими; Ты, Господи, Отец наш, от века имя Твое: «Искупитель наш» (Ис 63:16). Это звучит почти как отрывок из Евангелия: не стоит никому надеяться на физическое происхождение от Авраама— подлинным Отцом для верующего остается только Бог.

14.Иеремия 31:31–34— эти слова Ветхого Завета предсказывают заключение Нового Завета, что и отмечается на пасхальном торжестве: Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет… вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом. Нетрудно услышать здесь прямую перекличку со словами Исаии из предыдущей паримии.

15.Даниил 3:1–88— длинная и торжественная песнь трех отроков в печи вавилонской стала источником множества цитат в богослужебных песнопениях; вновь и вновь звучит на вечерне голос хора, повторяющий припев: «Господа пойте и превозносите Его во веки». Но это не просто красивая поэзия— история из Ветхого Завета повествует о трех юношах, которые за веру в Единого Бога были брошены в огненную печь, но остались там невредимыми. Их мучители, глядя на огонь со стороны, видели не только их троих, но и таинственного Четвертого. И христиане видят в этом явлении прообраз схождения Христа во ад, откуда он вывел спасенных людей.

Абсолютная жертва Голгофы

У разных религий много общего. Все они говорят о вечной жизни после смерти, все построены на откровениях, везде мы встретим жертвоприношения, которые должны примирить человека с высшими силами и загладить его проступки. Но только христианская вера исповедует жертвоприношение Божьего Сына. И это евангельское событие обычно вызывает много вопросов: кто принес жертву, кому, для чего? Неужели невозможно было без нее обойтись? Попробуем с этим разобраться.

Зачем Творцу барашек?

Жертва— понятие универсальное, оно есть и в самой примитивной языческой религии. Чтобы духи были благосклонны, надо им принести дары: самую вкусную еду, а может быть, даже самого дорогого человека. Во многих древних обществах нормой было жертвоприношение собственных детей: его практиковали, например, жители древнего Ханаана, позднее истребленные израильтянами. Кстати, в Библии есть рассказ и о том, как Авраам был готов принести Богу в жертву своего первенца Исаака, но Бог Сам отказался принимать эту жертву. Зачем было нужно это испытание? Видимо, в те времена, когда язычники бестрепетно резали на алтарях собственных детей, Аврааму нужно было понять на собственном опыте: да, он тоже готов отдать Богу самое дорогое, но Бог не испытывает потребности в таких дарах.

Но зачем Творцу вселенной даже и более скромные дары? Разве не принадлежит ему и так весь этот мир? Зачем каждое утро и каждый вечер израильтяне сжигали для Господа целого барашка (его еще называли агнцем)? Зачем резали такого же барашка на Пасху?

У ветхозаветных жертвоприношений было несколько сторон. Вот, к примеру, пасхальный агнец. С одной стороны, люди режут его, чтобы устроить праздничный семейный пир, на который они символически приглашают и Бога. А с другой стороны, это ведь выкуп за их собственную жизнь. В ночь той самой первой Пасхи, когда израильтяне вышли из Египта, погибли все первенцы в домах их угнетателей–египтян, от старшего сына фараона и до новорожденного ягненка в стойле. Смерть обошла только те дома, дверные косяки которых были смазаны жертвенной кровью пасхального агнца.

Но почему люди думали, что они должны выкупать свою жизнь у Бога? Прежде всего потому, что все они так или иначе ощущали свою греховность, свое несоответствие тем высоким идеалам святости, к которым призвал их Господь. Приводя к жертвеннику ягненка, они возлагали на него руки и тем самым как бы говорили: да, я достоин смерти, Боже, если Ты умертвишь меня сейчас, то будешь прав. Но я отдаю вместо своей жизни жизнь этого животного. Дело, конечно, вовсе не в том, чтобы в некоей «небесной бухгалтерии» барашка засчитали как человека. Дело в том, чтобы сам человек осознал свою греховность, свою безусловную и окончательную зависимость от воли Божьей. А жертва— только способ ему об этом регулярно напоминать.

Крест как искупление

Смерть Христа на Голгофе описывается Евангелистами как пасхальное жертвоприношение, вплоть до мельчайших деталей, и это неслучайно. Еще в самом начале служения Христа на Него указал Иоанн Креститель и сказал о Нем самое главное: «… вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Иоанн 1: 29). Мог сказать «вот проповедник, учитель, пророк»— и был бы по–своему прав. Но таких было много, а Агнец, берущий на себя грехи мира, был только один. В этом и заключалась главная миссия Христа на земле, все остальное могли сказать и сделать вместо Него праведники и пророки Ветхого Завета.

Христиане говорят: Он принес Себя в жертву за грехи всех людей. И это сразу вызывает множество вопросов. Во–первых, кому принес? Отцу? Но разве Отцу приятна мучительная гибель Сына? Конечно же нет. Еще Аврааму Он объяснил, что человеческие жертвы Ему не нужны. Так, может быть, говорят некоторые, это выкуп сатане за наши души? Но Бог не должен платить выкуп сатане.

А есть ли вообще ответ на этот вопрос? Представим себе солдата, который остался прикрывать отход своего отряда и погиб, — так ведь и Христос принял на себя предназначенный для всех нас удар зла. Или представим врача, работавшего в эпидемию в самой гуще больных, зная, что и сам заразится, — так ведь и Христос принял на себя смертельные последствия эпидемии греха, поразившей человечество. Солдат и врач пожертвовали собой ради спасения других людей— но будет ли осмыслен вопрос, кому именно они принесли эту жертву?

Нужна ли была эта жертва? Разве Бог не мог отменить этот «удар зла», простить каждого человека просто так, безо всякого выкупа? Разумеется, мог, ведь Он всеблаг и всемогущ. Но мы по опыту воспитания детей знаем, что, если безусловно прощать любые их проступки, они вырастут бесконечно избалованными. Им нужно ставить некоторые пределы, объяснять, что на свете есть понятия «надо» и «нельзя». А что можно сказать о взрослых? Если Бог просто будет списывать каждому из нас любые грехи, нам останется только наслаждаться жизнью и ни о чем не думать… Впрочем, и наслаждаться особенно не получится: жизнь, в которой не будет никакой сдерживающей силы для греха, довольно быстро превратится в настоящий ад.

Такой сдерживающей силой в Ветхом Завете был в основном Закон, важная часть которого как раз регулировала разнообразные жертвоприношения. С их помощью человек просил об искуплении грехов, чтобы восстановить общение с Богом. Естественно, все эти жертвы были временными и относительными, своего рода тень, прообраз будущего искупления, которое Христос совершил на Голгофе, пролив свою кровь за грехи каждого из нас.

Дорога на небо

В Гефсиманском саду накануне распятия Христос долго молился Отцу: « Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты » (Мф. 26: 39). Нигде больше в Евангелии Он не произносил подобных слов, исполнение воли Отца было для Него радостным и легким. Но здесь… Сколько бы мы ни говорили о серьезности греха и о том, что Христос принял на Себя его последствия, все равно остается вопрос: неужели нельзя было как–то иначе?

Ветхозаветные пророки пытались вернуть человечество к Богу иначе: они его уговаривали, всё ему объясняли и даже сурово грозили. Иногда это помогало… на некоторое время. Но ничего не менялось радикально, и тогда на землю пришел не просто еще один пророк, но Сын Божий. Он родился в этом мире как абсолютно невинный и праведный Человек, и ни разу не воспользовался божественным всемогуществом, чтобы защитить Самого Себя.

Что будет, если надутый воздухом мяч погрузить в воду? Вода вытолкнет его наружу. Точно так же и мир, переполненный злом, выталкивает из себя совершенное Добро. Мы видим это уже в Вифлееме: Ирод, услышав, что родился новый Царь, собирается убить всех младенцев в Вифлееме, чтобы гарантированно Его уничтожить. Уже там и тогда стало ясно, что этот Царь может пойти двумя путями: захватить власть силой, заставить людей подчиниться Ему (это и предлагал Ему сатана во время искушений в пустыне) или сохранить свободную волю людей, явить им путь любви и добра— но и заплатить за это собственным покоем, благополучием, а в конце концов, и жизнью. Избежать Голгофы Христос мог, только если бы отказался от своей миссии, и в Гефсиманском саду Он это понимал.

Все это заставляет нас говорить о подвиге и о жертве применительно не только к распятию, но и ко всей земной жизни Христа. В православном богословии есть рассуждения не только о жертве, но и о том, что Христос стал человеком, чтобы приобщить людей к Богу и в конце концов сделать их богами— это называется словом «обожение». До тех пор во всех религиях боги лишь учили людей, как им жить. Если иногда они даже и принимали человеческое обличье, то уж никогда не разделяли с людьми их бед и страданий. Пропасть между миром блаженных небожителей и смертных людей оставалась непреодолимой. А Христос не просто рассказал нам, как следует жить, — он прожил жизнь, которой мы можем подражать, если пожелаем. И так открыл для нас дорогу на небо.

В конце концов, любые земные слова и понятия, в том числе и слово «жертва», лишь отчасти выражают ту высшую, предельную реальность, с которой мы встречаемся в Евангелии. Если мы употребляем это слово — «жертва», это вовсе не значит, что Христос был жертвой в том узком и непосредственном смысле, в каком был барашек, зарезанный на Пасху. Нет, повтор слова указывает лишь на глубинное родство этих двух событий, пасхального пира и Голгофы. И в том и в другом случае речь идет о восстановлении нарушенной связи между Богом и человеком.

Но барашек— всего лишь одна из возможных форм, не имеющая к тому же вечного и абсолютного значения. Воплощение, служение, распятие и воскресение Христа— это, напротив, главное событие мировой истории, абсолютное и вечное восстановление этой разрушенной некогда связи. Людям остается только суметь его принять, увидеть во Христе своего Спасителя, начать жить по Его заповедям, стать частью Его Церкви, где постоянно совершается Евхаристия— символическое повторение Тайной Вечери накануне распятия. И неслучайно она тоже называется «бескровной жертвой»— ведь теперь множество жертвенных животных заменены воспоминанием о том, что раз и навсегда свершилось на Голгофе.

После Воскресения

ВВоскресение Христово можно только поверить— оно не доказывается научными экспериментами. Но у этого события были свидетели— те, кто непосредственно видел Иисуса, говорил с ним, участвовал в суде, стоял у Креста. И то, что случилось на Голгофе, не могло не повлиять на их жизнь.

Мы почти ничего не знаем о дальнейшей жизни людей— современников Христа, за исключением апостолов. Это и понятно: из тех времен до нас дошли сведения лишь об отдельных, самых знаменитых личностях, вроде императоров и великих писателей. Память об апостолах сохранили их последователи, а о судьбе всех остальных обычно приходится догадываться по косвенным данным.

Понтий Пилат— вот человек, сыгравший ключевую роль в распятии Христа. Собственно, это он, римский наместник, и вынес смертный приговор, хотя не желал этого делать, и даже жена отговаривала его от такого решения. Раскаялся ли он после распятия? Мы ничего не знаем об этом, судя по всему, это событие осталось для него еще одним незначительным эпизодом. Мало ли народу отправил он на казнь!

Матфей повествует, как сразу после распятия первосвященники и фарисеи пришли к Пилату и попросили его выставить стражу у гробницы Иисуса, «чтобы ученики Его, придя ночью, не украли Его и не сказали народу: воскрес из мертвых». Они, собственно, уже предчувствовали, что так и повернутся события— видимо, тоже помнили о пророчествах Иисуса. Пилат ответил: «Имеете стражу; пойдите, охраняйте, как знаете». С него было довольно, он не желал больше иметь никакого касательства к этой истории.

Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» рассказывает, как завершилось наместничество Пилата в Иудее. Религиозные споры и возмущения происходили не только в Иерусалиме: однажды немало самарян собралось на священной для них горе Гаризим, причем многие были с оружием. Все это выглядело крайне подозрительно, Пилат отправил против них воинов, которые одних перебили, а других разогнали. После этого Пилат приказал казнить «зачинщиков». Вполне знакомый стиль правления…

Самарянская община не стерпела такого насилия, пожаловалась на Пилата его начальнику, легату Сирии Вителлию, и тот сместил Пилата с должности, отправив его в Рим к императору Тиберию для разбирательства. Дальше источники расходятся. Есть апокриф, который утверждает, что Тиберий осудил Пилата на смерть, но это едва ли было так. По другим данным, Тиберий умер, пока Пилат добирался до Рима, а как с ним обошелся новый император, Калигула, мы точно не знаем. Церковный историк Евсевий Кесарийский пишет, что его отправили в ссылку, где он покончил самоубийством. Есть также версия, что его еще позднее казнил император Нерон… В любом случае, то была довольно заурядная судьба жестокого и циничного римского администратора, чья жизнь и судьба зависели от прихоти еще более жестоких и циничных императоров.

Есть, правда, и апокрифы, которые повествуют об обращении Пилата к христианству (в Эфиопской церкви он даже был канонизирован), но это, скорее всего, вымысел. К сожалению, мы ничего не знаем даже о судьбе его жены, которая еще во время суда уговаривала мужа не вредить Иисусу. В апокрифах встречаются более подробные рассказы о ее заступничестве перед мужем, говорится о ее обращении в христианство, и называется ее имя: Клавдия Прокула. Некоторые отождествляют ее с римлянкой Клавдией, упомянутой во 2–м Послании к Тимофею, впрочем, это не вполне достоверно.

Царь Ирод— еще одна политическая фигура, обладавшая немалой властью. Евангелист Лука даже повествует, что Ирод и Пилат, прежде враждовавшие друг с другом, помирились во время «суда» над Иисусом. Речь идет об Ироде Антипе, одном из сыновей царя Ирода Великого, который правил Галилеей с 4–го по 39 год н. э. Его «семейная хроника» тоже довольно характерна для правителей того времени. Ирод Антипа взял себе жену своего сводного брата Филиппа— за обличение этого незаконного союза и был казнен Иоанн Креститель. Брак этот не принес счастья Ироду. Когда вместо Тиберия на римский престол взошел Калигула, Иродиада вынудила Ирода отправиться к императору в поисках новых почестей и званий. Однако племянник Ирода, Агриппа, отправил в Рим донос на него, и вместо почестей ему выпала ссылка в далекую Галлию (нынешний Лион во Франции), где он и умер, а по данным историка Диона Кассия— был убит. Иродиада последовала в ссылку вместе с мужем, а титулы и владения Ирода перешли к его племяннику–доносчику.

А что же книжники, фарисеи и саддукеи— религиозные вожди, среди которых были не только гонители, но и последователи Христа? О них мы практически ничего не знаем. Но двух книжников и фарисеев Новый Завет молчанием не обходит.

Первый— Никодим Аримафейский, член верховного суда Синедриона. Он еще при жизни был учеником Иисуса, хоть и тайным. Все действительно важное о нем сказано в Евангелии от Иоанна. А другой— это Гамалиил, один из основателей талмудического иудаизма, и книга Деяний не зря именует его « законоучителем, уважаемым всем народом». Он не просто заседал в Синедрионе, но занимал в нем должность «князя», то есть своего рода старейшины. Сам Талмуд, содержащий немало изречений Гамалиила, так оценивает его деятельность: «Когда Гамалиил скончался, вместе с ним исчезло уважение к Торе и перестали существовать чистота и воздержание».

Гамалиил принадлежал к умеренному течению в иудаизме. Весьма вероятно, что именно по этой причине он никак не участвовал в судилище над Христом: туда, надо полагать, пригласили только тех, кто был заранее готов к крайним мерам.

Он был учеником другого знаменитого раввина, Гиллеля, и сам имел учеников, один из которых, Савл из Тарса, впоследствии стал знаменитым апостолом Павлом. Изначально Гамалиил вовсе не был расположен к христианам, но когда Синедрион начал их преследовать, Гамалиил задумался, насколько справедливы преследования. Во время судебного заседания он велел вывести апостолов, а своим товарищам сказал: «… ныне, говорю вам, отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие и это дело— от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его» (см. Деян.5: 33–39).

Впрочем, позиция Гамалиила не была особенно популярной: его собственный ученик Савл яростно преследовал христиан, и не он один. Но если быть до конца последовательным, если оценивать христианство как раз по тому критерию, который он сам предложил, то христианство, несомненно, от Бога. Поэтому Гамалиил стал не только одним из самых авторитетных учителей в иудаизме, но и… святым ранней Церкви (других таких примеров мы не знаем)!

Когда и как он крестился, точно неизвестно. Возможно, переломным моментом здесь стала казнь диакона Стефана, когда разъяренная толпа, вопреки совету Гамалиила, взяла правосудие в свои руки. Во всяком случае, предание сообщает, что именно он взял и похоронил его тело— и тем самым, кстати, уже пошел против мнения толпы и формальных требований закона, запрещавших погребать казненных за богохульство. Позднее некий пресвитер Лукиан рассказывал, что Гамалиил явился ему во сне и указал, где именно были захоронены останки перводиакона Стефана, Никодима Аримафейского, самого Гамалиила и его сына Авива, принявшего христианство вместе с ним. Именно поэтому память этих святых отмечается в один день— 2/15 августа.

Есть в Евангелии и еще одна неприметная фигура, которую можно было бы назвать случайной, если бы в Евангелии вообще было что–то случайное. Это Симон Киринейский— выходец из города Киринеи в Ливии. Возможно, в Иерусалим он приехал как паломник на праздник Пасхи. Когда Иисус изнемог под тяжестью креста, римские воины велели первому попавшемуся человеку понести Его крест. Этим человеком и оказался Симон. Но может ли жизнь человека остаться неизменной после того, как он стал, пусть и невольно, причастником крестных страданий Христа? Евангелист Марк называет Симона отцом Александра и Руфа— вероятно, того самого Руфа, которого упоминает и Павел в Послании к Римлянам. Значит, его семья стала христианской, причем сыновья были хорошо известны первым христианским общинам. По Преданию, эта семья переселилась в Рим, Руф стал апостолом от 70 (местом его служения называют Грецию и Испанию), а Александр— священномучеником, пострадавшим в Карфагене. О самом Симоне больше ничего не говорится.

Жизнь апостолов после Воскресения— отдельная тема. Но в заключение все же стоит назвать одного из них— Фому. Он не был с женами–мироносицами в пустой гробнице, он даже не был с апостолами, когда им явился Христос… О Воскресении ему рассказали другие люди. Это объединяет его с каждым из нас.

Фома не спешил доверять чужим рассказам: «… если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин . 20: 25). Неделя прошла между этими его словами и следующим явлением Христа. Неделя сомнений и надежд… Евангелист рассказывает, что, когда Христос вновь явился ученикам, он протянул Фоме ладони со следами от гвоздей. На этом эпизоде заканчивается последнее, четвертое, Евангелие, и начинается история Церкви. Скоро апостолы отправятся на проповедь, которая приведет каждого из них к мученической кончине. У Фомы и проповедь, и мученичество произойдут в Индии, так что местные общины еще долгие века будут называть себя «христианами святого Фомы».

Об уверении апостола и его дальнейшей судьбе замечательно сказал С. С. Аверинцев:

Я поверю до пролития крови,

но Ты утверди мою слабость;

блаженны, кто верует, не видев,

но меня Ты должен приготовить.

Дай коснуться Твоего сердца,

дай осязать Твою тайну,

открой муку Твоего сердца,

сердце Твоего сердца.

Ты был мертв, и вот, жив вовеки,

в руке Твоей ключи ада и смерти;

блаженны, кто верует, не видев,

но я ни с кем не поменяюсь.

Кровь за Кровь, и тело за Тело,

и мы будем пить от Чаши;

блаженны свидетели правды,

но меня Ты должен приготовить.

В чуждой земле Индийской

копье войдет в мое тело,

копье пройдет мое тело,

копье растерзает мне сердце.

И все, что смогу я припомнить

в немощи последней муки:

сквозные раны ладоней,

и бессмертно— пронзенное— Сердце.

Враг Христа, ставший преданным другом

Иногда бывает так, что люди с большим уважением относятся к Иисусу Христу, но считают, что Его учение якобы было искажено учениками.

При этом обычно называется одно имя: апостол Павел.

Ведь это он стоял у истоков христианского богословия,

был основателем большого количества общин и во многом определил нынешний облик христианства. Кем же он был, апостол Павел,

и что он на самом деле сделал?

Фарисей, сын фарисея

Говорят, семь древнегреческих полисов оспаривали друг у друга право называться родиной великого Гомера. Что касается Павла, то свои права на него могли заявить три очень разных города: Тарс, Иерусалим и Рим. Тарс, где родился Павел, был столицей Киликии (нынешней юго–восточной Турции), эллинистическим городом со своей иудейской диаспорой. Отец будущего апостола принадлежал к колену Вениамина, и, наверное, потому назвал своего сына Савлом, или Саулом— в честь первого царя Израиля, происходившего как раз из этого колена.

А еще, как ни удивительно, отец Павла имел римское гражданство, перешедшее и к его сыну, — в те времена этой высокой привилегии римляне удостаивали лишь наиболее верных им представителей провинциальной верхушки. Все остальные жители провинции были просто подданными Рима, но гражданин приравнивался к самим римлянам, он подчинялся только римскому суду и римским законам. Это гражданство еще не раз пригодится апостолу во время его странствий.

Кстати, имя Павел— тоже римского происхождения, на латыни paulus означает «малый». Видимо, это второе имя было дано ему изначально как римскому гражданину, но в первый период жизни ему просто незачем было его использовать. И только когда он станет апостолом и будет путешествовать по многочисленным городам Римской империи, его будут называть так, и гонитель христиан Савл превратится в апостола Павла.

Помимо всего прочего, юный Савл, как и его отец, был фарисеем. Сегодня мы употребляем это слово в основном в значении «притворщик, святоша», но тогда так называлось одно из направлений в иудаизме (позднее именно оно легло в основу раввинистического иудаизма, каким он сохранялся все средние века и дожил до наших дней). Фарисеи были ревностными исполнителями и Моисеева Закона, и многочисленных преданий, возникших уже в последующие века. Их основной целью было хранение чистоты перед Богом, и среди них встречались далеко не только притворщики, хотя и таких хватало. Но многие фарисеи искренне старались соблюдать все многочисленные правила своей религии, надеясь, что так они удостоятся блаженства после смерти, когда Господь воскресит праведников для Своего вечного Царства. Простой народ мог недолюбливать фарисеев, но обычно относился к ним с большим почтением.

Разумеется, чтобы разбираться в тонкостях Закона и всех его толкований, требовалось солидное образование. Именно для этого рожденный в Тарсе мальчик был отправлен в Иерусалим, где он и вырос. Его учителем стал Гамалиил, самый авторитетный богослов того времени. Когда по Иерусалиму пошли слухи о том, что некий Иисус воскрес после казни и всё больше людей стало называть себя Его учениками, фарисеи потребовали немедленных репрессий, но Гамалиил рассудительно умерял их пыл: Если это дело— от человеков, то оно разрушится; а если от Бога, то вы не можете разрушить его (Деян 5:38–39).

А его молодой ученик, как это часто бывает, не испытывал никаких сомнений. Он–то точно знал, что от Бога, а что нет! Позднее сам он напишет об этом так: Вы слышали… что я жестоко гнал Церковь Божию, и опустошал ее, и преуспевал в иудействе более многих сверстников в роде моем, будучи неумеренным ревнителем отеческих моих преданий (Гал 1:13–14). Сначала он был в тени, на вторых ролях— к примеру, люди, побивавшие камнями первого мученика Стефана, оставили его сторожить их верхнюю одежду. Но довольно скоро он выступил в самостоятельный поход…

По дороге в Дамаск

Молодой ревнитель отправился в Дамаск— там тоже была еврейская община, там тоже проповедовали ученики Иисуса. Заручившись письмом от первосвященника, Савл отправился в путь, чтобы расправиться с последователями нового учения. Но по дороге… Когда же он приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь (Деян 9:3–5).

Почему Иисус явился именно Савлу, а не кому–то еще из гонителей? Мы не знаем наверняка. Но можно предположить, что Савл честно и самозабвенно стремился послужить Богу так, как он понимал это служение. Он гнал христиан не из–за личных обид или выгод, а потому, что считал их учение противным Истине, — и тогда Истина сама открылась ему. Вот Понтий Пилат, например, симпатизировал Иисусу, но отправил Его на крест, руководствуясь политическим расчетом, и говорить уже больше было не о чем…

Все изменилось в этот день для пылкого юноши. Сначала он, ослепший от удивительного видения, отправился в Дамаск, но уже совсем с другой целью— нашел там одного из христиан, Ананию, который исцелил его наложением рук. Теперь Павел уже сам проповедовал в синагогах Дамаска, что Иисус есть подлинно Сын Божий— именно за эти слова он некогда гнал христиан, именно за эти слова его потом обвинят в «изобретении христианства». Но из этой истории становится понятно, что такая проповедь давно уже звучала и в Дамаске, и в других местах, где были христиане, а Павел прославился потому, что пронес ее по множеству городов и очень подробно изложил в посланиях.

Но сначала нужно было выбраться из Дамаска: былые соратники не могли простить Павлу такой перемены, и поэтому сторожили его у городских ворот, чтобы убить, едва он выйдет из города. Местные христиане помогли: спустили его в корзине из окна дома, выходившего на городскую стену. Но вообще поначалу включиться в жизнь христианской общины ему было не так–то просто— слишком уж опасались христиане былого гонителя.

Даже до края земли

В сороковые годы I в. от Р. Х. размеренной жизни Павла приходит конец. Книга Деяний так описывает начало его миссионерских путешествий: когда христиане Антиохии (крупнейший город как раз между Иерусалимом и Тарсом) молились вместе, Дух Святый сказал: отделите Мне Варнаву и Савла на дело, к которому Я призвал их. Тогда они, совершив пост и молитву и возложив на них руки, отпустили их (Деян 13:2–3). Опять–таки, не Павел создает христианскую общину и передает ей какое–то вероучение— она сама посылает его нести свое вероучение в другие города и страны и делает это не по его желанию, а по велению Святого Духа (конечно, мы точно не знаем, как именно Его воля открылась этим людям).

Так началось первое миссионерское путешествие апостола Павла (всего же их было четыре). Наверное, сегодня мы бы не отказались совершить круиз по Средиземноморью, где путешествовал Павел, — посетить остров Кипр, проехать по горным дорогам нынешней Турции, побывать в Афинах. Но в те времена дороги были куда опаснее, а транспорт— куда ненадежнее, и впоследствии Павлу пришлось описать это так: много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями, в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе (1 Кор 11:25–27).

Впрочем, Павел странствовал не один— с ним постоянно были спутники. Лучше всего мы знаем о враче по имени Лука— он написал о своих странствиях с Павлом целую книгу Деяний, включив туда и рассказ о других апостолах. Подобно Луке, и сам Павел владел ремеслом (изготовлением палаток), и поэтому всегда мог сам заработать себе на жизнь. В дальнейшем он так и поступал в своих странствиях: не желая становиться обузой для местных общин, он всегда обеспечивал себя сам.

Как выглядели миссионерские поездки апостола? Павел со своими друзьями оставался в одном городе от нескольких дней до нескольких месяцев, по обстоятельствам. Прежде всего он шел к соплеменникам–иудеям в синагогу, ведь и Христос отправлял Своих учеников прежде всего к погибшим овцам дома Израилева (Мф 10:6). Некоторые действительно принимали его проповедь, но чаще случалось совсем иначе— вожди иудеев активно отвергали ее. Попробуем поставить себя на их место… Они живут среди язычников, главное, что выделяет их общину, — это неукоснительное следование Закону, данному Моисею на горе Синай, и разным обычаям предков. Стоит утратить их, думают они, и будет потеряно всё. И тут приходит какой–то бродячий проповедник и начинает рассказывать про некоего Иисуса, распятого и воскресшего у стен Иерусалима (невероятно!), и что теперь не так уже важен Закон, как принесенная Им жертва за наши грехи! Невозможно было такое терпеть. Хорошо еще, если Павла просто выгоняли из синагоги, а ведь иногда его приговаривали к бичеванию (пять раз присуждали по 39 ударов, это максимальное число, вспоминал потом апостол), пытались даже забить камнями— но бросили бесчувственное тело, решив, что он умер.

А Павел всё не отступался. И получилось так, что он нашел себе более внимательную аудиторию— это были люди разных национальностей, относившиеся с интересом к иудаизму с его верой в Единого Бога и проповедью твердых нравственных норм. Они, тем не менее, не спешили совершать обрезание и принимать на себя все обязательства иудейской религии, и уж совершенно никак не чувствовали себя связанными всеми обычаями иудеев. Поэтому им легче было принять весть о том, что спасение приходит через веру в Распятого и Воскресшего, а не через соблюдение этих обычаев. Церковь переставала быть общиной одних только евреев— в нее вливались бывшие язычники, которые скоро составили в ней большинство.

Но и с язычниками было не все так просто. В городке Листре к Павлу и его спутнику отнеслись как раз исключительно хорошо— их приняли за… богов и готовились принести им жертвы! Апостолам еле удалось отговорить от этого наивных горожан. А в крупном городе Эфесе, наоборот, почитатели богини Артемиды заподозрили, что эти странные христиане лишат их «доходов от туризма», — ведь храм Артемиды Эфесской славился как одно из чудес света, на него приезжали посмотреть паломники из всех окрестных стран. Как ни странно, в таких сложных ситуациях Павла не раз выручало то самое римское гражданство: римские власти и войска были просто обязаны защищать своего гражданина, они не могли отдать его на растерзание толпе иноплеменников.

Путешествие в оковах

Последнее путешествие Павла имело конечной целью Рим, столицу величайшей империи. Павел давно хотел туда наведаться, но все не было случая, и вот однажды… Он как раз находился в Иерусалиме, куда периодически возвращался как в центр зарождающегося христианского мира: здесь была самая первая община, здесь обычно собирались апостолы. Именно здесь духовные вожди иудеев решили положить конец проповеди Павла и натравили на него толпу, обвинив его в… даже не очень понятно, в чем именно, но, во всяком случае, враги были уверены, что он заслуживает смерти.

Павел был взят под стражу командиром римского гарнизона— выглядело это скорее так, что он был взят под охрану. Тем не менее, раз против апостола было выдвинуто обвинение— значит Павла должны были судить. Его под стражей переправляли от одного местного правителя к другому, но какие–то внятные и серьезные обвинения так и не прозвучали, и все шло к тому, что Павла отпустят на свободу. По крайней мере, последний из судей, царь Ирод Агриппа, склонялся к этому— но Павел неожиданно потребовал суда у самого императора! Это была одна из привилегий римского гражданина, и никто не мог отказать ему в ней. С точки зрения обычного человека, требовать такого суда было безумием: это значило, что Павла под стражей немедленно отправят в Рим, и там он будет ждать до тех пор, пока у императора не появится время лично заняться его делом— ждать, может быть, не один год. И, разумеется, исход был совершенно непредсказуем, а все это время он оставался бы узником.

Но зато Павел прекрасно понимал: вся огромная машина римской государственности будет работать на него. Ему теперь гарантирован проезд в столицу и проживание в ней— что может быть лучше! А оковы… что ж, он привык называть их «узами Христа» и вовсе не тяготился ими. К тому же обращение с ним было достаточно гуманным, а центурион, которому было поручено доставить Павла в Рим, проникался к нему всё большим уважением и однажды даже спас ему жизнь. Дело было так: корабль, перевозивший Павла и других узников в Италию, попал в шторм и сел на мель у берегов Мальты. Его уже разбивали волны, и охрана хотела перебить узников, чтобы они не бежали, но центурион ради Павла организовал спасательную операцию, и все остались целы. А для Павла это стало поводом проповедовать Христа еще и на Мальте!

Книга Деяний заканчивается прибытием Павла в Рим, но на этом не заканчивается история апостола. Он прожил еще два года в Риме в заключении, был освобожден, но не перестал проповедовать христианство— так что при императоре Нероне (в конце 60–х гг. н. э.) его ждал новый арест, новые обвинения и на сей раз смертная казнь. Церковь празднует память апостола Павла вместе с памятью апостола Петра 29 июня (12 июля нового стиля), признавая тем самым особую роль этих двух учителей христианства.

«Пишу вам, братие…»

Но самое интересное в апостоле Павле— его собственная личность, ведь это единственный из апостолов, кто оставил так много писем. В Новом Завете его имя носит целых 14 посланий (всех остальных книг, включая Евангелия— только 13), хотя, возможно, не все из них написаны непосредственно Павлом: так, Послание к Евреям несколько отличается и по стилю, и по содержанию от остальных. Но в любом случае, даже если что–то и было дополнено учениками, все Послания отражают характерное для апостола видение Бога и человека… Павел, кстати, собственноручно не писал писем: он диктовал секретарю, как это часто бывало в античные времена, а сам только подписывал свои письма кратким приветствием.

Некоторые из его посланий— настоящие богословские трактаты, и прежде всего— Послание к Римлянам. Именно его берут обычно за основу создатели различных трудов по богословию Нового Завета. Но в основном послания обращены к конкретным общинам и даже отдельным людям, говорят об их особых проблемах, дают им подходящие советы. Апостол Павел не был сухим теоретиком или морализатором, он погружался в кипение жизни, всё пропуская через сердце, ни к чему не оставаясь равнодушным. Может быть, закончить наш разговор об апостоле Павле стоит несколькими цитатами из его посланий, в которых особенно ярко видны его характер, темперамент, убеждения.

…я, обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей от евреев, по учению фарисей, по ревности— гонитель Церкви Божией, по правде законной— непорочный. Но что для меня было преимуществом, то ради Христа я почел тщетою. Да и все почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего: для Него я от всего отказался, и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа… Говорю так не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился; но стремлюсь, не достигну ли я, как достиг меня Христос Иисус (Флп 3:5–8, 12).

…мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем (2 Кор 6:9–10).

И, наконец, слова, которые могут нам объяснить, почему Павла часто называют «основателем христианства». Он вовсе ничего не «изобрел», но так говорил о себе: я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал 2:19–20). Он показал с необычайной силой и яркостью, что это значит— быть христианином. Апостол Павел прожил действительно христианскую жизнь— и потому по его следам, как и по следам других апостолов, праведников и учителей, люди до сих пор приходят ко Христу.

Петр и Павел: два непохожих апостола

Прославляя их в один день, Церковь, кажется, хочет напомнить нам о разнообразии человеческих характеров и путей, ведущих к Богу. Обоих апостолов называют первоверховными, но и первенство у них совсем не одинаковое. Петр был одним из ближайших учеников Христа при Его земной жизни, а Павел вообще не имел никакого отношения к евангельским событиям. Он начал проповедовать намного позднее, и даже не был «официально утвержден» в роли одного из двенадцати апостолов. И все–таки мы можем сравнить в самых общих чертах две эти судьбы.

Симон, позднее прозванный Петром, как и его брат Андрей, был простым галилейским рыбаком. Галилея была самой дальней от Иерусалима областью Палестины, там проживало немало язычников. Столичные жители относились к галилеянам свысока, как к провинциалам. Те даже говорили с заметным акцентом, по которому Петра однажды опознали во дворе первосвященника. А рыбак— самая простая и непритязательная профессия. Ловили рыбу на Галилейском озере в основном ночью, так что рыбак не всегда успевал выспаться, он пропах рыбным запахом, доходы у него были слишком непредсказуемы, все зависело от удачи. В общем, жизнь галилейских рыбаков была не слишком завидной, и, может быть, именно поэтому Симон и Андрей, едва заслышав приглашение странствующего Проповедника: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков», сразу послушались Его, бросили даже сети, которые после каждой ловли полагалось чистить и чинить. И так стали первыми призванными апостолами.

Павел, или, точнее, Савл (как назывался он прежде обращения ко Христу), напротив, был из тогдашней элиты. Родился он в эллинистическом городе Тарсе, столице провинции Киликия, был из колена Вениаминова, как и царь Саул, в честь которого его назвали. Одновременно он по рождению был римским гражданином— редкая для провинциалов привилегия, дававшая ему множество особых прав (например, требовать суда лично у императора, чем он в последствии и воспользовался, чтобы попасть в Рим за казенный счет). P aulus , то есть «малый», это ведь римское имя— вероятно, оно было у него с самого начала, но только после обращения в христианство он стал использовать его вместо прежнего имени Савл. Образование он получил в Иерусалиме, у авторитетнейшего богослова того времени Гамалиила. Савл принадлежал к числу фарисеев— ревнителей Закона, стремившихся в точности исполнить все его требования и все «предания старцев». Хотя Христос обличал фарисеев, но мы знаем несколько примеров, когда именно фарисеи становились Его преданными учениками, так что Савл–Павел был в этом не одинок.

А вот в характере у Симона и Савла было немало общего. Выучившись у Гамалиила, Павел не просто погрузился в толкование Моисеева Закона. Нет, ему надо было применять и даже насаждать этот Закон на практике— а самой подходящей областью применения ему показалась борьба с недавно возникшей «ересью», сторонники которой рассказывали о некоем воскресшем Иисусе и о том, что вера в Него куда важнее дел Закона! Такого Савл снести не мог. Когда за подобную проповедь побивали камнями диакона Стефана, он всего лишь сторожил одежду побивающих, но скоро ретивый юноша сам выступил в путь, чтобы покарать неверных в Дамаске. Именно на этом пути произойдет встреча, навсегда изменившая его жизнь.

А Симон, с самого начала бывший учеником Христа? Он такой же пламенный и нетерпеливый. Вот Христос приказывает ему, еще рыбаку, а не апостолу, заново закинуть сети после безуспешного ночного лова— и он повинуется, а когда сеть приносит необычайный улов, говорит Учителю: «Вый ди от меня, Господи! потому что я человек грешный » (Лк. 5: 8). Настолько остро ощущал он свое недостоинство и свою нечистоту… Зато позднее, увидев Спасителя идущим по воде, он, наоборот, немедленно просит: «… Повели мне придти к Тебе по воде» (Мф. 14: 28). Да, потом он усомнился и начал тонуть, но остальные–то апостолы даже попробовать не решились! Когда рядом с Симоном происходит чудо, он немедленно должен отреагировать на него, все для него свершается здесь и сейчас. И не случайно именно он без колебаний произносит свое вероисповедание, еще задолго до Воскресения Христова: « Ты— Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 16: 16) . А ведь даже Иоанн Креститель посылал ко Христу учеников с вопросом, Он ли то был на самом деле… Петр не сомневается, и в ответ на эти слова Христос и называет его камнем, на котором Он созиждет Свою Церковь. Арамейское и греческое слова для обозначения скалы, соответственно Кифа и Петр, становятся новыми именами Симона.

В жизни каждого из них был переломный момент, сделавший их тем, кем они стали. Савлу явился по дороге в Дамаск Воскресший Христос и спросил его: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» (Деян. 9: 4). С этого момента в его жизни изменилось все— точнее, его собственной эта жизнь уже не была, она была посвящена проповеди Того, Кого он прежде гнал.

А для Петра таким моментом стало, наоборот, отречение. Накануне распятия он обещал Христу, что и под страхом смерти не оставит Его, но Христос ответил: «…В эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня» (Мф. 26: 34). Может быть, если бы к нему тут же приступили палачи, он мужественно пошел бы на казнь, но впереди была долгая ночь, полная страхов и неизвестности… И Петр как–то незаметно отрекся от Христа, по будничному, сам того не заметив— вплоть до самого петушиного крика. На собственном примере первый из апостолов увидел, как легко можно стать последним. И только после покаянных слез Петра прозвучали обращенные к нему слова Спасителя: «…Паси овец Моих» (Ин. 21: 17). Но прежде Он задал ему очень простой вопрос: «Любишь ли ты Меня?» Задал его трижды, так что Петр даже расстроился, но после ночи с петухом это было не лишним: трижды отрекшийся трижды исповедал свою любовь.

А что за эту любовь придется платить спокойствием и комфортом, оба они, и Петр, и Павел, прекрасно знали. Сразу же после исповедания Петром своей любви Иисус пророчествует о его смерти: «Прострешь руки твои, и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь» (Ин. 21: 18) Мученическая смерть была своего рода условием апостольства, и как не понимать это было Петру, видевшему распятие Учителя, и как не понимать Павлу, который сам прежде мучил христиан! Оба были казнены в Риме в шестидесятые годы от Р. Х., еще даже прежде, чем была закончена последняя книга Нового Завета.

Об их проповеди рассказывает книга Деяний. С самого начала благовестие было обращено прежде всего «к погибшим овцам дома Израилева», и Петру потребовалось чудесное видение, чтобы убедиться: язычников Бог точно так же призывает к вере, как и иудеев. Тем не менее он в основном проповедовал своим собратьям по вере, да и трудно, пожалуй, было простому галилейскому рыбаку обращаться к иноязычной и иноверческой аудитории. Зато это хорошо получалось у образованного Павла, который и сказал: «…М не вверено благовестие для необрезанных, как Петру для обрезанных» (Гал. 2: 7).

Вообще, различий между ними довольно много. Например, Петр еще до встречи со Христом был женат, а Павел решил всегда оставаться холостым, чтобы семейные дела не мешали его главному призванию. Впрочем, и о Петре сам Павел говорил, что жена была его спутницей (см. 1 Кор. 9: 5), значит, семейная жизнь не обязательно должна быть помехой миссионерству.

Сравнивать двух апостолов, которые впоследствии были названы первоверховными, можно долго и подробно, отмечая общее и особенное в жизни каждого из них. Но лучше всего дать слово им самим, чтобы они сказали нам, что это такое— быть первыми среди апостолов.

Петр: «Пастырей ваших умоляю я, сопастырь и свидетель страданий Христовых и соучастник в славе, которая должна открыться: Пасите Божие стадо, какое у вас, надзирая за ним не принужденно, но охотно и богоугодно, не для гнусной корысти, но из усердия, И не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду; И когда явится Пастыреначальник, вы получите неувядающий венец славы» (1 Петр. 5: 1–4).

Павел: «…Я, обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, еврей от евреев, по учению фарисей, По ревности— гонитель Церкви Божией, по правде законной— непорочный. Но что для меня было преимуществом, то ради Христа я почел тщетою. Да и все почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего: для Него я от всего отказался, и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа… Говорю так не потому, чтобы я уже достиг, или усовершился; но стремлюсь, не достигну ли я, как достиг меня Христос Иисус» (Флп. 3: 5–8, 12).

Почему у православных «не всё по Библии»?

Нередко можно услышать упреки в адрес православных, будто у них многое противоречит Священному Писанию христиан— Библии. К примеру, они молятся Богородице и святым, а не одному только Богу, а также почитают иконы и называют священников «отцами», хотя Библия запрещает это делать. Они исполняют множество обрядов, о которых в Библии вроде бы нет ни слова. Что же это значит: православные отказались от Библии, заменив ее собственными изобретениями, которые они называют «Преданием»? Давайте разберемся.

Церковь, написавшая Библию

Один православный священник в США рассказывал такую историю. На улице к нему подошел проповедник и сказал: «Хотите, я расскажу вам о Церкви, которая основана на Библии?» На это священник ответил: «А хотите, я расскажу вам о Церкви, которая написала Библию?» Его ответ может показаться дерзким и надменным, но, если задуматься, он довольно точно отражает то, какой Православная Церковь видит саму себя. Это не значит, разумеется, что она полностью уравнивает апостольскую общину с тем, что мы сегодня называем Православием. Нет, апостолы не носили митры, не имели икон, не служили водосвятные молебны, и это всем понятно. Но православные настаивают: они— прямое и непосредственное продолжение этой общины. Наша Церковь возникла не потому, что кто–то когда–то прочитал Библию и решил, что теперь ему нужно учредить такую–то организацию на таких–то принципах, а потому, что в свое время Господь призвал Авраама, затем Исаака, затем Иакова, и на каждом новом этапе Божественное Откровение дополнялось и расширялось, затем записывалось— и так возникла Библия внутри этой Церкви, избранного Божьего народа. Сегодня она продолжается в Православии.

Преданием как раз называют вот эту живую связь эпох, а вовсе не некоторую сумму обычаев и привычек, которые могут меняться от века к веку и от народа к народу. Священное Писание, то есть Библия, — центральная и главная часть этого Предания, с которой должно сверяться всё остальное.

И все–таки, почему же тогда у православных многое «не по Библии»? Почему бы им не отказаться от того, чего нет в Библии в явном виде?

Прежде, чем начинать разговор об этом, постараемся точнее определить, что именно мы имеем в виду. Во–первых, в Православной Церкви, какой она существует на земле, всегда было и будет немало искажений и нарушений идеала Православия— этого никто не скрывает. Приходя в Церковь, человек не перестает быть несовершенным и часто совершает такие поступки, которые противоречат учению этой самой Церкви. Но такие искажения опровергаются и отвергаются самими православными. Значит, об этом мы сейчас говорить не будем.

Есть и другой вид несовпадений— когда в современной церковной или даже светской жизни появляются какие–то обычаи, отсутствующие в Библии, но не противоречащие ей. Так, некоторые, хотя и очень немногочисленные христиане, не считают возможным праздновать дни рождения, поскольку единственный день рождения, упомянутый в Библии, — это торжество в честь царя Ирода, на котором и отрубили голову Иоанну Крестителю. Конечно, так, как Ирод, нам веселиться не стоит— но значит ли это, что мы вообще не вправе отмечать дни рождений дорогих нам людей? По–моему, никак не значит. Ведь очень многое в нашей жизни тоже не встречается в Библии, но глупо было бы требовать от христиан отказаться от этих признаков современной жизни, а равно и от обычаев и привычек, которые не находят в Библии прямого подтверждения, но ни в чем ей не противоречат. Они возникли позднее, в иных условиях, ведь жизнь никогда не стоит на месте. Поэтому простота и непритязательность апостольской молитвы постепенно превратилась в пышность византийских обрядов— точно так же, как легким средиземноморским туникам пришли в нашем климате на смену тяжелые зимние пальто.

Словом, такие несовпадения мы тоже сейчас рассматривать не будем. Поговорим о третьем роде несоответствий: когда что–то в современной православной практике напрямую противоречит, как кажется, велениям Библии. А таких моментов критики называют немало: православные молятся не только Богу, но и умершим людям, поклоняются их телам и изображениям, называют своих наставников отцами, а еще… Впрочем, для начала хватит— разберемся хотя бы с этим.

Глаза, руки и ноги

Но прежде, чем обращаться к православным, давайте посмотрим на всех христиан вообще. Много ли среди них людей с выколотыми глазами и отрубленными руками и ногами? Немного, причем они не сами сделали себя инвалидами. А ведь Христос ясно требует в Евангелии: если тебя соблазняет глаз, рука или нога, нужно избавиться от этой части тела, потому что лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасимый (Мк 9:43–48). Если понимать эти слова буквально, вывод остается только один: взглянул на что–то непристойное— выколи себе глаз; пошел, куда не надо, — немедленно отруби ногу. Конечно, в жизни каждого человека такое бывает не единожды, и буквально исполнить это нет никакой возможности. Так что нам стоит задуматься— какой смысл стоит за этими яркими и запоминающимися словами, чему хочет научить нас Христос? По–видимому, тому, что в борьбе с грехом не следует себя жалеть, и на пути к Богу не обойтись без самоограничений, порой очень болезненных и неприятных.

Всем очевидно, что в Библии немало таких мест, которые невозможно принять как непосредственное руководство к действию во всех случаях жизни— ведь Библия не инструкция по пожарной безопасности, которой нужно следовать в соответствующей обстановке без раздумий и колебаний. Нет, она, скорее, выстраивает для человека некие основные ценности и приоритеты, которые могут по–разному воплощаться в его повседневной жизни, и тут уже ему самому приходится многое решать для себя. Ведь и Бог ждет от нас не слепого фанатизма, а разумного и осмысленного послушания.

Вот с этих позиций мы и постараемся понять, как согласуется практика Православной Церкви с библейским учением.

Богородица и святые

Главной новостью, которую принесла в мир Библия, была весть о Едином Боге. Язычники могли помнить о Творце мира, но предпочитали иметь дело не с Ним, а с многочисленными божествами, каждое из которых заведовало какой–то определенной сферой жизни: этому надо молиться об урожае, тому— о военной победе, а вон той— в случае зубной боли. Именно к такому миру были обращены слова первой заповеди: Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим (Исх 20:2–3). Но что же мы видим у православных— снова многобожие? Молятся не только Богу, но и святым, особенно Богородице? Просят их о помощи, словно бы забыв о Творце?

Давайте вслушаемся: как и о чем просят святых православные? Говорят ли они им: «Такой–то, как господин над урожаем или зубной болью, надели меня своими дарами»? Нет, они обращаются к ним со словами: «моли Бога о нас». Все христиане, да и не только они, время от времени просят других о молитвенной поддержке, потому что понимают: человеку трудно одному предстоять перед Богом, ему нужна помощь собратьев по вере, их согласная молитва обладает огромной силой. Именно о такой помощи и поддержке православные просят своих старших братьев и сестер, которые уже закончили свой жизненный путь и предстоят перед Господом. Эти люди в своей жизни показали, как много может их молитва, как охотно они приходят на помощь другим— так неужели мы должны пренебрегать их поддержкой?

Ведь мы верим, что у Бога все живы. Не случайно еще в Ветхом Завете Господь, обращаясь к людям, называл Себя «Богом Авраама, Исаака и Иакова»— первых святых Своей Церкви. Он мог бы сказать о Себе: «Я Вечный, Я Творец неба и земли»— и многое, многое иное. Но Он предпочел говорить о Себе в связи со святыми, в жизни которых и раскрывалось представление о Едином Боге. Знать, что есть Творец, — хорошо, но это мало что значит лично для тебя. А вот знать, что есть Тот, Кто заключил союз с Авраамом, Исааком и Иаковом, и Он предлагает тебе войти в этот союз, присоединиться к ним, — это уже совсем другое дело. И в этом деле просто необходима будет поддержка тех, кто вошел в этот союз прежде тебя.

Но отдельно стоит сказать о Богородице, ведь Ее не только просят о молитвах, но и постоянно возвеличивают в церковных песнопениях, ставят фактически на второе место после Христа. Но ведь Она всего лишь человек!

Эти споры возникли не вчера, им почти столько же лет, сколько и христианству. Один из византийских императоров активно противился почитанию Богородицы. Однажды он привел своим приближенным такой пример: показал им кошелек с золотом и спросил, дорого ли тот стоит. «Разумеется, дорого», — ответили придворные. Тогда он высыпал из него золотые монеты и снова задал тот же вопрос. «Теперь ничего не стоит», — ответили они. «Так и Мария, — напутствовал он их, — пока носила во чреве Христа, была достойна почитания, теперь же ничем не отличается от прочих женщин».

Неужели не отличается? Евангелие с этим не согласно. Достаточно прочитать первую главу от Луки, чтобы увидеть: с Марией почтительно беседовал архангел Гавриил, а мать Иоанна Крестителя Елисавета называла Ее «блаженной среди женщин». Но и этого мало— Сама Мария, получившая Духа Святого, поняла, что это почитание останется с ней навсегда: призрел Он на смирение рабы Своей, ибо отныне будут ублажать меня все роды; сотворил мне величие Сильный, и свято имя Его (Лк 1:48–49). Собственно, именно в таком виде Ее почитание и доныне существует у православных— практически теми же словами они возвеличивают Деву из Назарета и сейчас.

Есть тут и еще один очень важный момент: прославляя Богородицу, православные христиане свидетельствуют о величии человека. Да, Христос тоже родился как простой человек, но при этом Он не перестал быть Богом, и в этом отличается от всех нас. Но Мария была простой девушкой, а значит, Ее праведность и чистота могут быть хотя бы в теории доступны каждому из нас. Наконец, Христос прожил земную жизнь как мужчина. Он пережил и испытал всё, что может выпасть здесь на долю человека, но Он не жил в женском теле, у Него не было семьи, родных детей. Мария испытала все и даже прошла через страшную потерю Сына— и поэтому в какие–то моменты жизни мы можем обратиться за помощью и поддержкой именно к Ней: Она пережила это… Отказаться от такого заступничества означало бы не просто обеднить себя, но и напрямую отвергнуть сказанные в Библии слова.

Мощи, иконы

Хорошо, но зачем же тогда святых не просто просят о молитве, но и почитают их мертвые тела (мощи) и даже изображения? Ведь ясно сказано: Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им… (Исх 20:4–5). Сказано, но и объяснено: Твердо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого–либо кумира, представляющих мужчину или женщину (Лев 4:15–16).

Итак, запрет на изображения явно относится к Ветхому Завету, в котором Бог пребывает невидимым и непостижимым, и всяческие фантазии на Его счет строго запрещаются. Собственно говоря, этот запрет остается в силе и в Православной Церкви (хотя встречаются и его нарушения): Бога–Отца и Святого Духа изображать нельзя. Но почему нельзя изобразить человека Иисуса? Или других людей, которые дороги нам? Если нельзя, то придется уничтожить все вообще портреты и фотографии. Когда кто–то держит перед собой изображение любимого человека, находящегося вдалеке, мысленно или вслух разговаривает с ним, целует его, он, собственно говоря, совершает точно то же самое, что и почитатели икон. При этом никто, конечно, не думает, что икона или фотография заменяют нам живую личность, что они нужны нам сами по себе, а не как своеобразная связь с этой личностью.

Но мощи, мертвые тела, которые следовало бы похоронить и оставить в покое? Первый пример чудотворных мощей мы, кстати, встречаем в Библии: умерший, которого случайно положили на кости пророка Елисея, внезапно ожил! (4 Цар 13:21) Даже в Ветхом Завете, где любое прикосновение к трупу или могиле делало человека ритуально нечистым, для людей было исключительно важно быть похороненными в собственной родовой гробнице. Бывали случаи, когда в такую гробницу специально клали тело умершего пророка, завещав похоронить себя рядом с ним (3 Цар 13:29–32). Если ты почитал человека при его жизни, если надеешься увидеться с ним после смерти, тебе не может быть безразлична его могила. Да и современное общество, так старательно скрывающее смерть, пожалуй, нуждается в еще одном напоминании, что этот порог всем нам предстоит переступить, и важно другое: с чем мы подойдем к нему.

Конечно, верно, что икона или мощи, или любой другой материальный предмет (крестик, освященная вода, просфора) могут стать настоящим идолом, предметом поклонения, который якобы сам по себе исцеляет человека. Это уже явно нарушает библейскую заповедь— но ведь и Православие такой подход считает магическим и однозначно его осуждает.

Однако Церковь в том числе призвана освятить и преобразить этот мир, поэтому она никогда не станет уходить в «область чистого духа», отказываться от обрядов, освященных предметов— то есть от материального мира. Нет, она принимает и преображает человека в его целостности, с душой и телом, о чем и свидетельствует почитание мощей и икон. И почитание здесь отличается от поклонения, которое принадлежит только Богу.

Множество отцов

Христос, казалось бы, ясно сказал ученикам: отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах (Мф 23:9). Но отчего же у православных только и слышно: «отец такой–то»? Это же явное противоречие!

Начнем с того, что противоречие это встречается уже внутри Нового Завета. Апостол Павел в 4–й главе Римлянам неоднократно называет «отцом верующих» Авраама, но мало того: он категорически настаивает, что сам является отцом по отношению к тем, кого он обратил к вере! Вот что он пишет: …прошу тебя о сыне моем Онисиме, которого родил я в узах моих (Флм 10). И даже объясняет: хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу. Для сего я послал к вам Тимофея, моего возлюбленного и верного в Господе сына (1 Кор 4:15–17).

Вряд ли апостол не знал процитированных выше слов Христа или сознательно ими пренебрег. Значит, он понимал их вовсе не в том смысле, будто запрещено само слово «отец». Видимо, Христос обличал определенное отношение к человеку— и можно даже понять, какое… В Евангелии мы читаем спор Христа с Его противниками (Ин 8:37–45): они уверенно называют своим отцом и Авраама, и даже Бога (казалось бы, куда правильней!), но Христос бросает им в лицо страшное обвинение: ваш отец— диавол. Почему? А потому, что они охотно и последовательно исполняют его волю.

Людям свойственно бывает ссылаться на какие–то внешние авторитеты. В том же самом послании, где он отстаивал свое отцовство, Павел писал: у вас говорят: «я Павлов»; «я Аполлосов»; «я Кифин»; «а я Христов». Разве разделился Христос? разве Павел распялся за вас? или во имя Павла вы крестились? (1 Кор 1:12) Вот, по–видимому, что запрещал Христос: сектантство, при котором имя учителя становится знаменем борьбы с последователями иных сект. А вот духовных связей, подобных отношениям отца и детей, Он явно запрещать не собирался.

Так что цитату из Евангелия не стоит выдирать из контекста. И кстати, сразу после слов об отцах идет запрет называться наставниками (закроем все школы и институты?), а также призыв больший из вас да будет вам слуга (всюду директоров назначим уборщиками?).

Разумеется, список мнимых несоответствий между Библией и жизнью православных христиан можно было бы продолжать— но уже, наверное, показано главное. Библия никак не содержит некий свод универсальных правил поведения, соблюдение которых и будет «христианской жизнью». Нет— она зовет нас к переменам в сердцах, к взрослению и самостоятельности, указывая главные ориентиры и ограничения и предоставляя свободу в остальном. Православное Предание предлагает нам двухтысячелетний опыт осмысления и проживания каждой библейской цитаты— и прежде, чем отвергать его, стоит к нему присмотреться повнимательней. Ведь вполне может быть, что, присмотревшись, вы захотите не отвергнуть его, а принять.

Три библейские трапезы

Из Библии нам хорошо известны три трапезы: гостеприимство Авраама, принявшего у себя в шатре трех Незнакомцев, пасхальная трапеза и связанная с ней Тайная Вечеря и скудный стол Иоанна Крестителя. Но какие именно блюда были на этих трапезах и почему именно эти?

Гости Авраама

Икона преподобного Андрея Рублева «Троица» знакома всем. Но не всем известно, какое именно событие изображено на ней. На самом деле это приход трех таинственных Странников к Аврааму, о котором мы читаем в 18–й главе книги Бытия. Патриарх сидел у входа в свой шатер, как и положено пожилому бедуину (а он, по сути, и был бедуином), но едва он заметил Троих, приближавшихся к его шатру, как бросился им навстречу и предложил пообедать у него. Разумеется, законы бедуинского гостеприимства требовали накормить всякого встречного путника (в пустыне иначе просто и не выживешь), но Авраам проявил редкую степень гостеприимства, сам побежав им навстречу, ведь он еще не знал, кто они такие.

На иконе мы видим на столе только чашу, что, конечно же, служит символом Евхаристии, как и сами Трое символизируют Отца, Сына и Святого Духа. Но в библейском повествовании мы читаем о целом пире: Авраам велел Саре замесить три меры муки и напечь пресных лепешек, а сам заколол отборного теленка и велел приготовить его. А вот вина у Авраама как раз и не было— он же кочевал со своими стадами, у него не было никаких виноградников, негде было давить виноград, негде хранить бродящий сок.

Естественно, что основной едой в те времена был хлеб, пшеничный или ячменный (рожь в тех краях не растет). Почему речь шла о пресных лепешках? Дело в том, что тогда не существовало дрожжей и квасной хлеб приготавливали с помощью закваски— небольшой части квасного теста, оставшегося от предыдущего замеса. Для того чтобы новое тесто подошло, должно было пройти довольно много времени, которого у Авраама и Сары не было. Вместе с тем Авраам не пожалел потратить на гостей так много муки. Это мы сегодня покупаем муку в готовом виде, в те времена все было иначе. Механических мельниц не было, муку готовили на ручных зернотерках: зерна насыпали на большой плоский камень и растирали их другим, маленьким камнем. Это делали каждый день, потому что в готовой муке быстро заводятся черви, и заготавливать ее впрок не имело смысла. В богатых домохозяйствах (как у Авраама) этим занимались служанки, но в бедных семьях сама хозяйка дома должна была проводить за зернотеркой несколько часов в день (!), чтобы обеспечить хлебом свою семью.

Хлеб— и пресный, и квасной— пекли на очаге, напоминающем нынешний тандыр, или же на противне, под которым разводили огонь. Если не было времени, чтобы намолоть муки, на такой поверхности могли просто поджарить зерна (именно так обедали на скорую руку в поле жнецы Вооза, см. Руфь 2: 14, хотя в Синодальном переводе мы читаем просто «хлеб»).

Точно так же на открытом огне запекали и мясо. Его могли и сварить в котле, но жареное или печеное считалось более вкусным (так, капризные сыновья священника Илия не довольствовались вареным, а обязательно хотели его зажарить, см. 1 Царств 2: 15). Видимо, и в этом случае к столу подали запеченную телятину.

Интересно, что к столу Авраам также подал свежего молока и некий кисломолочный напиток, на древнееврейском языке он называется хем’а (в синодальном переводе — «масло»). В жарком климате Палестины свежее молоко можно пить только сразу после дойки, потом оно скисает. Из скисшего молока делали этот самый напиток хем’а— видимо, похожий на кефир, простоквашу или айран. Делали из молока и сыр, но здесь он не упоминается— сыр в основном брали в дорогу (например, Давид несет его в израильское войско в 1 Царств 17: 18), ведь это был не нежный камамбер, а что–то вроде высушенной соленой брынзы, которая не портится на жаре.

Необычным для нас может показаться тот факт, что у Авраама подавали мясное вместе с молочным, тогда как современные иудеи тщательно избегают этого. Они основываются на запрете из Моисеева Закона: « Не вари козленка в молоке матери его» (Исход 20: 19), трактуя его в таком смысле, что мясная и молочная пища не должны перемешиваться. На самом деле мы не знаем точно, действительно ли Моисей имел в виду, что вообще нельзя употреблять мясную и молочную пищу за одной трапезой (в конце концов, он мог именно так и сказать). Вполне возможно, что изначально запрещалось только приготовление мяса в молоке, ведь точно так же нельзя было сочетать в одной одежде льняные и шерстяные ткани— Моисеев Закон вообще строго следит за «чистотой жанра». В любом случае, этот запрет был дан намного позднее. А в жизни кочевников, каким и был Авраам, именно мясо и молоко были основными видами продуктов.

Авраам предложил гостям самое ценное, что только у него было, но любопытно, что у него не оказалось никакого десерта. На сладкое подавались свежие (в сезон) или сушеные смоквы (инжир), финики или виноград, иногда орехи, изредка— мед диких пчел. Добавляли эти продукты и в мучные кондитерские изделия. Но все это делалось в городах, а не в походных условиях. Авраам же накормил своих Гостей простой и здоровой пищей кочевников, безо всяких изысков.

Пасха Господня

Самая знаменитая трапеза, о которой говорится в Библии, это, разумеется, Пасха и связанная с ней Тайная Вечеря. Первая Пасха была совершена в канун исхода израильтян из Египта, и главным блюдом на ней был пасхальный агнец— годовалый барашек или козленок, которого только что закололи (после строительства Храма в Иерусалиме это стали делать в храмовом дворе). Согласно требованиям 12–й главы книги Исход, его полагалось запекать, а не варить, притом непременно целиком (если какая–то семья была слишком мала, чтобы позволить себе такое, ей следовало объединиться с соседями), съесть его надо было до утра « с пресным хлебом и с горькими травами» и кости его нельзя было ломать.

Конечно, все это имело символическое значение. Агнец был искупительной жертвой Господу, принесенной за избавление израильтян из египетского рабства, и закалывался он как раз в ту ночь, когда у египтян погибло «все перворожденное», от людей до скота. Кровью агнца следовало помазать дверные косяки в знак избавления самих израильтян от этой казни. Горькие травы обозначали горечь египетского рабства, а пресный хлеб— поспешность исхода (некогда было сквашивать тесто), равно как и повеление немедленно доесть все мясо до рассвета. На рассвете израильтяне уже должны были выступить в дорогу… Обрядовая пасхальная трапеза сохранилась у иудеев и по сей день, она называется «седер» (букв. «распорядок»).

Христиане не празднуют ветхозаветную Пасху, но вспоминают Тайную Вечерю, которая, по сути, и была последней пасхальной трапезой Иисуса с Его учениками. Евангелисты, правда, нигде не упоминают пасхального барашка или козленка. Само по себе это не значит, что такого барашка на столе не было, но Таинство Евхаристии, которое совершается теперь в память об этой Вечери, обходится без закалывания жертвенных животных, поскольку Жертва была принесена Христом единожды и навсегда.

Акриды и дикий мед

Если трапеза Авраама с его Гостями и пасхальная трапезы похожи друг на друга, то «меню» Иоанна Крестителя резко от них отличается. Согласно Евангелистам (Матфей 3: 4; Марк 1: 6), в него входили « акриды и дикий мед». Что за странные вкусы были у этого человека?

Акриды— это саранча или кузнечики, и Моисеев Закон разрешал употреблять в пищу этих и только этих насекомых. Вряд ли они бы пришлись нам по вкусу, но в разных странах мира их охотно едят и по сей день, особенно при недостатке другой белковой пищи. Более того, при периодических нашествиях саранчи, когда она пожирала буквально всю растительность в округе, не оставалось ничего другого, как есть саму саранчу— благо хотя бы она тогда бывала в изобилии.

Мед, конечно, выглядит для нас куда привлекательнее. В те времена он тоже высоко ценился, ведь обычных для нас пчелиных пасек просто не существовало— мед добывали у диких пчел. Его не так–то просто было найти, а найдя, у пчел отнять, ведь они собирают его не в улей, где все для того приспособлено. Например, сын Саула Ионафан, найдя диких пчел, ткнул в их соты палкой, а потом облизал ее (1 Царств 14: 27).

Итак, акриды и дикий мед— это пища человека, который живет в пустыне, не занимается ни земледелием, ни скотоводством и ни от кого другого не зависит. Он ест буквально то, что «Бог пошлет»— так пророка Илию, судя по библейскому рассказу, кормили в пустыне вороны (3 Царств 17: 6). Говоря об акридах и диком меде, евангелисты подчеркивают, что Иоанн Креститель продолжил ту же самую традицию.

Любить себя?

«Возлюби ближнего, как самого себя»— так призывал еще Ветхий Завет, и эти же слова повторил Христос, когда его спросили о главном в Законе. Да, на первое место Он поставил заповедь «возлюби Бога», но эту— на второе после нее. И что надо любить ближнего, с этим, наверное, никто не станет спорить. Но причем же здесь любовь к себе? Я задавал себе этот вопрос много раз, и потому хотел бы предложить свои размышления, с которыми наверняка не каждый согласится. Да я и сам лет десять назад с ними бы, пожалуй, поспорил, и как отнесусь к ним еще через десять лет, тоже еще не знаю… Но высказать их сейчас кажется мне важным делом.

Господь мог бы сказать нам: «возлюби ближнего, как Я возлюбил тебя», указав нам на пример самой чистой и совершенной любви. Но такая заповедь была бы неисполнима: мера Божественной любви человеку просто недоступна. Так что заповедь призывает каждого из нас к тому, что он в состоянии сделать: проявить высшую любовь, на какую только способен. И мера этой любви— наше отношение к самим себе. Значит, любить себя тоже в каком–то смысле не просто допустимо, но даже необходимо. Если человек себя не любит, он не полюбит и другого, он просто не способен к этому, как не способен хромой бегать.

Но ведь «любит себя» мы говорим про такого человека, который заботится только о себе, а к остальным относится с пренебрежением. Разве это не порок? Разумеется, порок, но именно потому порок, что такой человек отказывает в минимальной симпатии ближнему. Да и любовь к себе у него обычно бывает извращенная, болезненная, слепая. Впрочем, можно испытывать такую «любовь» и к другому человеку: например, к ребенку, если его только жалеть, всё ему разрешать и ни в чем не ограничивать. Из такого ребенка вырастет очень жестокий и очень несчастный человек, потому что мир не предоставит ему того комфорта, к которому его приучили. И себялюбивый выращивает такого капризного деспота из себя самого.

Однако если есть подделка, значит, есть и подлинник. Раз есть пьянство— значит, есть и радость дружеского застолья, раз есть блуд— значит, есть и таинство брачного союза. И если существует извращенное себялюбие, то есть и чистая любовь к себе самому, которая делает человека лучше и счастливее.

А как же смирение? Разве не принято у христиан говорить о себе с некоторой гадливостью: дескать, хуже меня нет никого. И вроде как Церковь тому же учит… Да вот не совсем тому же! Вот один из самых ярких образов покаянного канона: «Якоже бо свиния лежит в калу, тако и аз греху служу». Обратим внимание: не я— свинья, но мои поступки суть свинство. Если сам по себе я человек, обладающий множеством прекрасных качеств, если я ношу в себе образ Божий, тогда каждый мой проступок, пятнающий этот образ, действительно оскорбляет Бога. Бросить в навоз грязную тряпку естественно, но уронить туда драгоценный камень— настоящая беда.

Православные часто задаются вопросом, как понимать слова, которые произносятся перед Причастием: «от них же первый есмь аз». Это в каком смысле я первый из грешников? Неужели мои повседневные грехи перевесят то, что натворили, к примеру, Гитлер и Сталин? Нет, конечно же. Но тираны прошлого мне, по большому счету, безразличны, а вот как я повредил своей собственной душе, прекрасной и неповторимой— это я вижу отлично. И нет никого, кто оскорбил бы ее сильнее, кто причинил бы ей больше боли, нежели я сам. Некого мне пропускать вперед в этой очереди. И все это я могу сказать, если я считаю свою душу действительно прекрасной.

Но я могу понять эти слова молитвы и по–другому: я самый распоследний негодяй и ничтожество, хуже меня и нет никого на свете. А если так, что тогда с меня спрашивать по всякому поводу? Приговоренного к вечной каторге не штрафуют уже за такие мелочи, как переход дороги в неположенном месте.

И если я сочту себя конченным мерзавцем, то и поступать буду в соответствии с этими характеристиками. Слова «я последний грешник» станут своего рода извинением для разгильдяйства и хамства, для множества мелких повседневных проступков. Ах, оставьте, что вы об этой ерунде, я грешен всеми грехами, виновен во всех злодействах… Порой мы удивляемся: отчего именно в христианских организациях приходится сталкиваться с особой необязательностью, грубостью, непрофессионализмом? Разве не должно быть наоборот? Но если каждый думает о себе как о последнем негодяе, то уж какой там профессионализм! Все будут только самобичеванием заниматься.

И вот приходит на исповедь человек и начинает перечислять не столько свои грехи, от которых он хочет избавиться, сколько свои качества… Помню, как один священник перед исповедью с искренним возмущением говорил: «Вот уже идет литургия, уже поют херувимскую, уже мы должны встречать Царя, а мы всё стоим и повторяем: я часто раздражаюсь, я обижаюсь, я ленив, я такой–сякой… Вот мы такими и остаемся, и приходим раз за разом с одним и тем же!»

Он, конечно, совсем не имел в виду, что исповедоваться не надо, хотя он ясно намекал: это стоит делать не во время литургии, а отдельно. Но еще он, думаю, призывал нас не считать свои грехи частью себя, не считать их своей неотъемлемой принадлежностью. Очищая брильянт от грязи, любоваться брильянтом, а не грязью. И еще одно… мы все как–то очень легко обвиняем себя в раздражительности, к примеру, но, с другой стороны, есть ли на свете человек, который никогда ни на что не раздражается? Возможно, среди индийских йогов или афонских монахов такой есть… или, может быть, это нам только кажется, и они на самом деле прекрасно научились владеть собой?Иными словами, сказать: «некоторые вещи, порой сущие пустяки, меня раздражают, обижают, огорчают»— это еще не покаяние. Это констатация факта: да, я человек, весьма несовершенный, и мир этот тоже несовершенный, и я не рассчитываю, что когда–нибудь в этой жизни будет иначе. Но вот что я делаю с этим своим раздражением, как я поступаю с обидчиком— вот это уже сфера моей ответственности, а значит, здесь вполне применимо понятие греха. И чтобы разглядеть пятна этого греха, чтобы начать от них избавляться, нужно все же видеть и тот свет, который есть во мне, не по моим заслугам, конечно. А серое, бездумное повторение «я хуже всех» лишает меня возможности видеть свет.

Мы все, наверное, недолюблены; часто и к Богу мы обращаемся в поисках того, чего не нашли у людей. Нам очень важно, чтобы нас принимали, ценили, прощали. Мы, христиане, верим, что Господь действительно готов нам всё это дать. Но готов ли я принять— вот это главный вопрос. Готов ли я полюбить то, что так бережно и вместе с тем требовательно любит Он— мою собственную душу?

Это, сдается мне, непременное условие встречи с самим собой. Нередко бывает так, что человек переносит всю свою любовь к себе на некий идеал. Да, сам он последний грешник, но он точно знает, как надо жить ему и всем остальным. Это свое знание он будет страстно навязывать всем окружающим— и, по–моему, в этом есть нечто от попыток заставить людей полюбить пусть не его самого, каков он есть, но хотя бы его «идеального». Впрочем, почти все мы то и дело горячимся в спорах, доказываем вроде бы истину, а на самом деле— свою правоту. Добиваемся, чтобы именно нас признали самыми умными, знающими, правильными. Просим, по сути, чтобы нас полюбили.

Может быть, дело в том, что с идеалом всё очень просто? Он на то и идеал, чтобы его только хвалить. А любой живой человек— и я сам, и мой ближний— очень сложное и до конца не понятное существо, в котором есть и свет, и тьма. Встреча с самим собой— реальным, а не придуманным— бывает очень неприятной. Вот поэтому и спешим порой вычеркнуть себя из «списка хороших», особенно если нам еще в детстве внушили: «ты некрасивая», «ты хулиган», «из тебя не выйдет никакого толка». Раз так, то и встречаться с собой не стоит.

Как может проходить эта встреча с самим собой— тема для особого разговора, и даже не одного. Но путей тут очень много: от покаянного канона Св. Андрея Критского, пламенного диалога со своей душой, до современных психотерапевтических методов… Все это может пойти нам на пользу, если мы действительно хотим такой встречи.

«О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!»— рефреном звучат эти слова в Песни Песней. По одному из древних толкований, так Господь говорит нашей душе (не забывая обо всех ее страстях, про них в Песни тоже немало сказано). Мне кажется, мы можем с этими словами согласиться.

Что говорит Библия о телесной стороне любви?

Процесс поиска новых смысловых и нравственных ориентиров в нашем обществе еще далек от своего завершения. Сильный ценностный сдвиг, произошедший в области взаимоотношений полов— одной из наиболее важных сторон человеческой жизни, сделал ее предметом пристального внимания современных православных богословов. В свете этого особенно актуальной предстает статья кандидата филологических наук, сотрудника Института перевода БиблииАндрея Десницкого.

Многие люди считают, что для христиан всё, связанное с сексом, является грехом. Заблуждение ли это? Трудно ответить однозначно, потому что тут всё упирается в наше представление о сексе. В современной культуре это, безусловно, один из главных идолов, в жертву которому люди готовы приносить что угодно— и отношение христиан к такому идолу может быть лишь резко отрицательным. Так уж сложилось, что заповеди «не убий» и «не укради» современное общество охотно принимает и считает основами своего правопорядка, но вот отношение к заповеди «не прелюбодействуй», которая идет в том же списке, уже совсем другое. По сути, ее заменила заповедь «мы все имеем право на всё, что происходит по взаимному согласию между совершеннолетними гражданами».

Одна из уловок идола по имени «секс» как раз состоит в том, чтобы присвоить всё, что только связано в человеке с полом и интимной жизнью. Дескать, существуют только два варианта: поклоняться этому идолу или отвергать всякую мысль о телесной стороне любви как греховную. Но это, разумеется, ложный выбор.

А что говорит о телесном общении полов Библия? С самого начала рассказа о сотворении человека книга Бытия отмечает: «…сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (1:27). То есть деление на два пола не просто задумано Богом, но оно оказывается почти настолько же важным, как и сотворение «по образу Божию». Далее, во второй главе той же книги, мы встречаем и объяснение: «…не хорошо быть человеку одному» (2:18). То есть совместная жизнь мужчины и женщины— неотъемлемое свойство человечности, и— внимание! — его смысл отнюдь не сводится к продолжению рода, как у зверей или птиц, которых Бог тоже сотворил самцами и самками, но ничего подобного о них не сказал. Для человека принципиально важно общение с тем, кто равен ему… и в то же время отличается от него.

Можно ли считать, что с самого начала, еще в Эдемском саду, общение между полами подразумевало и телесную любовь? Мы не знаем наверняка, но уж совершенно точно нигде в Библии— ни в книге Бытия, ни в других книгах— ничего не говорится о греховности такой любви. Может быть, в Эдемском саду всё вообще было иным, чем в нашем мире, и общение полов там тоже выглядело совершенно иначе. Вообще, первые главы Бытия обращают сравнительно мало внимания на эту сторону жизни, она идет у людей как бы сама собой: например, в пище им даются определенные ограничения (Ною и его потомкам запрещено вкушать кровь), но отношения между полами практически никак не регулируются.

Правда, есть один загадочный эпизод прямо перед рассказом о Ноевом потопе: «сыны Божьи» берут себе в жены «дочерей человеческих» (Бытие 6:2), и такое их поведение является явным грехом. Мы не знаем, о ком именно тут идет речь: может быть, о князьях и правителях, которые заводили себе гаремы, не спрашивая желания самих девушек. Но могут здесь подразумеваться и языческие культы с их оргиями, в которых, как верили их участницы, они вступают в «священные браки» со своими божествами. Такое прочтение вполне согласуется с библейской традицией, ведь в ней очень часто отношения Бога и Израиля изображаются как брачный союз, а поклонение идолам приравнивается к блуду.

Соответственно, греховность блуда вовсе не в том, что люди вступают друг с другом в интимную связь, а в том, что они нарушают узы верности, которые связывают супругов или жениха и невесту. Библия никак не отрицает телесной стороны любви, но ограничивает ее рамками брачного союза. В Ветхом Завете есть удивительная книга— Песнь Песней, — которая воспевает именно такую цельную любовь, в которой верность друг другу и душевное единение сочетаются с телесной близостью любящих: «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина…»— так начинается эта книга. Ее издавна толковали аллегорически, как рассказ о любви Бога и избранного народа или Церкви (что, в общем–то, одно и то же), но и при таком толковании телесная любовь оказывается возвышенной и прекрасной: ведь это с ней сравнивается мистическое общение с Богом! Если бы она была греховной, такое сравнение просто было бы кощунством.

Итак, телесная близость считалась неотъемлемой частью брака, а сам брак— союзом мужчины и женщины… или мужчины и нескольких женщин. Ветхий Завет никак не запрещает и не регламентирует многоженства, и мы видим в нем немалое количество мужчин, у которых было больше одной жены. Кроме полноправных жен, встречались еще и наложницы, то есть рабыни, делившие ложе со своим господином. Иногда их появление было связано с тем, что жена оставалась бездетной (именно по этой причине, например, Авраам взял себе в наложницы Агарь, служанку своей жены Сары), но, конечно, причины тут могли быть и другими. Сегодня такое отношение к женщине кажется нам жестоким и варварским, но на самом деле это частный случай рабства, которое вовсе не отрицается в Ветхом Завете. Там вообще нет призывов к социальной революции: существующие в обществе нормы скорее принимаются, но остается явным стремление преобразить это общество изнутри. Со временем люди приходят к пониманию того, что нормы их жизни просто не соответствуют идеалам их веры, и начинают менять свои нормы (некоторые, правда, предпочитают менять веру).

Так получилось и с рабством, и, много раньше того, с многоженством. Уже к концу ветхозаветного времени мы видим, как безо всяких запретов нормой стал союз одного мужчины и одной женщины, ведь именно такой брак наилучшим образом отражает принцип, заложенный еще в рассказе о сотворении человека. Мужчина и женщина могут быть неравноправны в некоторых общественных условиях, но по своей природе они равны, едины и дополняют друг друга. Более того, именно в Ветхом Завете мы встречаем удивительные рассказы о женщинах, сыгравших огромную роль в истории израильского народа, причем сыгравших ее именно по–женски. Вот моавитянка Руфь, которая в точности исполнила законы Израиля тогда, когда многие израильтяне сами о них забыли, а вот красавица Есфирь, ставшая персидской царицей и уговорившая царя отменить назначенное избиение евреев. Им посвящены отдельные книги, но подобных героинь мы встретим и в других повествованиях Ветхого Завета. Именно такие рассказы надежнее всяких политических деклараций заставляли мужчин взглянуть на женщину иными, чем прежде, глазами.

Но в некоторых отношениях Ветхий Завет все же резко противостоит нормам того времени. В те далекие времена во многих культурах вполне нормальными считались связанные с сексом обряды: так, «храмовые блудницы» при языческих капищах не просто зарабатывали себе на жизнь, но скорее выполняли своего рода священнодействие, как они его понимали. Ветхий Завет в самых резких выражениях осуждает такое. Не оставляет он никаких добрых слов для еще одного явления, широко распространенного сегодня— гомосексуализма. Причина вполне понятна: он противоречит замыслу Творца о единстве двух полов. Сегодня принято брать за точку отсчета желания самих людей: «А что в этом плохого, если они сами того хотят?»— но для Библии человеческая воля никогда не стоит на первом месте. Свобода выбора человека не должна приводить к нарушению ясно выраженных заповедей и к извращению естественных форм жизни.

В то же время конкретную форму супружеских отношений в браке Библия никак не пытается определять, оставляя ее целиком и полностью на усмотрение супругов. Благословенно всё, что совершается в браке ради целостности человека и единства между мужчиной и женщиной, и осуждается всё, что уводит человека в сторону от этих ценностей.

Новый Завет продолжает эту линию: достаточно вспомнить, что свое первое чудо Христос сотворил на свадьбе в Кане Галилейской. Он не просто почтил это празднество своим присутствием, но, превратив воду в вино, позволил ему продолжаться и дальше. Тем самым Он подтвердил великую ценность брака. В Евангелии от Матфея мы находим и слова о том, что брак, по сути, есть нерасторжимое единство (Ветхий Завет как раз допускал развод): «Кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует» (19:9). Лишь прелюбодеяние, т. е. односторонний выход супруга из брачного союза, может этот союз разрушить. Такая строгость удивила даже ближайших учеников: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться». Оказывается, брак накладывает на мужчину такие серьезные обязательства…

И тут прозвучали очень необычные слова Спасителя: «Не все вмещают слово сие, но кому дано, ибо есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (19:11–12). Понятно, что существуют люди, физически не способные к плотской любви и потому непригодные для брака (скопцы), причем одни из них таковы от рождения, а другие подверглись хирургической операции. На них, естественно, права и обязанности брака не распространяются. Но кто эти скопцы, сделавшие себя таковыми «для Царствия»? И по сей день существует секта, которая понимает эти слова буквально: ее приверженцы физически оскопляют себя.

Но, по–видимому, эти слова надо трактовать не в большей степени буквально, чем призыв вырывать себе глаз, когда увидишь нечто соблазнительное (от Матфея 5:29). Оскопивший себя ради Царствия— это человек, добровольно отказавшийся от радостей семейной жизни, чтобы служить Богу. Обратим внимание, что Христос вовсе не принижает брака, вовсе не называет тех, кто от него не отказывается, какими–то второсортными людьми, негодными для духовной жизни: наоборот, это они «вмещают» заповедь о нерасторжимости брака. Отказ от брака подобен временному отказу от пищи, т. е. посту: в пище нет ничего дурного, она тоже дар Божий людям, но в определенной ситуации человек смиряет себя, отказывая себе в самом необходимом, чтобы подчеркнуть свою всецелую преданность Богу и зависимость от Него.

Позднее эту мысль развил апостол Павел. Он сам оставался холостым, да и какая семья выдержала бы такие странствия и опасности, через которые довелось ему пройти! Он объяснял это так: «Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене» (1 Коринфянам 7:32–33), — и потому советовал тем, кто хочет всецело посвятить себя служению Богу, оставаться холостыми. Впрочем, для него и епископ мог быть женатым, лишь бы только это был «муж одной жены», т. е. человек, проявивший верность в браке. Последние полтора тысячелетия, правда, епископы избираются из числа монахов, как раз решивших стать «скопцами ради Царствия».

Брак и для апостола Павла есть образ отношений Бога и человека. Ему принадлежат удивительные слова, над глубиной смысла которых мы редко задумываемся: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела… Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее» (Ефесянам 5:22–25). Да, с одной стороны, апостол Павел говорит о подчиненном положении жены (что в том обществе было совершенно естественно), но с другой— указывает на источник этой внутрисемейной иерархии. Она отражает отношения между Богом и Церковью, а главное, мужьям вовсе не дозволяется самодурствовать и пользоваться своей властью для самоуслаждения. Они призваны любить своих жен, и не только так, как жених любит невесту, но и той любовью, которую на Кресте явил Сам Христос. Прочитав такие слова, поневоле придешь к выводу, что роль мужей в семье апостол описывает куда строже, чем роль женщин: повиноваться не так уж и трудно, а вот повторить подвиг любви, явленный на Кресте…

А что же интимные отношения? Как и в Ветхом Завете, у апостола Павла они есть неотъемлемая часть супружеской жизни и только ее: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Коринфянам 7:4–5). Как мы видим, здесь предложен главный принцип христианской аскетики: время молитвы и особого духовного сосредоточения, называемое постом, требует от человека отказа от привычных радостей жизни. И вместе с тем он уточняет, что в супружеских отношениях такое должно происходить только по взаимному согласию, иначе «высокая духовность» одного из супругов может стать тяжким искушением для другого.

Как мы видим, Библия признает телесную, интимную или, если угодно, сексуальную сторону человеческой жизни как естественную и непостыдную. При этом она ставит ей определенные рамки, а еще точнее— указывает на главный принцип единства мужчины и женщины и их верности Богу и друг другу в браке, которому и должна подчиняться эта сторона нашей жизни. Сексуальная вседозволенность, равно как и отвращение от телесной стороны любви как от чего–то грязного и греховного, в равной степени чужды Библии. Как всегда, она призывает нас идти средним, «царским» путем.

Священное Писание о смерти

«День смерти лучше дня рождения»

Есть в книги Екклезиаста удивительные слова: «Имя лучше хорошего масла, и день смерти лучше дня его рождения» (7:1). Екклезиаста, конечно, трудно назвать оптимистом, но это, кажется, слишком мрачно даже для него. В каком же это смысле следует понимать?

По–видимому, речь здесь идет вот о чем. Новорожденный ребенок, словно драгоценное масло, существует пока только телесно и еще не имеет имени. Его потенциал, как и благовоние, может быть потрачен— или растрачен? — на очень разные цели, и может очень быстро улетучиться, как и аромат драгоценного масла. Но если в течение жизни человек приобретет себе доброе имя, в день смерти оно остается за ним навсегда.

Такое понимание присутствует и в традиционных толкованиях. Вот что пишут по этому поводу авторы талмудических комментариев к Библии (Шемот Рабба, 48:1; Когелет Раба 7:4): «Когда рождается человек, все радуются; когда он умирает, все плачут. Должно быть не так: когда человек рождается, не следует радоваться этому, потому что неизвестно, какова будет его судьба и в каких деяниях он будет принимать участие, праведных или грешных, добрых или злых. Когда же он умирает, следует радоваться, ибо он уходит с добрым именем, оставляя этот мир с миром. Это подобно тому, как один корабль покидал гавань, а другой входил в нее. Уходящему кораблю радовались, а входящему никто не радовался. Там был один умный человек, и он сказал людям: «Я вижу, вы все перепутали. Нет причин радоваться уходящему кораблю, ибо никто и не знает, какова будет его участь, какие моря и бури встретит он на своем пути; но тому, кто возвращается в гавань, всем следует радоваться, так как он прибыл благополучно». Подобным образом, когда человек умирает, всем следовало бы радоваться и благодарить, что он покинул этот мир с добрым именем».

Раввинам вторит христианский богослов и переводчик: «Подумай, о человек, о своих немногочисленных днях, о том, что вскоре плоть ослабеет и ты прекратишь свое существование. Сделай свое имя бессмертным, так, чтобы, как благовония восхищают ноздри своим благоуханием, так могли все будущие поколения восхищаться твоим именем. «И день смерти лучше дня рождения»— это означает либо то, что лучше уйти из этого мира и избежать его страданий и ненадежной жизни, чем, войдя в этот мир, терпеливо сносить все эти тяготы, ведь когда мы умираем, наши дела известны, а когда рождаемся— неизвестны; либо же то, что рождение привязывает свободу души к телу, а смерть освобождает ее».

Современный читатель, который верит в бессмертие души, после некоторых размышлений, наверное, согласиться с таким выводом: ведь смерть он понимает как рождение в вечную жизнь, где праведник (или прощеный грешник) сможет, наконец, обрести всё то, чего ему не хватало в жизни временной. Но по–настоящему удивительными нам покажутся эти слова, если мы задумаемся: они были сказаны в обществе, где никто и не мыслил о загробном блаженстве.

В Ветхом Завете мы найдем только две ссылки, причем обе спорные и сомнительные, в которых можно при желании разглядеть указание на что–то хорошее за гробом. Одна— в Притчах (14:32). Синодальный перевод гласит: «За зло свое нечестивый будет отвергнут, а праведный и при смерти своей имеет надежду». Казалось бы, всё вполне ясно, но… современные ученые полагают, что это все–таки исправление писцов последующих времен, а изначально в тексте вместо במותו «при смерти», стоялоבתומו, «в своей непорочности (имеет надежду)», то есть еще при жизни обретает благо. Просто две буквы поменялись местами, такое часто происходит при переписывании рукописей.

Другое место— в книге Иова (19:25–26). Синодальный перевод и здесь вполне оптимистичен: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога». Но на самом деле оригинал здесь полно неясностей; достаточно сказать, что там стоит не «во плоти», а буквально «из плоти» или «вне плоти» (מבשרי), и, по всей видимости, это значит, что плоти у Иова больше уже не будет. В моем переводе это место звучит так: «Я же знаю, что жив мой Заступник, Он— Последний— встанет над прахом! Даже когда спадет с меня кожа, лишаясь плоти, я увижу Бога».

Но даже если оба этих места действительно говорят о благой участи за гробом, никаких других им подобным мы просто не найдем. Но мы найдем в тех же Притчах, у того же Иова множество упоминаний смерти как страшного, окончательного, положенного всем нам предела, за которым не будет уже ни света, ни радости, ни спасения. Тот же Иов говорит:

Иссякнут в озере воды

и река обмелеет, пересохнет;

так и человек— ляжет и не встанет,

и, покуда небеса не исчезнут,

он от сна своего не очнется…

Ты сразишь его— и он исчезнет навеки,

Ты облик его изменишь и прочь отошлешь и не знает он, в чести ль его дети,

и не ведает, если их обижают.

Лишь своя боль терзает его тело,

лишь о себе душа его рыдает. (14:11–12, 20–22)И все–таки в этой же книге мы встречаем удивительное, дерзновенное, пророческое слово о Шеоле— мире мертвых. На мой взгляд, эти строки стоят ближе к Голгофе и воскресению, чем всё остальное в Ветхом Завете:

Я тоскую по Шеолу, как по дому,

и во тьме себе ложе готовлю,

я гроб зову своим отцом,

а червя— матерью и сестрой.

Где же она, моя надежда?

Надежду мою— кто видел?

Сойдет ли она к вратам Шеола?

Ляжет ли вместе со мной в землю? (17:13–16)

Да, сойдет, да, ляжет— готовы крикнуть мы Иову с высоты Нового Завета, но он–то об этом еще ничего не знает. Он готовится сойти туда безвозвратно, не ожидая там для себя ничего хорошего. Он умер «старцем, насытившись жизнью», он видел своих правнуков, и примерно то же самое говорится о других праведниках, но это только подчеркивает основную мысль Ветхого Завета: всё хорошее бывает здесь и сейчас, не жди никакого блага там.

Как–то мы разговаривали с А.Б. Зубовым о религии Древнего Египта. Я удивлялся: почему же Бог избрал именно израильтян, практически не интересовавшихся загробной жизнью, тогда как рядом с ними жили египтяне, сосредоточенные на этой самой жизни больше всего на свете? Казалось бы, они уже так много поняли о смысле человеческой жизни, уже прошли половину дороги к истине о Едином Боге, им было бы проще объяснить остальное, чем израильтянам. Наверное, можно было бы привести много причин, но Зубов назвал одну: израильтяне, не ждавшие ничего хорошего от загробной жизни, были верны Господу бескорыстно, не ради награды будущего века. И только потом, когда эта верность стала привычной, Он открыл им истину о будущей жизни. Да и, в конце концов, до Голгофы, до искупления грехов всего человечества трудно было бы говорить о вечном блаженстве.

Итак, для человека Ветхого Завета всё ценное и важное в жизни происходило здесь, на земле; но человек времен Нового Завета уже знал, что за гробом ему предстоит дать отчет в земной жизни и что дальнейшая его судьба будет зависеть от этого суда. Люди верили, что воскреснут «в последний день», когда завершится земная история и начнется что–то новое, непонятное, но прекрасное, о чем говорили пророки.

«Бог не сотворил смерти»

Но что говорит Библия о самом этом переходе, о смерти? Она появляется вместе с грехопадением; давая Адаму заповедь не есть от древа познания добра и зла, Господь предупреждает его: «в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Бытие 2:17). Прочитав немного дальше, мы увидим, что Адам и Ева прожили не просто долго, а невероятно долго после того дня, когда нарушили заповедь. Видимо, предупреждение означало, что в тот день они станут подвластны смерти. Адам, рассказывает Бытие, прожил 930 лет, его сын Сиф— 912, а внук Енос— 905 лет. Сроки, конечно, немыслимые в нашем мире, и можно считать этот ряд чисел (как и многое иное в первых главах Бытия) поэтической, а не фактической реальностью: по мере удаления от источника жизни, Бога, постепенно сокращается и ее срок. Одно примечательное исключение— Мафусал или Мафусаил жил 969 лет, дольше кого бы то ни было в Библии. Но в целом тенденция сохраняется: чем дальше от рая, тем ближе к смерти.

Подробнее об этом рассуждает неканоническая (или второканоническая, кто как называет) книга Премудрости Соломона (1:13–16): «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал все для бытия, и все в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле. Праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть: нечестивые привлекли ее и руками и словами, сочли ее другом и исчахли, и заключили союз с нею, ибо они достойны быть ее жребием». А в Новом Завете об этом рассуждает апостол Павел (Римлянам 5:12): «одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили».

Конечно, это может показаться несправедливым: лично я не грешил в Эдемском саду, почему я должен нести на себе наказание за тот грех? Ответить на это можно по–разному, хотя смысл все равно будет примерно один и тот же. Можно сказать, что всё человечество унаследовало от Адама и Евы первородный грех (согласно православному веручению, свободен от него был только Христос; католики добавляют к Нему и Богоматерь Марию). Это не просто ответственность за что–то, произошедшее очень давно, но склонность ко греху, которая так или иначе проявляется в любом человеке. Дети матери–наркоманки рождаются уже с наркотической зависимостью, хотя ни разу не принимали наркотик, не говоря уже о весьма вероятных генетических сбоях; грех— самый страшный наркотик, привыкание к которому наступает при первом же употреблении.

А можно сказать то же самое несколько иначе: в Адаме и Еве Библия поэтически изобразила первобытное человечество на каких–то очень ранних стадиях его развития, когда люди решили жить своим умом и отвернулись от Единого Бога. Мы все причастны этому человечеству, сказавшему Богу твердое «нет», потому что и мы в своей жизни периодически делаем то же самое.

«Сильна как смерть, любовь»

Казалось бы, если смерть— следствие греха и печать греховности на всем человечестве, то она есть безусловное зло, которое можно только проклинать. Но самая жизнерадостная книга Библии, Песнь Песней, как будто даже воспевает ее (8:6): «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность». Поэты последующих веков (например, Я. Райнис) будут возражать: нет, любовь сильнее смерти, она ее побеждает, — но ведь библейский автор писал не о том, кто одерживает верх в поединке. Он просто сравнивал любовь с самым сильным, что только есть в этом мире после Бога, и не нашел ничего сильнее смерти.

Смерти, конечно, никто себе не желал и при возможности ее старался отвратить. Мы почти не находим в библейских книгах самоубийств. Для греко–римской античности, к примеру, способность человека покончить со своим бренным существованием была признаком мужества и духовной высоты. Совсем не то в Библии, там это поступок крайнего отчаяния: убивает себя раненный Саул, чтобы не попасть в плен к филистимлянам, которые надругаются над ним (1 Царств 31); убивает себя мудрец Ахитофел, чей совет был впервые отвергнут правителем (2 Царств 17). Об Иуде Искариоте, наверное, и так помнят все, кто знаком с Евангелием.

Но к своей и чужой смерти люди библейских времен относились, кажется, гораздо спокойнее, чем мы. Пророк Валаам, глядя на израильский народ, благословляет его и неожиданно говорит: «Да умрет душа моя смертью праведников, и да будет кончина моя, как их!» (Числа 23:10). Как же это можно желать себе смерти? Нет, он просто знает, что смерти не избежать, и молится о том, какой именно он желает себе смерти: как у праведников. То самое спокойное завершение благого пути, о котором, по–видимому, говорил и Екклезиаст. Кстати, Валааму не было даровано то, чего он просил: этот «пророк по найму», принявший в свое время заказ проклясть израильтян, был ими убит вместе с мадиамскими царями (Иисус Навин 13:22).

О смерти— и своей, и чужой— в библейские времена говорили достаточно просто, как о чем–то естественном и обыденном, от нее не прятались, как принято теперь, когда и надгробные речи звучат порой так, словно произошла какая–то немыслимая случайность, которой никто не мог ожидать. Но вот как начинается последняя речь царя Давида, обращенная к его сыну и наследнику Соломону: «Приблизилось время умереть Давиду, и завещал он сыну своему Соломону, говоря: вот, я отхожу в путь всей земли, ты же будь тверд и будь мужествен и храни завет Господа Бога твоего» (3 Царств 2:1–3). И Соломон не возражает, не говорит отцу, что тому еще жить да жить; он понимает, что в «путь всей земли» лучше уходить подготовленным, с ясным сознанием своей судьбы.

«Смерть, где твое жало?»

Но это, конечно, не значит, что люди смирились со смертью. Да это, наверное, и невозможно. И в пророческих книгах речь то и дело заходит о чудесном времени, когда…

Не будет там больше младенца,

который прожил бы всего несколько дней,

или того, кто состарился прежде времени,

кто умрет в сто лет, будет молод,

а до ста не доживет лишь тот, кто проклят.

Будут строить дома и жить в них,

сажать виноградники и есть их плоды;

а не так, чтобы один построил, а другой жил,

один посадил, а другой ел. (Исайя 65:20–22)

А может быть, случится нечто более удивительно— и смерти не станет совсем?

Он уничтожит покрывало,

что легло на все народы,

все племена накрыло:

Он навеки смерть уничтожит,

и сотрет слезу с каждой щеки (Исайя 25:7–8)

Впрочем, с пророчествами всё непросто (да и может ли быть с ними просто?). Даже те, кто редко бывает в православном храме, наверняка слышали хотя бы раз в жизни на Пасху вдохновенное «Огласительное слово» Св. Иоанна Златоуста, в котором святитель обращается не только к прихожанам— он обращается к самой смерти: «Где твое, смерте, жало? Где твоя, аде, победа? Воскресе Христос, и ты низверглся еси». Это, конечно, цитата из Нового Завета (1 Коринфянам 15:54–55): «Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?». Но и Новый Завет здесь цитирует Ветхий, а именно, пророка Осию (13:14). Традиционный перевод этих строк таков:

От Шеола искуплю их, от смерти избавлю!

Где, смерть, твоя чума? Где, Шеол, твоя язва?

Так решил, и не передумаю.

Но если заглянуть в книгу Осии, окажется, что такое понимание плохо вписывается в контекст 13–й главы, которая говорит о наказании, а не об избавлении. И тогда можно понять эти строки как горькую иронию: Господь отказывает упорным грешникам в помиловании и призывает на них чуму и язву:

От Шеола искуплю ли их? От смерти избавлю ли?

Где, смерть, твоя чума? Где, Шеол, твоя язва?

Так решил, и не помилую.

Такое разнообразие интерпретаций, конечно, может шокировать современного читателя. Что же именно имел в виду пророк? Ведь не может быть, чтобы Господь в одной и той же короткой фразе одновременно яростно угрожал израильтянам и давал им самые смелые надежды! Не может… только если мы сами следуем строгим законам формальной логики, где угроза и обещание— два разных и совершенно несовместимых понятия. Но разными бывают люди, времена, обстоятельства, и что звучало угрозой для одних, легко может стать обещанием для других.

Пророки не только говорили— они еще и действовали. Илия во время голода приходит к бедной вдове, ждущей неминуемой смерти вместе со своим сыном, и просит— точнее, приказывает— отдать ему последнюю порцию хлеба. Вдова повинуется, и пища чудесным образом умножается. Но ребенок все равно погибает спустя некоторое время, уже не от голода, а от внезапной болезни. Вдова бросает в лицо пророку горький упрек: «Что тебе до нас, человек Божий? ты пришел ко мне напомнить грехи мои и умертвить сына моего». (3 Царств 17) Безо всякого высокого богословия эта женщина живо чувствовала связь между смертью и грехом, правда, понимала она ее слишком прямолинейно: за свои грехи она расплатилась смертью сына. Пока рядом с ней не было пророка, всё было каким–то обыденным, серым, но его приход высветил и белое, и черное в ее жизни— и теперь за черное ее ждет страшная расплата. Такое уравнение построить очень просто, и множество людей с той поры так и объясняют болезни и смерти… Но Илия не соглашается— он обращает упрек уже к Господу: «Господи Боже мой! неужели Ты и вдове, у которой я пребываю, сделаешь зло, умертвив сына ее?»

Позднее подобное чудо сотворит Елисей (4 Царств 4), и конечно, Христос (Лука 7:11–17). «Бог посетил народ Свой»— говорят евреи, когда видят воскрешение сына вдовы в ничем не примечательном городке. Вряд ли они так быстро признали Христа Богом, почему же они так говорили? И почему вообще Христос воскресил этого юношу? Понятно, что вдова, потерявшая сына, оставалась безо всяких средств к существованию, но ведь не один он умер тогда в Палестине, и ничего примечательного в этом городке и в этой семье, кажется, не было.

Где есть Бог, там нет смерти. Это как огонь и лёд: в одном и том же месте может быть только что–то одно из них, и если Христос встречается со смертью, смерть отступает.

То же самое мы видим в сцене воскрешения Лазаря (Иоанн 11). Удивительная уверенность Марфы и Марии, который повторяют друг за другом: «Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой»— как можно умирать в присутствии Господа, в самом деле? Но в этом чуде, предваряющем смерть и воскресение самого Христа, мы видим и другое. Мы видим его смирение перед смертью. Мы видим его таким слабым и смертным человеком, как, пожалуй, нигде в Евангелии; даже на Голгофе в Нем больше твердости и уверенности. А здесь, у могилы друга, Он по–человечески растерян: не знает, куда положили Лазаря, — Он скорбит до слёз и даже возмущается, да и как не возмутиться всесилием смерти?

Эти проявления человеческой слабости во Христе заставляли немало потрудиться экзегетов. Но общий смысл, видимо, прост: так раскрывается полнота Его человеческой природы, немощной и ограниченной, как у нас, и непричастной только греху. Природы, подвластной смерти. Но именно такой человек и говорит Лазарю: «Выйди!»— и тот выходит из могилы, из Шеола, из царства теней. И после этого становится предельно ясно: Христа уже не оставят в живых; слишком сильному противнику бросил Он вызов.

А дальше… Мы все знаем, что было дальше. Мы поем об этом каждую Пасху: «смертию смерть поправ». Как и в случае с Адамом и Евой грехопадение не означало немедленного умирания, так и здесь воскресение Христа не означало немедленного упразднения смерти. Но власть ее стала временной, относительной, конечной. «Царствует ад, но не вечнует над родом человеческим»— так поет об этом Церковь в Великую Субботу.

Победить смерть означало для Христа пройти через нее, пережить ее и превозмочь, чтобы даже на этом пути, в «долине смертной тени», мы не чувствовали себя брошенными и одинокими. Он уже побывал там, и там мы встретимся с Ним, чтобы Он вывел нас в вечность.

notes

Примечания

1

К.С. Льюис, Письма к Малкольму, собрание сочинений, том 8, Москва, 2000, с. 372.

2

Английское слово ‘criticism’ лучше всего перевести как ‘анализ’; literary criticism не имеет никакого отношения к литературной критике, т. е. к написанию рецензий на произведения современных авторов.

3

R. Alter, The Art of Biblical Narrative, New–York, 1981, p. 12–13.

4

Alter, ук. соч.

5

Цит. по Alter, ук. Соч.

6

Noble P.R. Esau, Tamar and Joseph: Criteria for Identifying Inner–Biblical Allusions, в журнале Vetus Testamentum, LII (2002), 2, pp. 219–252

7

Alter, ук. соч., сс. 22,113.

8

До революции 1917 года это были калмыцкий, марийский, татарский, чувашский и эрзя–мордовский языки. В последние десятилетия к ним добавились изданные ИПБ Новые Заветы на адыгейском, алтайском, балкарском, кабардинском, коми, осетинском, тувинском и удмуртском языках, равно как и новые переводы на калмыцкий, марийский и татарский.

9

О конструктивизме применительно к Новому Завету см. подробнее Seeley D., Deconstructing the New Testament. Leiden— New–York, 1994.

10

О постмодернизме применительно к Библии см., например, Adam A.K.M.,What is Postmodern Biblical Criticism? Minneapolis, 1995; Aichele G. et al., The Postmodern Bible: The Bible and Culture Collective. New Haven, 1995.

11

См., например, Lindbeck G., Postcritical Canonical Interpretation: Three Modes of Retrieval // Theological Exegesis, ed. by. C. Seitz и K. Greene–McCreight, Grand Rapids, 1998.

12

Greenberg M., The Vision of Jerusalem in Ezekiel 8–11: A Holistic Interpretation // The Divine Helmeman: Lou H. Silberman Festschrift, ed. by J. L. Crenshaw and S. Sandmel. New York, 1980, pp. 143–153.

13

Barr J. The Semantics of Biblical Language. Oxford, 1961; тж. см. несколько упрощенное и осовременнное изложение в Louw J.P. Semantics of New Testament Greek. Atlanta, 1982.

14

Barr, op. cit, p. 161 и далее.

15

Barr, op. cit, p. 191.

16

Louw, op. cit, p. 26–27

17

Carson D.A. Exegetical Fallacies. Grand Rapids, 1984, pp. 70–71.

18

Мень, прот. А. Библиологический словарь. Москва, 2002, Т. 3, с. 183.

19

Barthes R. The Rustle of Language. New York, 1986, pp. 53–55.

20

Iser W. The Art of Reading. Baltimore, 1978, p. 282.

21

Stout J. What is the Meaning of a Text? // New Literary History 14, 1982.

22

Ricoeur P. World of the Text, World of the Reader // A Ricoeur Reader: Reflection and Imagination, ed. by Mario J. Valdes, New–York— London, 1991, p. 496.

23

Fish S. Is There a Text in this Class? The Authority of Interpretative Communities. Cambridge, 1980.

24

Esler P. F. The First Christians in their Social Worlds: Social–scientific Approaches to New Testament Interpretation. London, 1994, pp. 17–18.

25

Стилианопулос Т. Новый Завет: православная перспектива. Москва, 2008, сс. 198–200.

26

G.R. Osborne, The Hermeneutical Spiral: A Comprehensive Introduction to Biblical Interpretation. Downers Gove, 1991. p. 268.

27

D.A. Carson, J.D. Woodbridge, eds. Scripture and Truth. Grand Rapids, 1983, p. 91.

28

Osborne, op. cit., p. 263 и далее.

29

Carson, op. cit., p. 65.

30

Carson, op. cit., p. 77.

31

Osborne, op. cit., p. 288.

32

Osborne, op. cit., p. 310.

33

W.W. Klein, Exegetical Rigor with Hermeneutical Humility: the Calvinist–Arminian Debate and the New Testament. // A.M. Donaldson, Timothy B. Sailors, eds. New Testament Greek and Exegesis: Essays in Honor of Gerald F. Hawthorne. Grand Rapids, 2003, pp. 23–36.

34

В статье «Послание к евреям и историческое предание о нем», опубликованной в Годишник на Софийский ун–т, кн.14, 1936–1937, София, 1937.

35

«Ветхозаветная библейская критика»; издан отдельной брошюрой в Париже в 1947 г. и перепечатан в сокращении в 30–м номере альманаха «Альфа и омега». Спустя более полувека некоторые его идеи все же представлялись слишком революционными для того, чтобы перепечатать текст полностью.

36

Например, в книге J.D.G. Dunn, The Living Word. Second Edition. Minneapolis: Fortress Press, 2009.

37

Перевод М.Г. Селезнева.