Протоиерей Александр Геронимус

Беседы на Великий пост

От составителей

Жизненный путь протоиерея Александра Геронимуса (1945—2007) нельзя назвать обычным даже для человека, дерзнувшего принять на себя крест священства во времена так называемого «застоя». Это был путь, который Христос предлагал богатому юноше. Отвергнув ценности и стереотипы своего социального слоя и окружения, отец Александр последовал за Христом, увлекая многих за собой.

Александр Юрьевич Геронимус родился в семье потомственных московских математиков, преподавателей вузов. Александр тоже проявлял незаурядные математические способности: успешно участвовал в математических олимпиадах, поступил на механико-математический факультет, а затем в аспирантуру МГУ. В 1971 г. он защитил кандидатскую диссертацию и поступил на работу в Институт экономики АН СССР.

Его женой стала его одноклассница и сокурсница Лидия Гончарова.

От своих родных Саша воспринял интеллигентность, душевную щедрость, ответственное и серьезное отношение к жизни, однако среди друзей и близких молодых супругов не было верующих людей, что было обычно для того времени и той среды. И сами они долго не были верующими, хотя и не считали себя атеистами, находили и читали труднодоступную в те времена духовную литературу. Перелом наступил, когда они познакомились с православным христианином, через которого Господь и привел их в Церковь. Они крестились 24 октября 1969 г. в храме Илии Обыденного в Москве. Крестил Сашу и Лиду протоиерей Владимир Иванович Смирнов (†1981), ставший их духовным отцом.

После крещения жизнь Александра обрела новое содержание. Помимо математики, он занялся изучением Священного Писания, много молился. У него в доме часто собирались верующие, в основном прихожане храма Илии Обыденного. Под влиянием Саши и Лиды обратились некоторые из их друзей.

Постепенно у Александра, при поддержке духовного отца, вызревало решение о принятии священства. Многое препятствовало этому: как государственная политика того времени, так и происхождение и образование Александра. В семье тогда было уже трое детей, но он при согласии и одобрении жены уволился из Института экономики и стал ночным сторожем в храме Илии Обыденного. Наконец, в 1979 г., он был рукоположен в священство владыкой Хризостомом (Мартишкиным), тогда архиепископом Курским и Белгородским.

Первые места служения батюшки – город Старый Оскол, а затем село Малакеево Белгородской области – находились далеко от Москвы, где оставалась семья. Большая часть жизни теперь проходила «на колесах». Прихожане полюбили молодого ревностного священника. Здесь у него появились и первые духовные чада, прибегавшие к его помощи до самого конца его жизни. Другую часть его паствы составили московские друзья и знакомые, нашедшие в нем умного наставника и горячего отзывчивого молитвенника.

Оставив собственно математическую деятельность, отец Александр напряженно работал как ученый-богослов. Основной темой его работ было взаимодействие Церкви и светской культуры, диалог православного Предания и современных естественных наук, философии, психологии, поэзии. При его жизни в различных периодических изданиях было опубликовано пятнадцать статей богословского характера. Он регулярно выступал на православных богословских конференциях, был постоянным участником Рождественских чтений, проводил циклы бесед в светских учебных и научных институтах. То, что называется «воцерковлением культуры», не было для батюшки предметом отвлеченного рассмотрения. Это было делание, постоянно совершавшееся в его душе. Свидетелями и участниками этого были его духовные чада и друзья – математики, художники, литераторы, для которых насущной потребностью было восстановление цельности их душевно-духовной жизни, возведение ее к единому источнику – Богу.

В 1993 г. отец Александр был переведен в Московскую епархию и назначен настоятелем храма св. великомученика Димитрия Солунского в селе Дуброво Нарофоминского района. Каменный храм постройки XIX в. находился в полуразрушенном состоянии. Батюшка начал его восстанавливать, а к 2000 г., когда храм посетил владыка Ювеналий, митрополит Крутицкий и Коломенский, работы были практически завершены. Сам отец Александр никогда не считал храмостроительство своим призванием, тем не менее ему дважды пришлось восстанавливать храмы: в Дуброво, а до этого – в Малакеево, после пожара, полностью уничтожившего деревянную церковь. Вообще, всю жизнь его преследовали пожары: как некоторые шутили, вследствие «огненности» его натуры. Вот и в Дуброво на территории храма произошло два разрушительных пожара. Но он не унывал и, считая, что ни одно доброе дело не обходится без искушений, каждый раз отстраивался заново. И Бог благословлял его строительную деятельность.

Всех поражало редкостное подвижничество батюшки. Для него не существовало уважительных причин к пропуску богослужения. Он совершал литургию во все уставные дни, невзирая ни на тяжелую болезнь, ни на двадцатиградусный мороз, в пустой неотапливаемой церкви. Всегда строго соблюдал посты, не обращая внимания на состояние своего здоровья. По отношению же к другим часто бывал снисходителен. Ни его, ни матушку никогда не заботила материальная сторона их жизни, но на их семье, в которой росло шестеро детей, сбывалось евангельское Наипаче ищите Царствия Божия, и это все приложится вам (Лк. 12, 31).

Вокруг отца Александра всегда было много людей. На его службы собирались и местные жители, и окрестные дачники, и приезжавшие из Москвы друзья и ученики. Его проповеди всегда основывались на личном духовном опыте, поэтому отличались особой силой и убедительностью. Принимая исповедь, батюшка к каждому кающемуся относился как к единственному, не жалея на него сил и времени, так что служба часто затягивалась на многие часы. В праздники после литургии устраивались совместные трапезы, как-то особенно сближавшие прихожан.

Пастырская деятельность отца Александра не ограничивалась рамками прихода. Он регулярно посещал Кризисный стационар при 20-й городской больнице, где участвовал в реабилитации людей, пытавшихся покончить жизнь самоубийством; окормлял больных в других психиатрических заведениях. Особое место в жизни батюшки занимала лекционная деятельность. В течение девяти лет он преподавал на Богословско-педагогических курсах во имя священномученика Фаддея, архиепископа Тверского, при Отделе религиозного образования и катехизации. Отец Александр был уникальным лектором. Чтение лекций было для него творческим процессом. При внешней неторопливости он мог вместить в одну лекцию огромный материал. Его изложение, сопровождавшееся не только умственными, но также молитвенными усилиями, приковывало внимание слушателей.

Отец Александр обладал редким даром: он любил и умел отвечать на вопросы слушателей. Соединяя быстрое и ясное рассуждение с молитвенным деланием, он схватывал самую суть проблемы и либо разрешал ее, либо открывал такие духовные горизонты, в которых частный, казалось бы, вопрос приобретал звучание вечного.

Последняя болезнь батюшки длилась недолго. 12 июля 2007 г., в день свв. первоверховных апостолов Петра и Павла он отслужил литургию и по окончании службы произнес горячую проповедь со слезами. Вечером у него поднялась температура. Тем не менее, превозмогая болезнь, он служил до 17-го. Вычитывать всенощную под память преп. Сергия он мог уже только лежа. Но в самый праздник он нашел в себе силы подняться с постели и отслужить последнюю в своей жизни литургию.

А 21-го числа, на Казанскую, его не стало. Похоронили нашего батюшку перед алтарем храма, восстановлению которого он отдал столько сил.

* * *

Предлагаемая книга основана на аудиозаписях лекций, прочитанных отцом Александром на Свято-Фаддеевских катехизаторских курсах, где он преподавал с 1999 по 2007 год. Эти лекции, а также беседы, регулярно проводившиеся им в период Великого поста, были адресованы будущим учителям Закона Божия и катехизаторам, но всегда собирали гораздо более широкую аудиторию.

Теме Великого поста батюшка уделял особое внимание. В это время он отклонялся от систематического изложения своего курса «Основы православия» и переходил к рассмотрению богослужебного и духовно-нравственного материала, связанного с Великим постом. При этом, в соответствии со своим глубоким видением единства всего церковного предания, он всегда улавливал и указывал на звучание одних и тех же тем и в великопостных богослужениях, и в догматических основах православия, и в личной жизни христианина, и в жизни всей Церкви в целом.

Содержание лекций и бесед менялось от года к году. Мы постарались собрать воедино все самое главное. При этом материал естественным образом сгруппировался вокруг воскресных дней Великого поста и дней Страстной седмицы, что, в основном, и составило предлагаемые беседы.

Нашей целью было не только зафиксировать богословскую мысль батюшки, но и как можно более точно передать его живой язык. В соответствии с часто цитируемой батюшкой святоотеческой мыслью, что слово человеческое есть образ человека, мы надеемся, что предлагаемая книга станет для ее читателей местом встречи с благодатным пастырем и учителем, каким был и остается для нас отец Александр.

Подготовительные недели

Тема сегодняшней беседы – подготовка Церкви к Великому посту. Этот период начинается с воскресенья, называемого Неделей о Закхее. В этот день Постная Триодь еще не используется, но евангельское чтение – о сборщике податей Закхее (Лк. 19, 1–10) – уже готовит нас к Великому посту.

Смысл евангельских чтений, как они предлагаются нам в Церкви, состоит не только в том, чтобы рассказать о тех или иных эпизодах из жизни Христа или чтобы ознакомить нас с Его притчами. Каждое из Евангелий и все богослужение в целом являются личным обращением Бога к каждому из нас и ко всем нам вместе.

Связано это с тем, что наша жизнь в Церкви имеет два аспекта. Первый аспект – личностный, когда человек предстоит Богу один на один, как выражается свт. Феофан Затворник, «только Бог да душа». Это очень существенно: если этого компонента нет, жизнь человека во Христе не является полной. Другой аспект нашей духовной жизни – литургический. Он состоит не только в том, что мы вместе присутствуем в церкви на Божественной литургии, что значит «общее дело». Во-первых, мы должны там именно литургически присутствовать , т. е. не так, что каждый по отдельности о чем-то своем молится и каждый по отдельности для удовлетворения своих личных духовных потребностей причащается, а чтобы мы действительно совершали наше общее дело служения, как это было у первых христиан. Во-вторых, дело служения не должно ограничиваться временем литургии, но в нашем служении ближним выходить за пределы церковной ограды. Таким образом, мы должны слушать Евангелие и как каждый человек лично слушает Бога, и как община слушает Бога. И ко всей Церкви в целом, и ко всему миру в целом тоже может быть обращено Божественное слово, и оно судит мир, спасает мир, просвещает мир.

Неделя о Закхее

В Евангелии Недели о Закхее рассказывается, как Господь шел из Ефраима в Иерихон. И рассказывается, что в городе Иерихоне жил Закхей, начальник мытарей, человек богатый. Напоминаю, что мытари – это люди, которые собирали подать в пользу римского государства (евреи в то время были порабощенным народом, находились под властью римлян) да еще часть брали себе. По этой причине со стороны народа и со стороны народных вождей, фарисеев, они пользовались очень плохой репутацией. Даже общение с ними, а тем более с их начальником, воспринималось как недостойное, нечистое. С другой стороны, мытари всегда могли и донести властям, и сделать любую пакость. Поэтому Закхея воспринимали с ненавистью, страхом и одновременно с некоторым почтением.

И вот этот Закхей, который был, как говорится в Евангелии, маленького роста и не мог из-за толпы, встречавшей Иисуса, Его видеть, вдруг взял и залез на дерево. Если перенестись в то время, можно себе представить, как реагировали окружающие люди, особенно дети – так же, как если бы сейчас какой-нибудь солидный человек, известный всем окружающим как начальник, залез на дерево. Наверное, крутили пальцем около виска, кто-то хихикал, кто-то смеялся, но Закхей в это время находился в состоянии такой благой одержимости, что его желание видеть Иисуса сделало совершенно ничтожным все, противоречившее этому. В этот момент он абсолютно не думал о том, какое производит впечатление на людей, на Самого Иисуса. Если мы всмотримся в самих себя, то обнаружим, что у нас такой любви, такого желания встречи с Богом нет, у нас они всегда сопровождаются разного рода оговорками. Когда человек несет подвиг Христа ради юродства или, вообще-то не считая себя Христа ради юродивым, ради любви к Богу совершает юродивые поступки, тогда он находится в чине Закхея. Когда начинается некоторый расчет и соизмерение: «А будет ли это удобно, а будет ли это прилично, а что обо мне скажут люди?» – значит, мы в эту меру Закхееву не пришли.

И когда Господь увидел Закхея, Он сказал: Сегодня надобно Мне быть у тебя в доме (Лк. 19, 5), – и Закхей принял Его с радостью. Фарисеи, и не только фарисеи, роптали на Господа и говорили, что Он пришел в дом к грешному человеку.

А у Закхея покаяние продолжалось и углублялось. И он сказал: Половину имения моего я отдам нищим и, если кого чем обидел, воздам вчетверо (Лк. 19, 8). Здесь тоже речь идет о нас, о нашем выборе: копить свое или отдать нищим. Для этого необязательно быть человеком богатым в плане денег. Каждый применительно к себе может подумать, в какой степени он дает то, что может давать, и в какой степени он замыкается на том, что имеет.

Обратим внимание еще вот на что. Покаянные действия исходили исключительно от Закхея, но сила благодатного преображения была такова, что Господь сказал: Ныне пришло спасение дому сему (Лк. 19, 9), – т. е. всей, скажем в современных выражениях, домашней Церкви, которая через это пребывание Господа воистину стала Церковью спасаемой. И Господь заключает это словами: Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Лк. 19, 10). Это, если можно так выразиться, модель для наших взаимоотношений с Богом. Здесь достаточно ясно, что именно идет от Господа и как много зависит от человека, с какой готовностью он на это Мне сегодня надо быть в твоем доме отзовется. А перед этим у Закхея была самоотверженная решимость увидеть Господа. В духовной жизни мы часто ставим себе пределы и этим отличаемся от святых, которые своей решимостью снискали истинное членство в Теле Христовом. А Закхей сначала проявил «крутую» решимость и откликнулся на слова Господа. И после этих его действий пришла благодать, а дальше он опять действовал сам. Вот как много зависит от человека.

Неделя о мытаре и фарисее

Теперь мы обратимся к следующей неделе, О мытаре и фарисее, и вспомним, что впервые на субботней всенощной начинается умилительное пение «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче». Это очень важные слова, потому что они указывают на источник и самую суть покаяния. У нас по отношению к слову «покаяние» есть некоторое заблуждение, связанное с тем, что мы не всегда вдумываемся в корень вещей. Заблуждение состоит в том, что каяться – это смотреть как можно внимательнее на самого себя глазами ума, совести, сердца и определять, что мы совершили, сказали, подумали плохого, и принести это Богу. Это, конечно, необходимо, но обратим внимание, что, как говорит апостол Павел, и язычники делают то же самое, у них тоже есть мысли, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую (Рим. 2, 15). У всякого человека, и вовсе необязательно христианина, есть совесть. Конечно, можно в отчаянии сжечь свою совесть, и тогда она фактически не действует, но в основном у людей совесть есть, и это тоже голос Божий внутри нас; совесть определяет оценку нашего поведения. Но слово «покаяние» является переводом греческого «μετάνοια», что означает изменение ума, изменение образа мысли. То есть недостаточно судить себя глазами необращенного ума, совести. Смотри, свет, который в тебе, не есть ли тьма? (Лк. 11, 35). Это сомнение, собственно, и составляет корень покаяния.

С другой стороны, мы не говорим: «Господи, я каюсь в том-то и том-то», а говорим: «Покаяния отверзи ми двери» – и тем самым исповедуем, что покаяние осуществляется не человеческим желанием и не человеческой силой, а содействием благодати Святаго Духа. То есть перед началом поста, еще в период подготовки, мы просим у Господа дать нам этот дух покаяния, потому что без него все наше покаяние будет мелким и недостаточным. Это подтверждается и дополняется словами молитвы преп. Ефрема Сирина, которая читается в среду и пятницу Сырной недели, а также во все будничные дни Великого поста. Одним из ее прошений является: «Даруй ми зрети моя прегрешения». Зрение грехов, подлинное, невозможно без Божественной благодати. То, что мы видим в себе: я то сделал, я на этого накричал, я увлекся каким-то зрелищем, я съел лишнее – достаточно поверхностно. А увидеть и хотя бы в какой-то степени познать свой корень, произвести в нем разделение, вырвать его худые составляющие можно только с помощью Божией. Видение своих грехов – это дар Божий, который мы испрашиваем и в молитве Ефрема Сирина, и в молитве «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче».

По святым отцам, это тот единственный дар Божий, который мы можем и должны испрашивать. Конечно, если человек будет испрашивать, например: «Чтоб я мысли читал» или «Чтоб я во время молитвы на воздух поднимался», – ясно, что это глупо и даже опасно, потому что в какой-то момент может показаться, что человек достиг желаемого. Но даже и более естественные вещи мы с осторожностью должны просить, например: молитвы неразвлеченной, или умиления (если мы обнаруживаем, что мы сухосердые), или плача – всего этого надо или совсем не просить, или просить с осторожностью, потому что мы можем войти в самообман. Что касается зрения прегрешений, то тут тоже, конечно, как и во всех аспектах духовной жизни, есть много риска и тоже можно войти в самообман, но тем не менее это единственный дар, который мы можем испрашивать. И в этом отношении Господь нас щадит. Один мудрый человек поставил сам перед собой риторический вопрос: «Хотел бы я видеть себя таким, каков я есть на самом деле?» И сам же на него ответил: «Да, хотел бы, но очень постепенно. Потому что если я увижу это сразу, то я этого не вынесу».

Дальше, в следующих частях этой молитвы: «Утренюет бо дух мой ко храму святому Твоему, храм носяй телесный весь осквернен». Это слово о храме отсылает нас к беседе Господа Иисуса Христа с учениками перед тем, как Ему идти на страдания. В этой беседе, которая содержится в 13-й главе Евангелия от Марка, Господь говорит о последних временах. Беседа начинается с того, что ученики показывают Господу на храм Иерусалимский: «Посмотри, какие камни и какие здания!»

А Господь им говорит, что от этого храма не останется камня на камне (Мк. 13, 1–2). Мы можем применить это к храму своей души (а человек, христианин, является потенциально храмом Божиим). Об этом говорит св. апостол Павел: Вы храм Божий (1 Кор. 3, 16). Об этом говорят и церковные таинства: когда человек сразу после таинства Крещения принимает печать дара Святого Духа в таинстве Миропомазания, он становится Божественным храмом.

Когда мы трезво смотрим на проявления нашей духовности, мы видим, что «храм носяй телесный весь осквернен», и умоляем Господа через таинство Покаяния, через таинство Причащения восстановить храм. Вместе с тем тайна истории, в частности тайна последних дней, совершается не только в истории, она таинственным образом творится и в нашей душе. Поэтому мы должны, с одной стороны, просить благодать Божию выстраивать в нас храм, а с другой – понимать, что храм Божий – это все-таки не Бог. Допустим, мы приобрели те или иные добродетели: например, плохо постились – лучше стали поститься, не читали молитвенное правило – стали читать молитвенное правило. Более того, допустим, мы даже душевные добродетели каким-то образом приобрели с помощью Божией: были эгоистичны – стали другим людям помогать, и т. д. Все это составляет внутреннее и внешнее убранство храма нашей души, разрушению которого не надо способствовать своими грехами, как каждый раз бывает, но и держаться ни за что не надо. Как говорил авва Алоний из «Древнего патерика», «если бы не перевернул я всего вверх дном, не возмог бы выстроить здания души моей». Это очень тонкий момент, потому-то мы должны просить у Бога мудрости, чтобы в нашей духовной жизни и в первую очередь в деле покаяния мы всякий раз чувствовали и знали, что, как сказано, время разрушать, и время строить (Еккл. 3, 3).

Иногда Господь выбивает из-под нас все подпорки, наш храм рушится… Каждый человек на своем опыте может обнаружить, что если он начал всерьез заниматься, скажем, деланием Иисусовой молитвы или каким-то другим делом во имя Иисус Христово, то вдруг оказывается, что он в результате этого делается не лучше, а хуже: был смирный – стал гневный, был тихий – стал шумный, был нежадный – вдруг оказывается очень жадным… Такое бывает. Во-первых, это означает, что скрытое в нас «на нижнем этаже» выходит и обнаруживается через молитву. Во-вторых, это означает, что Господь, не нарушая нашей свободной воли, учит нас не держаться ни за что, в том числе и ни за что Божие, а только за Самого Бога.

Теперь перейдем к повествованию о мытаре и фарисее. Кто такой мытарь, мы уже говорили. Кто такой фарисей, вы тоже, вероятно, знаете, но я напомню. Само слово «фарисей» означает «отделившийся». И действительно, не только этот, но каждый фарисей считал себя особым человеком, человеком, который благодаря усиленным трудам, благодаря определенным самоограничениям в пище, благодаря разным добрым делам стяжал себе особое знание закона. В системе ценностей Ветхого Завета, точнее Ветхого Завета послепленного, такое знание занимало центральное место (эта основа в ортодоксальном иудаизме сохранилась и сейчас; кстати говоря, фарисеи как раз являются духовными предками творцов Талмуда). Это делало позицию фарисеев в их самосознании особенной: они из ряда вон, они близки к Богу. Такое мнение фарисеев о самих себе в общем и целом совпадало с народным мнением о них. Это была не царская партия саддукеев, которые искали себе выгодных должностей, совершая морально нечистые поступки. Это были люди, которые прославляли себя праведностью в том смысле, в каком эта категория тогда понималась, и пользовались как народная партия очень большой поддержкой. Они учили о воскресении мертвых, о мздовоздаянии, поэтому эти люди в целом были любимы народом, хотя, как мы знаем и из Евангелия, и из других источников, обратной любви не было. Фарисеи так говорили про народ: невежды в законе , прокляты они , ничего не понимают (см. Ин. 7, 49) – в общем, рассматривали людей, не знавших закон, как они, и в их общество не входивших, как людей второго сорта.

Притча повествует о том, что фарисей, придя в храм, прошел вперед и молился: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи», – и завершил вдобавок: «Или как этот мытарь» (Лк. 18, 11), – потому что мытарь пришел одновременно с фарисеем в храм Божий помолиться. Фарисей перечислил свои добродетели. А мытарь, как нам повествует Евангелие, оставался на паперти, как мы бы теперь сказали, не смел глаз поднять на небо, бил себя в грудь и говорил: «Боже, милостив буди мне, грешному».

Притча заключается словами, на точный смысл и полноту которых не все обращают внимание: мытарь вышел из церкви более оправданным, чем фарисей. Не сказано, что мытарь вышел оправданным, а фарисей осужденным. Вот какая бесконечная милость Божия! Что фарисеи гордые – теперь мы понимаем, потому что мы – христиане, читали Новый Завет, и, при всем несовершенстве, у нас уже есть христианский взгляд, который отсутствовал тогда. И с христианской точки зрения мы понимаем, что фарисей в своей гордости и надеянии на свои дела не давал войти Богу в его сердце. При этом не сказано, что фарисей вышел осужденным, а мытарь оправданным, но что мытарь ушел более оправданным , то есть милость Божественная бесконечна. Какой бы ад ни составляло состояние человеческой души, Господь, Сошедший в ад, милует душу, особенно если в ней есть хоть на волосочек исповедания. А какое было исповедание? «Благодарю Тебя, Господи». Наше основное богослужение, литургия, по-другому называется Евхаристия, что по-гречески значит «благодарение». И это слово – «благодарю» – уже навело некоторое оправдание на душу фарисея.

Мы с вами много раз слышали о смысле этой притчи, о противопоставлении фарисейской гордости и мытарева смирения. Обратим только внимание, что Господь желает спасти и спасает всех: и разбойников, и убийц, и блудниц – ко всем проявляет Свое бесконечное милосердие, только к фарисеям Он обращает много обличительных речей. Говорит Господь в святом Евангелии – уже нам говорит: Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие (Лк. 12, 1). В чем эта закваска состоит и чем она от «кваса» отличается? «Кваса» у нас в общем-то нет, его не видно никому. Если сейчас кто-то начнет ходить и говорить: «Я не такой, как вы все, я к Богу гораздо более приближен, вы по одному псалму в день читаете, а я по целой Псалтири», – может, конечно, он и юродствует, но, во всяком случае, это настолько выходит из внешних правил нашего христианского обычая, что никто так говорить не будет. Более того, если кому-то придет в голову такая мысль о себе, то едва ли он будет долго задерживаться на этой мысли, он ее прогонит как опасную. Но это вовсе не значит, что мы уже стяжали мытарево смирение, потому что закваска находится в глубине нашего сердца, в такой глубине – Приступит человек, и сердце глубоко (Пс. 63, 7), – которая недоступна нашему собственному сознанию. А в «карте памяти» нашего сердца мы можем найти бесконечные галочки, например: «я десятину даю», «я утренние молитвы прочел», «я такому-то человеку милостыню подал», «к такому-то человеку, который крайне меня раздражал, я проявил великую снисходительность и сказал “здравствуйте” в ответ на его приветствие» и т. д. Это все мы внешне не проявляем, другим не говорим, но пока наше сердце не вымыто слезами, пока оно не станет чистым и прозрачным, мы, конечно, никак не можем сказать, что всю закваску фарисейскую извергли.

Проявлений этого положения тысячи и тысячи. Простейшие из них связаны с реакцией на то, что к нашему смирению обратятся с каким-нибудь жестким словом. Обычно наше смирение или ответит гневно, или перетерпит, но внутри все будет кипеть. Это как раз и есть проявление того, что мы из себя что-то представляем, а значит, отделяемся от всего остального. Эта гидра многоглава, очень опасна, она является началом и фундаментом нашей самости. Единственная цель нашего подвига, единственная цель нашего поста – стяжать смирение и любовь. Смирение – это фундамент нашего духовного дома, а любовь, по слову апостола Павла, союз совершенства (Кол. 3, 14). Должно быть и то, и другое. Более того, когда смирение есть, на этом подлинном фундаменте уже произрастает любовь.

Неделя о блудном сыне

Прошедшая Неделя о мытаре и фарисее показывает фундаментальное противоположение греха и святости, которое состоит в противоположении фарисейской гордости и мытарева смирения. Сегодняшняя беседа будет посвящена Неделе о блудном сыне и некоторым связанным с этой темой мотивам, которые будут звучать до начала Великого поста. Я имею в виду, в первую очередь, псалом «На реках Вавилонских» (Пс. 137), который имеет тесную связь с повествованием о блудном сыне.

Тема блудного сына определяет вторую фундаментальную конституэнту греха, которую можно и правильно назвать блудом. Слово «блуд» в церковно-экзегетическом контексте имеет два значения. Первое значение, в котором мы обычно это слово употребляем, означает незаконное соединение тел, и в этом отношении данное слово не всегда буквально применимо к кающемуся человеку. Есть более широкое значение слова «блуд», которое этимологически связано с понятием «заблуждаться», «заблудиться», и означает всякий отход человека от путей Божиих. И если мы внимательно будем читать Священное Писание, от Книги Бытия до Откровения Иоанна Богослова, если мы будем читать святых отцов, то обнаружим, что эти понятия – чистота и целомудрие с одной стороны и блуд с другой – всегда используются как символы отношения человека или народа к Богу. Человек (или народ) то сохраняет свою верность Богу, то уходит с Божественных путей, и тогда Господь через пророков (включая пророчества, содержащиеся в Апокалипсисе Иоанна Богослова) именно в категориях супружеской измены, в категориях блуда обличает этот отход. Поэтому и данная тема, и собственно притча о блудном сыне затрагивает каждого из нас.

Мы только тогда сможем сказать себе, что в какой-то степени приникли к Преданию Церкви, когда его мотивы будут одновременно звучать и в Священном Писании, и в нашем сердце, и в богослужении, и в мировой истории, и абсолютно на всех уровнях, примерно так же, как один и тот же текст или образ может звучать на разных языках, в разных переводах, изображениях, преломлениях и восприятиях, но у него будет одно и то же содержание.

Обратимся теперь к притче о блудном сыне. У некоторого человека было два сына, и младший сын сказал отцу: «Отче, дай мне следующую мне часть имения» (Лк. 15, 12). Как это понимать, если называть вещи своими именами? При нормальном порядке дел отец перед своей смертью пишет завещание, в котором делит свое имущество между наследниками, в данном случае между двумя братьями. Значит, если это желание младшего сына выразить совершенно откровенно, то получится следующее: «Отец, я вообще не могу уже терпеть, когда ты наконец умрешь? Договоримся так: ты как бы для меня уже умер, а если ты для меня умер, дай мне то, что бы мне следовало, если бы ты умер на самом деле». [1]

И отец разделил им имение. В притче, разумеется, под отцом понимается Бог, и тема «как если бы ты уже умер» вообще является фундаментальной для греха, начиная с диавола. Буквальный перевод приставки «диа» означает «разделение», и диаволу [2] изначально присуще желание обходиться без Бога, как если бы Его не было.

По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно (Лк. 15, 13). Дальше Евангелие говорит о том, что настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней (Лк. 15, 14—15). Это рассказ не о ком-то другом, а о нас. Мы можем не покидать своей комнаты, но когда наш внутренний человек приходит на распутья, когда мы или предаемся собственным фантазиям, отрываясь от реальности, или попадаем в виртуальный мир, без разбора смотря телевизор, проводя много времени в Интернете, то, телом никуда не перемещаясь, мы уходим действительно «на страну далече». Это выражается и в наших житейских оценках, только обычно мы их применяем не к самим себе, а к кому-то другому. «Где ты сейчас находишься?» – задаем мы вопрос человеку, который нас не слышит, и видно, что его мысли где-то витают. Это реальный пример такой жизни «на стране далече», т. е. не в отеческом доме – реальном мире, который создал Бог. Недаром Господь использует образ свиней, которые в Ветхом Завете и в современной Ему Иудее считались нечистыми животными (мы эту тему свиней знаем из другого евангельского эпизода, в котором Христос изгонял бесов из несчастных бесноватых людей: И бесы просили Его: если выгонишь нас, то пошли нас в стадо свиней (Мф. 8, 31)). Свиньи здесь означают страсти. Пребывая в их плену, даже только внутренне – внешне ничего беззаконного мы, может, и не делаем – мы питаемся пищей страстей, этими свиными рожцами, которые вообще-то не являются нормальной пищей для людей. Но, уподобляясь этому нечистому животному, человек считает такую пищу нормальной и постоянно испытывает ее недостаток.

Читаем о блудном сыне далее: Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода (Лк. 15, 17). Нам очень важно обратить внимание, что покаяние или обращение начинается с того, что человек приходит в себя. Пребывать в себе, что свт. Феофан Затворник называет «внутрьпребыванием», – это одно из начальных условий для какой бы то ни было духовной жизни, потому что человек рассеянный, человек, находящийся «вне», находится, в терминологии этой притчи, «на стране далече». И это «вне» необязательно географическое, т. е. не только когда мы телевизор смотрим, или в окно на улицу, или мух считаем на потолке, но и когда нам кажется, что мы сосредоточились на себе, а на самом деле позволяем всевозможным полудремным-полуреальным мечтаниям завладевать собой. По другому образу, который принадлежит преп. Иоанну Лествичнику, великому аскетическому писателю (ему посвящен в Великий пост отдельный воскресный день), такой человек подобен бывшему хозяину дома, на которого напали разбойники, его самого связали, а в доме делают, что хотят. Это состояние человека, который находится «вне».

Довольно ярко подобное состояние показано в известном фильме «Матрица». Человек, которому кажется, что он ест, в действительности сам является пищей падшим духам. Падшие духи после грехопадения не имеют своего собственного бытия, и они рады грехопадению человека вообще и каждому проявлению этого грехопадения в частности, потому что оно является входом в дом человека, где они могут питать и восполнять свою отсутствующую природу.

И решил он так: «Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих » (Лк. 15, 18—19). И он встал, пошел к отцу своему, а отец загодя узнал, что возвращается его сын, вышел ему навстречу. Блудный сын успел произнести лишь часть заготовленной речи: «Отче! я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим», – но заключительные слова «прими меня в число наемников твоих» отец не дал ему произнести. И это обстоятельство имеет фундаментальное значение, потому что Бог готов любить нас, терпеть нас, прощать нам, милосердовать о нас до бесконечности. Но Он не согласен только на одно, а именно, чтобы мы с Ним вступали в какие-либо иные отношения, кроме добровольно сыновних. Человек – только сын. Это может быть ушедший сын, это может быть согрешивший сын, это может быть пропавший сын, это может быть умерший сын, но это только сын и никогда – раб или наемник. И подтвердил это отношение отец тем, что дал на руку его перстень , что означает царственное достоинство сына царева.

Этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся (Лк. 15, 24). Обратим внимание на последовательность, в которой употребляются эти сочетания. Она выглядит немного непонятной, потому что по первому ощущению смерть кажется большей катастрофой, чем пропажа. Но в плане общения с Богом это не так.

Я знаю из своего опыта и из опыта многих родителей: бывает так, что дети пропадают в самом буквальном смысле – или задерживаются на час, или задерживаются на день; или, как у известного мне человека, задерживаются на месяц, и тогда мука от неизвестности такова, что мать, которая переживала это, говорила: «Вот если бы я знала, что мой сын мертв, я бы его уже оплакала, а эта неизвестность – ее я перенести не могу». И это относится не только к области наших естественных эмоций, но и к области взаимоотношений между человеком и Богом. Потому что смерть – это смерть, а пропажа – это неизвестность, которая порой мучает больше, чем боль от естественной утраты. Поэтому отец сначала говорит, а потом еще раз повторяет, что этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся .

Дальше следует тема старшего сына, которая вам хорошо известна. Это сын, который не уходил. И этот сын себя ведет диаметрально противоположно Сыну Божию Господу Иисусу Христу, если мы перейдем от притчи к ее реальному прообразу. У них есть сходство, потому что Господь Иисус Христос – Богочеловек, он никогда не разрывал с Богом, ибо Он Сам есть Бог Сын, всегда послушный Богу Отцу. Но отношение Господа Иисуса Христа ко всем Своим братьям по человечеству противоположно отношению старшего сына из притчи, потому что это отношение принятия прощения братьям, и более, чем принятия, – жертвы за дарование прощения.

Мы в своей жизни выступаем порой и в роли младшего сына (по причинам, о которых я уже рассказал), и в роли отца (который страдает от того, что не знает, где находится его дитя), и в роли старшего сына. В этой роли мы выступаем по самым разным поводам, в том числе в контексте нашей повседневной церковно-общинной жизни. И контекст этот (то, что я говорю, необязательно относится к каждому из вас, но это распространенная церковно-психологическая реакция) таков: есть церковная община, есть ее члены, которые с самого начала в ней состоят; община существует через общее богослужение, через общее Причастие; возглавляется эта община пастырем, священником. Если в эту общину приходит человек, не такой, как мы, приходит с улицы, чем-то странный, пришедший из мира греха, то он одним своим видом и поведением нарушает уже принятые частично гласные, частично негласные правила. И вдруг священник все свое внимание обращает на этого вновь пришедшего (конечно, правильно делает, потому что поступает по образу Божию и по образу Сына Божия Иисуса Христа). В сердцах многих возникает ревность, зависть и осуждение. Я, например, помню эпизод, который имел место в 70-е годы, когда открытых церквей было мало, когда люди в церковь ходить боялись, когда ходили только постоянные прихожане. Дело было на всенощной под обычный воскресный день. Народу было очень немного, так сказать, все свои, и мой духовный отец совершал елеопомазание. В это время в церковь зашли две девицы, совершенно из другого мира: накрашенные, нескромно одетые и т. д., и т. п. Всех, кто там присутствовал, охватили ужас, смятение и трепет. А батюшка, когда их увидел, обратился к ним: «Здравствуйте, хорошие мои! Вот и вы пришли!» – и всевозможным образом их приветил. Дай нам Бог всем так поступать, причем от самой глубины своего существа, потому что мы – люди «многоэтажные», сложные, мы можем заставить себя так поступить, и это лучше, чем если бы мы поступали противоположно; но искреннее хрис-топодобное отношение к людям, подобным младшему сыну, приобретается некоторым подвигом и некоторым духовным опытом.

Одновременно и неслучайно в церкви, начиная со всенощной Недели о блудном сыне и на всех воскресных всенощных до начала Великого поста, поется псалом 136 «На реках Вавилонских». Внешнее содержание этого псалма, его историческая канва посвящена Вавилонскому плену, трагической странице в жизни еврейского народа. Приведу его в русском синодальном переводе.

При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе (Пс. 136, 1). Вавилон, напоминаю вам, появляется в Священном Писании начиная со строительства Вавилонской башни. Этимология этого слова многозначна. С одной стороны, «Вавилон» означает «смешение», потому что там было осуществлено смешение языков, с другой – аккадское слово «Вавилон» буквально переводится как «врата Бога», а также как «запутанный узор», «случайное, постороннее». Таким образом, мы имеем все основания считать и по этимологии, и по самому, как вы сейчас увидите, содержанию этого псалма, что Вавилон – земля чужая.

Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселья: «пропойте нам из песней Сионских» (Пс. 136, 3). Внешнее содержание этих слов совершенно понятно, а по внутреннему значению… Я вас постоянно призываю понимать все то, что мы читали в Писании, в том числе исторические повествования, как своего рода рассказ о том, что происходит в душе человека. А внутреннее понимание таково: песни сионские – это молитва, земля – это сердце. Каждый из нас по своему опыту знает, как в зависимости от того, находится ли сердце в самом себе (а в самом себе – это значит нахождение в Боге) или в пленении страстьми, так и молитва: течет сама собой или, и это бывает гораздо чаще, дается с великим принуждением.

Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя (Пс. 136, 5). То есть в духовном отношении это все та же память отчего дома, которая должна у нас присутствовать, даже если мы находимся далеко от него.

Когда я имел милость Божию в 97-м году быть в святом городе Иерусалиме, он произвел на меня неизгладимое впечатление. Действительно, этот город называют «пятым Евангелием», потому что создается впечатление, что мы присутствуем глубиной сердца при событиях, которые там происходили. В момент пребывания там слова Если забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя были для меня (и вряд ли только для меня) настолько очевидными. Более того, было настолько очевидно, что эту заповедь – помнить об Иерусалиме, даже если иметь в виду именно земной Иерусалим, – так легко исполнить, потому что это ощущение невозможно забыть! Но, увы, как и все люди, которые довольно быстро оказываются на земле чужой, я никак не могу сказать, что даже по прошествии сравнительно небольшого времени удается эту заповедь вспомнить…

Если совершается иудейская свадьба по иудейскому религиозному обряду, то в эту церемонию (так было изначально и сейчас продолжается) входит такой обряд: жених бросает об пол бокал и при этом произносит слова, не связанные с любовью к будущей супруге или еще с чем-то подобным, а произносит именно: «Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука». Таким образом, святость брачных отношений и семейного дома связывается с любовью к Иерусалиму.

Последние слова этого псалма, которые при внешнем прочтении многих вводят в смущение, я по-славянски прочту, потому что это привычнее слышать: Дщи Вавилоня окаянная, блажен, иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам. Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень (Пс. 136, 8–9). Конечно, разбивать о камни детей даже самых жестоких людей – значит на зло отвечать вопиющим злодейством.

В отличие от людей ветхозаветной психологии, для которых в течение многих столетий до пришествия Господа Иисуса Христа было нормально воспринимать эти слова буквально, мы их понимаем духовно, в соответствии с тем, как нам рекомендуют святые отцы. В святоотеческом понимании «младенцы» – это помыслы, «отвлечения», которые в мгновение ока переносят нас на бесконечное расстояние от Бога в чужую землю. Эти помыслы, как об этом говорит весь святоотеческий опыт, а также и наш небольшой собственный, лучше поражать в начале, то есть в младенческом состоянии, чем дожидаться, пока через собеседование с нами, через наше соучастие они разрастутся до того, что нами овладеют и превратятся в страсть.

Третий текст из Писания, сопряженный с темой блудного сына, это апостольское послание. Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. Пища для чрева, и чрево для пищи и т. д. Разве не знаете, что тела ваши суть члены Христовы? Итак отниму ли члены у Христа, чтобы сделать их членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: «два будут одна плоть» (1 Кор. 13—16). Непосредственно эти слова апостола Павла относятся к блуду, понимаемому буквально, но, конечно, эти слова имеют и духовное значение. Потом эта тема – «блудница» – достигает своей полноты, своего апофеоза в Апокалипсисе Иоанна Богослова в образе Вавилонской блудницы, которая, по толкованию самого же пророка и евангелиста Иоанна Богослова, сидит на водах многих. Воды означают народы, блудница – греховные начала мира сего. Всякий раз, когда мы входим в общение с миром, плотью и диаволом, мы делаем противоположное тому, что нам заповедовал наставник духовной жизни XIX века свт. Игнатий Брянчанинов. Он говорил, что целью человеческого покаяния является расторгнуть общение со всеми падшими духами. Еще раз, точно так же, как в фильме «Матрица» или в недавно вышедшем романе Виктора Пелевина «Empire V», при той иллюзии, что мы питаемся этими свиными рожцами, на самом деле эта греховная стихия мира сего на нас паразитирует , и мы являемся для нее инструментами.

Покаяние является нашей заботой в дни Великого поста, и поэтому мы должны снова и снова обращаться к притче о блудном сыне, к другим текстам Священного Писания на эту тему, потому что они актуальны для жизни души каждого человека. Но также они актуальны и для церковной жизни, потому что православие – это то, что идет к Богу, а не заблуждается. Отход от путей Божиих в истории человечества становится все более явным. Недаром мы наше время называем апостасийным (от греческого слова ποστασία – отступничество), а люди, находящиеся вне Церкви, – постхристианским. Это последнее по существу состояние блудного сына (до его покаяния). Заметим, что в проекте Европейской конституции даже нет упоминания о христианских корнях европейского содружества. Много есть и других проявлений, они все у нас перед глазами. А гораздо существенней то, что у нас не так, как у первых христиан, когда зло было вовне, а внутри у христиан была святость. Наша борьба с грехом осуществляется не только на какой-то внешней территории, она осуществляется внутри наших сердец. Достоевский говорил: «Дьявол с Богом борется, и поле битвы – сердца людей». Поэтому история о блудном сыне имеет в нашей жизни много проявлений.

И возникает вопрос: а кто в результате стал лучше – возвратившийся блудный сын или оставшийся старший сын, даже если бы он не был таким завистливым? Это очень трудный вопрос и, вероятно, на него нет общего ответа. Для того чтобы пояснить свою мысль, я хочу напомнить эпизод жития одной из любимых учениц преп. Серафима Саровского, которую не так давно причислили сначала к лику местночтимых, а теперь и всероссийских святых. Это Марфа Дивеевская, скончавшаяся в очень раннем возрасте, которую перед ее кончиной отец Серафим постриг в великую схиму и потом называл «начальницей над дивеевскими сиротами в Царствии Небесном». Однажды сестра Марфы спросила ее о каком-то саровском монахе. Она и говорит: «А как выглядят монахи-то, на батюшку, что ли, похожи?» Сестра удивилась и спрашивает: «Ведь ты так часто ходишь в Саров, разве не видела, что спрашиваешь?» – «Нет, ведь я ничего не вижу и не знаю; батюшка Серафим мне приказал никогда не глядеть на них, и я так повязываю платок на глаза, чтобы только видеть у себя под ногами дорогу». Она являет собой пример человека, который достиг высших степеней святости и при этом остался совершенно неискушенным, даже во взгляде, не причастным зла. И упомянутый мной сегодня преп. Иоанн Лествичник тоже говорит: «Многие из не вкусивших сласти греха, поелику не знают зла сего, бывают свободны и от борьбы». И в первых главах Апокалипсиса Иоанна Богослова Господь через Ангела Своего обращается к настоятелю Церкви и говорит о людях, которые не знают так называемых глубин сатанинских (Откр. 2, 24). Но это, конечно, далеко не ко всем относится. И мы можем привести противоположный пример великой святой, преп. Марии Египетской, память которой мы будем совершать на пятой неделе Великого поста, а на первой седмице будем читать Великий канон Андрея Критского, в котором она тоже упоминается. Она все пути блуда прошла и достигла великих степеней святости через покаяние.

Неделя о Страшном Суде

Неделю о Страшном Суде естественно рассмотреть в комплексе с предыдущим днем, а именно с Вселенской (родительской) мясопустной субботой. Это один из тех дней, когда совершается всецерковное поминовение усопших, и неслучайно день воспоминания Страшного Суда и поминовение усопших стоят по времени рядом. Как об этом пишут святые отцы, человек помимо других деланий, которые должны в нем постоянно присутствовать, в частности трезвения и молитвы, должен иметь в виду то, что свт. Феофан, Затворник Вышенский, называет «памятью последних». Это пребывающая в глубине сердца память смерти, память Страшного Суда, память ада, память рая. То, что Церковь призывает нас эту память в себе возобновить именно в порядке подготовки к Великому посту, тоже неслучайно. Великий пост – время покаяния, в частности время исповеди, и наставники духовной жизни, когда говорят о таинстве Покаяния, выдвигают два взаимосвязанных критерия, которые являются необходимыми условиями подлинности и плодоносности покаяния. Первый критерий состоит в том, что человек должен стоять, ожидая начала своей исповеди так, словно сразу после исповеди к нему придет смерть. Такое трепетное, трезвенное отношение способствует тому, чтобы человек не просто перечислял свои грехи, а чтобы сердце человека было сокрушенно и смиренно. И параллельно – стоять так, как будто сразу после исповеди человек приходит на Страшный Суд, на котором грехи, исповеданные искренно, от всего сердца, на Страшном Суде не вспоминаются. По этой причине Церковь и установила так называемое поминовение усопших, т. е. память смерти, и память Страшного Суда совершать в дни, от которых уже недалеко до святого Великого поста.

Первый вопрос, который приходит в голову, такой: почему, когда человек умирает, он не попадает сразу же на Страшный Суд? Ведь он уже во время земной жизни сделал все хорошие и плохие дела, по которым его можно судить. Второй вопрос состоит в том, что если человек опять-таки во время своей земной жизни сделал все, что мог, хорошего и плохого, зачем тогда устраивать родительские субботы, подавать записочки о упокоении, молиться за усопших дома и т. д.? Что мы можем исправить по отношению к этим усопшим людям? Но Предание святой Церкви наставляет нас, чтобы мы обязательно молились за усопших, говорит о том, что Страшный Суд будет только тогда, когда прекратится бытие этого мира и будет иметь место всеобщее воскресение мертвых. И ответ на поставленные вопросы таков: человек будет судиться не только по делам, словам и мыслям, которые он успел осуществить во время своей земной жизни, но и по тем хорошим или плохим плодам, которые принесли другие люди, связанные с этим человеком родственными или иными узами. Самый простой пример – это дети и родители, потому что, конечно, люди во многом себя реализуют самостоятельно, но во многом они реализуют и те наставления, программы и заповеди, которые получили от родителей. Разумеется, не только от родителей, все люди влияют друг на друга самым разным образом. И это влияние бывает и худым, и благим. Поэтому, когда человек молится о ком-то, то если он молится с благодарностью к нему, не обязательно ему быть многоречивым в этой молитве, но сердце должно иметь память того благого, чем он обязан тому человеку, за которого молится. И это свидетельство любви, конечно, восходит к престолу Бога, Который есть Любовь. Если же речь идет об участи души человека, который вызывает беспокойство, то эта молитва в некотором смысле выражает готовность если не искупить, потому что не может человек своей силой искупить грехи другого человека, но проявить любовь и соучастие через просьбу о прощении. Поэтому молитва, которую один человек приносит за другого, прямо или косвенно, через много столетий после кончины их обоих вносит вклад в окончательный суд. Вот по этой взаимной связанности людей имеет место то обстоятельство, что окончательный суд будет после всеобщего воскресения мертвых.

Это относится особенно к священникам, учителям, воспитателям – тем, кто сеет семена в других людях. И то, какие плоды – благие или худые – произрастут из этих семян, скажется на окончательном суде над этими людьми. Это ответ на вопросы, почему надо молиться за усопших и почему Страшный Суд будет осуществлен только после всеобщего воскресения мертвых.

Теперь что касается самого Страшного Суда. То, что по этому поводу говорит Господь, казалось бы, настолько ясно, что никаких вопросов не вызывает. Смысл читаемого в церкви Евангелия (Мф. 25, 31—46): когда придет Сын Человеческий во славе Своей, соберутся перед Ним все народы, тогда Он отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов. И дальше будет судить положительно или отрицательно, кратко говоря, в зависимости от того, милостивы были эти люди к своим близким или нет: «Был болен и посетили Меня» или «Был болен и не посетили Меня». И когда Его спросят, соответственно, спасенные и погибшие, как же это было, когда мы Тебя никогда не видели, то Он скажет: «Поскольку вы это сделали (или не сделали) одному из малых сих», т. е. близких вам людей, «значит сделали (или не сделали) Мне». Все очень просто: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф. 5, 7).

Но опять возникает несколько вопросов у любопытных. Если все так просто, зачем вообще громада того, что связано с церковной жизнью? Зачем поститься, молиться, ходить в церковь, читать Евангелие и причащаться Святых Христовых Таин, и т. д., и т. п., когда все это не будет предметом Страшного Суда? А предметом Страшного Суда, как ясно из этой притчи, будет очень простая вещь – милостивы мы или не милостивы. Ответ на этот вопрос состоит в том, что через пост, через молитву, через таинства Святой Церкви, через все то бесконечно многое, что нам дает Церковь, человеку преподается помощь к тому, чтобы он стал милостивым. И это, собственно, является критерием подлинности или искаженности того пути, которым идет человек. Казалось бы, другой ответ на этот вопрос дает, скажем, преп. Серафим Саровский, когда он говорит, что целью или критерием христианской жизни является благодать Святого Духа. Но эти вещи неотделимы друг от друга. Если человек имеет подлинную благодать Святаго Духа, то его сердце является милостивым. Подлинное милосердие человека указывает на то, что это человек благодатный. А у человека, не живущего церковной жизнью, нет всех тех ресурсов, которые идут от Бога для того, чтобы стать милостивым в той полноте, в какой милостивы были святые, в какой Всемилостивым является Бог.

Еще одна деталь, которая может вызвать удивление, а именно, причем тут овцы и козлы? Потому что человек (хотя мы можем в припадке раздражения кого-то «козлом» назвать, разве только христианская вежливость, может, уже не позволит) в принципе не похож ни на овцу, ни на козла. И что же, это сравнение с овцами и козлами является случайным? Этого странно ожидать от Евангелия. Но странно и это сравнение, потому что если пастухов спросить, то среди всех тех, кого они пасут, более упрямых, тупых и трудных домашних животных, чем овцы, они не назовут. Я тоже в течение длительного времени принадлежал к тем людям, которые не понимали, причем тут овцы и козлы, пока в богослужениях Недели о Страшном Суде в одном из тропарей не прочел о тонкости и грубости, соответственно, овец и козлов. Тонкость, чувствительность, деликатность – это такие качества человека, которые очень часто в православном взаимном обращении, мягко говоря, не ценятся. А на самом деле это категории, которые сопряжены с категорией милостивости. И поэтому когда мы в самых разных отношениях желаем, например, показать, что мы не «интеллигентничаем» и т. д., позволяем себе грубость в любом смысле этого слова, не надо думать, что это похвально или хотя бы нейтрально по отношению к духовной жизни, потому что люди милостивые обычно бывают тонкими и деликатными, и наоборот.

Да, некоторые святые отцы, как совсем древние, так и более близкие к нам по времени, применяли к своим пасомым то, что в современной терминологии можно назвать шоковой терапией. Но мы смотрим на их поступки внешним взглядом, не понимая, что эти святые отцы были духоносны, что они делали это по благодати Святого Духа, и воспринималось это именно как действие благодати Святого Духа (это не значит, что всегда страшно легко вытерпеть, когда тебя смиряют).

И, соответственно, это приносило духовный плод. Когда сейчас очень многие, особенно неофиты и некоторые молодые батюшки, не стяжав благодати Святого Духа, не стяжав подлинной милостивости, смиряют своих пасомых, да и не только их, ничего хорошего из этого не получается. Соотношение между деликатностью и милостивостью и, соответственно, грубостью и жестокостью надо нам уяснить, чтобы не было искажений в нашей духовной жизни.

И еще одну вещь хочу сказать относительно Страшного Суда, относительно того, кто и как спасется или не спасется. Мы всегда знаем, что Господь Иисус Христос является Судьей на этом Страшном Суде, но не обращаем внимания на то, что Он же является подсудимым. Он принял на Себя нашу природу, Он пребывает в каждом из нас, Он не только во время Своей земной жизни, но от альфа до омега делает все возможное, чтобы спасти человека: Се, стою при дверех и толку (Откр. 3, 20), Он говорит о Своих убийцах: Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят (Лк. 23, 34). Он является одновременно и Тем, кто за всех грешников отвечает. Поэтому мы не должны мыслить о Страшном Суде только по образу суда земного, на котором выступают прокуроры, адвокаты, а мы как подсудимые, которые ни за что не могут ответить. На Страшном Суде самый главный – Тот, Который принял на Себя заранее весь Суд – это Господь Иисус Христос. Только в такой перспективе можем мы говорить о Страшном Суде.

Прощеное воскресенье

Хотя следующую неделю мы называем Прощеным воскресеньем, строго говоря, Прощеное воскресенье – это вечерня воскресного дня, в конце которой совершается чин прощения обид. А сам этот воскресный день вместе с его всенощной и литургией называеется Воспоминание Адамова изгнания.

В богослужении этого дня есть такой икос, принадлежащий Роману Сладкопевцу, замечательному песнописцу V века:

Седе Адам тогда и плакася, прямо сладости Рая, рукама бия лице, и глаголаше: Милостиве, помилуй мя падшаго.

Видев Адам ангела изринувша, и затворившаго божественнаго сада дверь, воздохнув вельми, и глагола: Милостиве, помилуй мя падшаго.

Споболи Раю стяжателю обнищавшему, и шумом твоих листвий умоли Содетеля, да не затворит тя: Милостиве, помилуй мя падшаго.

Раю вседобродетельный, всесвятый, всебогатый, Адама ради насажденный, и ради Евы заключенный, умоли Бога о падшем: Милостиве, помилуй мя падшаго.

Песнопение написано от лица Адама, и свидетельствует оно о том, что автор этого песнопения вошел в такую степень восприятия реальности, при которой он себя позиционирует как изгнанный из рая Адам, находящийся пред вратами Рая. Это нормальная исходная позиция для того, чтобы начать путь Великого поста, который может быть обозначен и как путь возвращения. Роман Сладкопевец не единственный святой, который обращался к Богу от лица Адама. Был такой великий русский святой, преп. Силуан Афонский, который подвизался на Святой Горе Афон; про него есть книга, составленная его духовным сыном архимандритом Софронием, которую я всем без исключения советую прочитать. Если не все части этой книги всем равно интересны и доступны, то писания самого старца Силуана (один из разделов) так духовны, так духоносны, что, как справедливо отмечает архимандрит Софроний, прямо в духе Иоанна Богослова написаны. Это, безусловно, очень утешительное чтение. В частности, там есть раздел, который называется «плач Адамов». Я весь его зачитывать не буду, а прочту лишь несколько абзацев:

«Скучал Адам на земле, и горько рыдал, и земля была ему не мила. Он тосковал о Боге и говорил:

– Скучает душа моя о Господе и слезно ищу Его. Как мне Его не искать? Когда я был с Ним, душа моя была весела и покойна, и враг не имел ко мне доступа; а теперь злой дух взял власть надо мною, и колеблет, и томит душу мою, и потому скучает душа моя о Господе даже до смерти, и рвется дух мой к Богу, и ничто на земле не веселит меня, и ничем не хочет душа моя утешиться.

– Скучаю я по Тебе, Господи, и слезно ищу Тебя. Как мне Тебя не искать? Ты дал мне познать Тебя Духом Святым, и это знание Божие влечет мою душу слезно искать Тебя.

Не мила мне пустыня. Не милы мне высокие горы, ни луга, ни леса, ни пение птиц; ничто мне не мило. Душа моя в великой печали: я оскорбил Бога. И если бы взял меня Господь снова в Рай, то и там буду скорбеть и плакать: зачем я Бога любимого оскорбил».

Сами прочитайте книгу, там несколько страниц посвящено Адамову плачу. Преподобный Силуан вошел в состояние Адама и как Адам пред вратами Рая молился Господу, плакал – это есть квинтэссенция покаяния, к которому нас призывает Церковь.

Способны ли мы на это без имитации, без подделки? Я не могу судить о каждом конкретно, но в принципе – нет. Это состояние Адамово является для нас не начальным (хотя Святая Церковь с этого предлагает начать подвиг Великого поста), а искомым. Преп. Силуан, как, наверное, и Роман Сладкопевец, восходя по степеням духовной жизни, приобрел такую целостность восприятия всей полноты человеческой природы, собранной в природе Адама, что вобрал в себя всю глубину человеческой падшести и действительно мог стоять перед Богом, как Адам. Что касается нас, то, вообще говоря, мы настолько разбросаны, рассредоточены, все наши грехи отдельными частями плавают где-то внутри нас и вне нас, и действительно стать перед Богом подобно Адаму, так, как стояли преподобные Силуан Афонский и Роман Сладкопевец, – это, в свою очередь, требует труда собирания. Поэтому позиция Адамова изгнания, с одной стороны, является началом нашего покаяния, а реально – это та цельность, которая может к нам постепенно прийти по мере того, как мы все более и более полно собираемся в нашем покаянии перед Господом.

Вторая часть богослужения предстоящего воскресенья – вечерня с чином прощения обид. Некоторые люди задают следующий вопрос: когда мы собираемся в церковь на короткую, но трогательную службу Прощеного воскресенья, то не только люди, между собой знакомые, просят друг у друга прощения, но и незнакомые могут подходить с этим друг к другу – какой в этом смысл? Мы чуть позже и на этом вопросе остановимся, но сначала более простой вопрос, относительно прощения друг другу. Св. пророк Исаия говорит: Таков ли тот пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу?

То есть это не то, что Бог избрал, хотя примерно это мы и подразумеваем под постом. Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо (Ис. 58, 5–6). Когда мы читаем эти слова и пытаемся применять их к себе, то возникает некоторое недоумение: казалось бы, речь идет о судье или тюремщике, в ведении которого находятся заключенные, и он имеет возможность их отпустить или не отпустить, разорвать или не разорвать их цепи. И вот Господь предлагает развязать. На самом деле это относится к каждому из нас. Если мы вникнем в свое сердце, не вообще , а по отношению конкретно к данному человеку, и обнаружим по отношению к нему активную ненависть, неприязнь, агрессию, злорадство и т. д., иногда и этого нет, а холод, равнодушие, высокомерие, превозношение – что угодно, кроме любви, – это повод для внутренней работы. Потому что отношение является той связкой, которой мы связаны с этим человеком, как каторжники одной цепью. И она закабаляет нашу душу и закабаляет его душу. Поэтому Господь говорит: Каким судом судите, таким будете судимы (Мф. 7,2). И это, в общем, соответствует и нашему здравому смыслу, и понятиям психологии, которая обращает наше внимание на то, что те отрицательные атрибуты, которые мы приписываем тому или иному человеку, часто являются проекцией наших собственных качеств.

Так или иначе, предварительным условием поста, началом поста, началом собственного покаяния является проведение довольно трудной работы. Трудной, потому что она относится к каждому человеку по отдельности, а не ко всем вместе: «Простите меня…» Если с каким-то человеком нет внешнего конфликта, но внутри у нас неблагое расположение – значит, нужно над этим работать: Бог смотрит на сердце. И, конечно, думать, что мы за один день, Прощеное воскресенье, всю эту огромную работу проделаем, а потом уже, освобожденные от всех худых межчеловеческих отношений, будем идти самостоятельно спасаться, – иллюзия. Первый толчок, первый импульс, конечно, дается как установка в Прощеное воскресение, но в принципе работа по конкретному осуществлению второй заповеди о любви к ближним обязательно должна продолжаться в течение поста.

Теперь о том, чтобы просить прощения у незнакомых. Независимо от того, имеем ли мы такое духовное зрение, как, например, у преп. Силуана, или, как это реально имеет место, наше духовное зрение ограниченно, такое же неблагое расположение у нас есть по отношению ко всему миру. Об этом проницательно писал Достоевский, о всеобщей вине каждого друг перед другом – подлинной, конечно, вине и подлинном покаянии, а не о самообвинении, которое как искажение психики может присутствовать у человека. Предметом нашей покаянной работы может быть не только раздражение против конкретных близких людей, но и против государственных властей, и против чего угодно другого.

Митрополит Антоний Сурожский предлагал такую последовательность осуществления покаяния. Первый этап – когда человек кается так, как это у нас принято: просто обдумывает, что он не так сказал, или сделал, или помыслил, и сожалеет об этом, и исповедует это в таинстве Покаяния – тут далеко не уйдешь. Второй этап – когда мы себя по отношению к каждому человеку представляем как бы абсолютно прозрачными, и он видит не только то, что мы ему говорим с милой улыбкой, а состояние нашего сердца по отношению к нему. Если мы посмотрим на себя таким образом, могут и слезки появиться.

И, наконец, третий уровень – когда в качестве зеркала предлежит Священное Писание. И тогда нам нужно вникать в заповеди Христовы. Вникать именно в перспективе покаяния. Они в себе содержат Царство Небесное. Вот оно приблизилось к нам, и мы должны вникать в заповеди так, чтобы наше сердце отвечало без всякого притворства: «Эта заповедь – ты ее любишь?» – «Да». Все, переходим к следующей заповеди. Есть заповеди в Евангелии, которым все наше сердце открывается с радостью и говорит: «Да, я это люблю». А ведь выполнять в новозаветном отношении с Богом можно только ту заповедь, которую любишь.

Смотрим дальше: например, заповедь – любовь к врагам. «Нет, если Господь так говорит, то, наверное, это правильно, и надо выполнять, но у меня в душе ничто не откликается». Это уже должно быть предметом исповеди, значит, в этом у нас бесчувствие, а ведь святые отцы говорили, что все заповеди надо выполнять: не так, что любим – выполнять, а что не любим – не выполнять. И выполнять именно в духе. Не так, как в Ветхом Завете – внешне исполнять какие-то правила, а всем сердцем отдаться заповеди.

И, наконец, последний вариант. Его мы тоже должны осуществлять без слепого подчинения – если Бог повелел, значит, так и есть. Допустим: Блажени есте, егда поносят вам (Мф. 5, 11).

Это третий уровень, на котором мы можем осуществлять покаяние. В связи с этим скажу про молитву Ефрема Сирина. Мы уже о ней упоминали, об одном из ее прошений. Но в ней каждое слово, если вникнуть в него, имеет очень глубокий смысл. Например, «Господи и Владыко живота моего…» мы проходим, не обращая внимания. А ведь это исповедание предания себя в руки Божии. И каждый раз, подобно тому, как в Священное Писание надо смотреть, как в зеркало, так и, прежде чем говорить эту молитву, мы можем задавать себе вопрос: «Действительно ли мы всем своим сердцем хотим устроиться так, чтобы не самим держать руку на руле, а чтобы владыкой нашей жизни был Господь?» Ответ не так уж и ясен. Более того, пока еще самость в нас не умерла, пока мы не достигли конца пути борьбы со страстями, то последнее, что уничтожается – это внутрисердечное, иногда нами самими не полностью осознанное желание самовластия. Со слов «Господи и Владыко живота моего…» мы должны начинать, но, как часто бывает в духовной жизни и вообще в жизни Церкви, это и конец, потому что когда мы полностью предаемся Богу, в какой-то степени мы приближаемся к тому, чтобы Божественная благодать заключила нас в Себе.

Далее в молитве Ефрема Сирина говорится о праздности, унынии. Об этом, действительно, наиболее уместно говорить именно в Великий Пост, потому что Церковь Святая, в том числе и воинствующая Церковь на земле, все время пребывает под таинственным промыслом Божиим. И люди на своем опыте могут убедиться в том, что духовное состояние в праздник, духовное состояние в будние дни, духовное состояние человека в пост (я сейчас говорю о человеке церковном) различаются между собой, поскольку Церковь соборна, всех нас собирает. И мы можем иногда засвидетельствовать, что пост – это, с одной стороны, время особой благодати, потому что дается нам благодать обнажения своей души и самопознания, а с другой стороны – это время трудное, потому что поддерживающая нас благодать Божия как бы умаляется, и мы остаемся наедине с самими собой. При этом входят в действие слова святителя Феофана, Затворника Вышенского: «Большинство людей подобны древесной стружке, свернутой кольцом вокруг собственной пустоты». И когда эта пустота обнажается, действительно тяжело бороться с духом праздности и уныния, синонимом которых является пустота. И тут мы должны терпеть: Претерпевший же до конца спасется (Мф. 10, 22). Может быть, в пост в этом духовном смысле терпеть приходится больше, чем в другие дни церковного года.

Значение слов «целомудрие» и «смиренномудрие» не исчерпывается тем, что противоположно всяким нечистым и блудным наваждениям. Просто эти наваждения наиболее точно представляют то, что нарушает целостность ума. А целостность ума – это понятие более широкое. Великий пост – время, когда мы, как блудный сын, возвращаемся к себе от рассеянности, которая в широком смысле слова может быть названа блудом.

Путь Великого поста

Пост – это путь, концом которого является Пасха. В этом смысле пост является образом жизненного пути человека и христианина, если он осуществляется так, как должно, а именно памятуя, что цель христианина – жизнь вечная и воскресение во Христе воскресшем.

В духовной жизни мы должны, и Великий пост нам об этом напоминает, одновременно иметь два противоположных взгляда на самих себя.

Первый взгляд – это трезвое видение себя такими, какие мы есть, и это трезвое видение должно нас приводить ко смирению. С другой стороны, как говорит апостол Петр, старайтесь делать твердым ваше звание и избрание (2 Пет. 1, 10).

В чем же наше звание и избрание? Это – не меньше того, больше чего быть не может. Как говорит свт. Афанасий Великий, Бог стал человеком для того, чтобы человек стал богом. И только если мы будем иметь этот масштаб требований, тогда у нас и покаяние будет правильным. Господь не согласен, чтобы мы мелочились. «Где уж нам… лишь бы нам вот это… дай Бог нам вот это…» – очень неправильное расположение духа, когда человек вместо того, чтобы приобретать подлинное смирение, начинает занижать требования к себе.

В молитве мы тоже должны быть очень открытыми и искренними перед Богом. Мы должны просить о том, что действительно лежит у нас на сердце, но одновременно все-таки желать, чтобы у нас на сердце были не только мелочи, не только заботы о земной жизни, и не было просьб о тех или иных духовных дарованиях или ощущениях. Ничто в конечном счете не должно быть предметом наших прошений, кроме Самого Бога. Никакие Божии дары ни на земле, ни на Небе недостаточны для того, чтобы исполнить человека таким, как его создал Бог.

Великий пост условно разделяется на две части: первая часть – это Святая Четыредесятница, а вторая часть – это Страстная неделя вместе с Вербным воскресеньем и Лазаревой субботой.

Чем эти части отличаются? Тем, что во время первой обширной части мы в основном занимаемся покаянием, обращая внимание на самих себя. Конечно, не так, чтобы это сопрягалось с эгоизмом и эгоцентризмом: «Я спасаюсь, отойдите, не мешайте мне, что вы все ко мне пристаете?» и т. д. Мы это необязательно говорим, но иногда думаем о наших ближних, которых нам Господь как ангелов посылает, чтобы выявлялись наши страсти: «Как все хорошо, а они мешают своими такими недуховными проблемами…» Тем не менее мы все-таки стараемся в Четыредесятницу приобрести через покаяние пользу своей душе.

А сама Страстная неделя – это время, когда мы должны забыть о себе и вслед за Христом идти путем, ведущим на Голгофу.

И все же надо сказать, что это, может быть, характерно именно для нас, потому что у первых христиан не было Великого поста в том смысле и той продолжительности, как сейчас или в недавнем прошлом. У первых христиан было в связи с центральным событием христианской жизни – Пасхой, два слова: Пасха страданий и Пасха Славы. Примерно это соответствует последним дням Страстной седмицы, Кресту и смерти, и Светлому Христову Воскресению. При теперешнем образе благочестия у нас Пасха – все радуются – по одну сторону, а Великий пост остается по другую сторону. Это выражается, в частности, в том, что нельзя сравнить количество людей, которые приходят в церковь на Пасху, с количеством людей, которые проводят Великий пост вообще и Страстную неделю в особенности, не отходя от Креста Христова (я имею в виду в церковном богослужении).

В первохристианские времена категории «христианин» и «святой» были синонимами, это можно обнаружить, читая послания апостола Павла, и центром бытия христиан были не духовные проблемы – как покаяться или как исправиться, – а Сам Христос, и они за Ним следовали. Для них участие в Пасхе страданий и в Пасхе Славы не были раздельны, потому что не было двух отдельных пасх, а была одна Пасха, слава которой проглядывала в апофеозе страдания и богооставленности на Кресте и которая в своем торжестве, уже по ту сторону «плотию уснув яко мертв», была неотъемлема от воспоминания о цене, заплаченной за эту победу над адом и смертью.

Сейчас богослужебная книга, которая относится к службам Великого поста, называется Постная Триодь, а та, что относится к Пасхе и тому, что за ней следует, – Цветная Триодь; так вот, раньше Цветная Триодь начиналась не с Пасхи, а с Лазаревой субботы. Этим подчеркивалось единство Страстной недели (Пасхи страданий) и Пасхи Славы.

Это касается первого различения дней Великого поста – на Четыредесятницу и Страстную неделю. Есть еще и другое различение, а именно: субботы и воскресенья Великого поста являются постными только в пищевом отношении. Устав говорит, что в будние дни Великого поста установлено воздержание от вина и елея, а в субботние и воскресные дни они допускаются в пищу. Даже в пище подчеркивается отличие суббот и воскресений Великого поста от седмичных или будничных дней.

А что касается богослужения, то в субботах и воскресеньях Великого поста ничего постного в богослужениях нет. Чисто внешне это можно обнаружить по облачениям священнослужителей – темным в будничные дни Великого поста и цветным в субботы и воскресенья. И самое главное: в будние дни Великого поста имеет место специфическая постная структура богослужений, а субботние и воскресные службы в целом такие же, как в другие периоды церковного года.

Святые отцы часто говорят, что Великий пост – это та десятина времени, которую человек отдает Богу. (По закону Моисееву десятую часть имущества верующий должен был отдавать Богу, на храм или еще на какие-либо цели.) По аналогии с этим, говорят святые отцы, Великий пост – это десятина времени, которая отдается Богу. Если мы произведем элементарные арифметические действия и вспомним, что Великий пост продолжается 49 дней, а в году 365 дней, то увидим, что так не получается. Десятина интерпретируется двумя способами: первый способ – когда речь идет только о Четыредесятнице, а второй способ – когда мы изымаем из этого счета субботы и воскресенья Великого поста, поскольку литургически они действительно устроены совершенно не постно.

Для того, чтобы уяснить, в чем принципиальное отличие между структурой богослужения будничных, или седмичных, дней Великого поста от богослужений суббот и воскресений, нам нужно обратиться к такому понятию, как суточный круг богослужений. Православное богослужение сложное. Если пользоваться метафорой, для того, чтобы уставщику или регенту понять, что он должен в данный момент исполнить, ему надо сообразовать много данных, примерно так же, как установить координаты движущегося корабля. Координат довольно много. Первая – время суточного круга: вечерня, утреня или часы; вторая – время седмичного круга, т. е. день недели; третья – время солнечного календаря, которым пользуются в Церкви, допустим, 25-е января; наконец, время лунного календаря, т. е. в каком положении мы находимся относительно Пасхи. Соответственно с этим уставщик должен понимать, как сообразовывать между собой тексты различных богослужебных книг. Вообще в Православной Церкви используется 48 богослужебных книг. Это не значит, что в каждый момент нужно смотреть в каждую из них, но две, три или четыре книги обязательно надо использовать.

Богослужения суточного круга следующие: вечерня, повечерие, полунощница, утреня, первый час, третий час, шестой час, девятый час, потом опять вечерня, повечерие, полунощница… Круг есть круг. Но если мы внимательно прочитаем Часослов (Часослов – это богослужебная книга, которая содержит неизменяемые песнопения суточного круга, т. е. те, которые используются независимо от числа или соотношения с Пасхой), то, кроме перечисленных служб, обнаружим в качестве службы еще одно дело, которое в Часослове называется «трапеза». В исконно церковном понимании трапеза – образ Тайной вечери и литургии. В Часослове указаны определенные молитвы, читающиеся на трапезе. Дело так и поставлено в монастырях.

Вообще говоря, трапез две. Как вы знаете, день не делится на восемь равных частей, по одной на каждую службу – службы группируются. Будем сейчас говорить не о всенощной, которая по идее должна длиться всю ночь, а о будничной службе, которая бывает в монастырях или больших приходах, где ежедневно совершается богослужение. И в дни вне поста службы традиционно группируются следующим образом: утреня, которая в монастырях предваряется полунощницей, первый час, потом совершается некоторый перерыв (я сейчас в основном апеллирую к монастырской жизни, где утреня или полунощница могут быть или рано утром, или, от слова «полунощница», в полночь). В следующий раз собираются в церковь, допустим, в семь часов утра и служат третий час, шестой час, затем или литургия, если она в этот день совершается, или так называемая обедница, которая ее заменяет. И после этого во время вне поста совершается первая трапеза. После этой трапезы перерыв, люди или отдыхают, или работают на послушаниях. Дальше начинается девятый час, вечерня (это бывает ранним вечером), а после этого вторая трапеза. И наконец, обычно по кельям в монастырях, бывает повечерие и т. д. В обычных приходских церквях ни повечерие, ни полунощница, как правило, не совершаются. Но суть в том, что день ритмизуется именно таким образом. Из того, что я сказал, следует, что полагается две трапезы в день. А что касается седмичных дней Великого поста, то для них структурирование другое. С утра совершается утреня, потом первый час, третий час, шестой час, девятый час (в седмичные дни Великого поста литургии не бывает, ее заменяет обедница или изобразительны), затем следует вечерня. И после этого совершается единственная трапеза. По уставу в дни вне поста пища вкушается два раза в день, а в постное время – один раз в день. А вечером уже читается повечерие. Соответственно, по-разному структурируется богослужение. Это первое отличие структуры богослужений в дни Великого поста и в остальные дни, в том числе в субботы и воскресенья Великого поста.

Теперь о литургии. Пост – это довольно сложное понятие. В него входит пищевой пост, о котором мы в первую очередь думаем, когда наступает время Великого поста. Эта сторона поста в основном всем ясна. И надо помнить (я сейчас не говорю о реальной практике, пост отличается у монахов и у мирян), что по уставу в разные дни Великого поста даже пища разная, и в субботу и воскресенье елей и вино в пищу употребляются, а по будним дням – нет. Во-вторых, человек как бы стоит на посту: это время, когда человек призывается к тому, чтобы особенно внимательно следить за своим сердцем, не пропускать чужое в свой внутренний мир. В-третьих, что, к сожалению, особенно часто предается забвению, это нераздельная связь поста и милосердия. По этому узнается, подлинный у нас пост или мнимый. В первые времена христианства экономика была иной, чем сейчас, и растительная пища стоила ощутимо дешевле, чем скоромная. Христианская община, у которой было общее имущество, на отказе от скоромной пищи экономила средства, и эти сэкономленные средства раздавались нищим. Эта акция милосердия была нераздельна с самой категорией поста. Хотя сейчас у нас другие условия жизни, в том числе другие условия церковной жизни, но забывать о том, что плод поста, плод покаяния – это милосердие, ни в коем случае нельзя. И конечно, если мы сами обнаруживаем, или другие, «недуховные» люди, которые около нас находятся, обнаруживают, что мы очень хорошо постимся, но почему-то делаемся все более и более раздражительными и злобными – тогда надо подумать, какое из зол меньше, и, может быть, смириться и пост ослабить. Иногда говорят: «Одну просфору в день кушает, а человеком закусывает». Это, конечно, крайний случай, но такие люди тоже бывают. И если мы плывем в этом направлении, то чем раньше мы остановимся, тем лучше.

Наконец, кроме всего того, о чем я вам сейчас сказал, есть литургический пост. Литургия в узком смысле слова – это основное церковное богослужение, во время которого совершается таинство Евхаристии, преложение хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы. А в буквальном смысле «литургия» – это «общее дело», и речь идет именно о всяком богослужении в широком смысле слова. В частности, литургический пост выражен в специфической структуре богослужений, не вообще великопостных, а в структуре богослужений седмичных, или будничных дней Великого поста. Еще одна деталь. Вне поста церковная неделя начинается с воскресенья, допустим, воскресенье 3-го гласа, потом идет понедельник 3-го гласа и т. д., завершается субботой 3-го гласа, а следующее воскресенье 4-го гласа: начинается новая седмица. А с первого дня Великого поста богослужебная седмица начинается с понедельника. Казалось бы, частность, но все это некоторая духовная ритмика, которая способствует благому проведению Великого поста.

И главное, литургический пост выражается в том, что в седмичные дни Великого поста не положено совершение Божественной литургии . И она, строго говоря, не совершается, то есть не совершается таинство Евхаристии – преложения хлеба и вина в Тело и Кровь Христову. Но для того, чтобы верующих не оставлять без Причастия, по средам и пятницам Великого поста совершается так называемая литургия Преждеосвященных Даров. Хотя в ее названии есть слово «литургия», она отличается от Божественной литургии, которую служат ежедневно, кроме Великого поста и еще нескольких исключительных дней. Таинство Евхаристии за этим богослужением не совершается, что подчеркивает само название: те Дары, которых причащаются верные во время Преждеосвященной литургии, были освящены не в этот день – среду или пятницу – а прежде , в предшествующее воскресенье. Таким образом, в литургии Преждеосвященных Даров не совершается таинство. Это очень важное отличие, и оно отчасти разрушает стереотип, в соответствии с которым мы литургию и причастие отождествляем между собой. Мы идем на литургию часто с единственной целью – для того, чтобы причаститься Святых Христовых Таин. В этом случае для нас нет большой разницы, когда мы причастились – в воскресенье, в среду ли, когда литургии не положено, а мы причащаемся запасными Святыми Таинами, или, как это бывает для больных, священник пришел к нам домой и причастил нас. Но на самом деле разница очень большая, потому что литургия потому и называется «общее дело», что на ней общее дело совершается. Это понимание, к сожалению, в значительной степени утрачено. Общее – это значит, что совершает литургию не священник или епископ – он только предстоит, – а совершает служение весь народ Божий, и причастие является только проявлением этого общего дела.

Неделя Торжества православия

Первое воскресенье Великого поста называется Неделей Торжества православия. Прежде всего я хотел бы рассказать, каким образом возник этот праздник. Сейчас мы слова «торжество православия» воспринимаем в самом широком смысле и в молебне этого дня благодарим Бога и молимся за всю полноту Православной Церкви. Но возник этот праздник в связи с конкретными духовно-историческими событиями, которые имели место в IX веке в Византии, в конце того периода, который в истории Церкви называется вторым периодом иконоборчества. Таким образом, Торжество православия ознаменовало конец иконоборческой ереси, окончательную победу иконопочитания. А поскольку во вселенском аспекте иконоборчество было последней ересью, то это одна из причин, но не единственная, по которой мы это событие понимаем как торжество православия в целом. Вопросы, связанные с иконопочитанием и иконоборчеством, актуальны не только для периода VIII—IX веков. После победы иконопочитания они не потеряли своей актуальности, но как и всё, связанное с догматами, имеют вечное значение.

Еще задолго до начала первого периода иконоборчества были христиане, не принимавшие почитания святых икон.

В частности, епископ Евсевий, церковный историк, живший в IV веке, современник Константина Великого, когда речь шла о том, чтобы преподнести кому-то из царского дома икону Спасителя, по свидетельству документов, восставал против этого и против икон вообще, против того, что Бог может быть описан, что Он может быть изображен красками. Высказывания иконоборческого характера существовали достаточно давно, но они имели частный характер и не приводили к конфликтам, которые затрагивали бы все церковное общество.

Так называемый первый период иконоборчества начался при императоре Льве по прозвищу Исавр, поскольку он был родом из малоазийской области Исаврии. На причинах возникновения иконоборческого движения мы сейчас останавливаться не будем, тем более, что когда речь идет об исторических событиях, то не бывает единого мнения, какие причины вызвали те или иные исторические события; обычно это совокупность причин. Так или иначе, успех или неуспех этого движения исторически зависел от того, какую позицию занимал император. Забегая вперед, можно сказать, что это типичная ситуация. Император Лев в военном и экономическом отношении сделал очень много для процветания Византии, и его авторитет способствовал успеху его иконоборческой политики. Если рассмотреть совершенно другую историческую ситуацию, это аналогично тому, как это было при Петре Первом в России: Петр, например, не жаловал монахов, считая весь институт монашества помехой к развитию государства. Таким же образом Лев Исавр преследовал всех, почитавших иконы: монастыри, духовенство, народ, особо представленный, как подчеркивается во всех исторических хрониках, женщинами. Например, когда Исавром был брошен «пробный камень», а именно один из его воинов попытался разгромить стоящее в центре Константинополя металлическое статуарное изображение распятого на Кресте Господа Иисуса Христа, он был предан толпой самосуду. Эта толпа, как говорится в хрониках, состояла по большей части из женщин и монахов. За это в свою очередь последовали репрессии со стороны императорской власти. Нам еще важно отметить, что ни разу иконоборцы не выступали против почитания изображения Креста Христова, они выступали именно против изображений иконописных. Поэтому воин, сохранив крест, не просто демонтировал оттуда изображение Господа Иисуса Христа, а символически нанес топором по лику несколько ударов. Так начался первый иконоборческий период, который проходил на всех уровнях.

В 754 г. был созван первый иконоборческий собор, в котором участвовало очень много епископов, искренне ссылавшихся на большое число текстов Ветхого Завета, начиная с заповеди Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу (Исх. 20, 4). В Ветхом Завете, конечно, легко набрать очень много цитат, которые можно интерпретировать как иконоборческие, т. е. как запрещающие изображение Бога. Ссылались в том числе и на упомянутого мною епископа Евсевия, который был арианином и святительствовал при Константине Великом. После этого при императоре Константине Копрониме иконоборчество продолжалось до периода царствования св. императрицы Ирины и патриаршества свт. Тарасия, при которых в 787 г. состоялся Седьмой Вселенский Собор. На этом последнем Вселенском Соборе иконоборчество было признано ересью и принято соборное постановление о почитании святых икон.

Но тем не менее вскоре иконоборчество возобновилось, и после короткого перерыва снова на трон взошли императоры-иконоборцы. Это очень сложная история, и нашей задачей не является вникать во все перипетии. Начался так называемый второй период иконоборчества. И завершился он уже в IX веке, в 843 г. Кстати говоря, такая историческая ситуация возникновения ереси и победы над ней была и раньше. На Первом Вселенском Соборе была осуждена ересь арианства, но вскоре после этого она распространилась заново повсеместно: императоры были арианами, все епископы, кроме нескольких, были арианами, и только на Втором Вселенском Соборе была одержана окончательная победа над арианством.

Аналогичная ситуация, хотя и на совершенно другом материале, повторилась. После того, как на Седьмом Вселенском Соборе ересь иконоборчества была преодолена, она снова возобновилась.

Последним и самым последовательным иконоборцем был император Феофил, супруга которого императрица Феодора была иконопочитательницей. Есть много преданий, которые рассказывают о том, как император застигал свою супругу и своих детей за поклонением иконам, как они оправдывались. Предание, которое содержится в Cинаксаре на службу Торжества православия, состоит в том, что император Феофил тяжко заболел, и императрица Феодора молилась о его жизни и о том, чтобы он отступил от погибельной ереси. В видении ей уже представлялось, как он истязуется немилосердно за свою ересь. Но она вымолила ему прощение, и предание говорит о том, что он уже перед своей кончиной покаялся в иконоборческой ереси, облобызал иконы и в мире предал свой дух Господу.

На этом история не кончилась. Императрица вызвала из ссылки всех тех иконопочитателей, которые были сосланы и преданы всевозможным репрессиям и мукам. Одного из них, например, звали Феодор Начертанный, потому что, по преданию, на его лице каленым железом были написаны слова, хулящие его как иконопочитателя. Все они были возвращены в Константинополь, и на первое воскресенье Великого поста того 843 г. был назначен торжественный крестный ход, на котором должны были предать анафеме императоров и патриархов-иконоборцев, в том числе, конечно, и императора Феофила. И императрица Феодора стала умолять всех иконопочитателей, чтоб они ее супруга не включали в этот список. Эта идея в восторг их не приводила, потому что они натерпелись от него существенно; но, тем не менее, она молилась, они молились, и чудо по ее молитвам совершилось: когда свиток развернули, оказалось, что Феофила среди еретиков нет. Таким образом, 11 марта 843 г. был совершен по всему Константинополю торжественный крестный ход, который собственно и получил название Торжества православия.

Теперь, коль скоро я постоянно говорю, что темой этих бесед является проникновение в тот богословский материал, который нам предоставляет Великий пост, обратимся к вопросу, какое отношение имеет догмат об иконопочитании, сама практика иконопочитания к основному содержанию Великого поста. Пока что речь шла об историческом совпадении, заключающемся в том, что событие, о котором я рассказывал, произошло на первой неделе Великого поста. Оно могло бы с таким же успехом произойти в любой день года, не имеющий никакого отношения к Великому посту. В действительности эта тема – икона – очень тесно связана с содержанием нашего духовного пути и, в частности, с темой Великого поста. Для того чтобы это понять, мы должны перевести внимание с рукотворенных икон, о которых идет речь в иконопочитании в узком смысле слова, к иконам нерукотворенным, или к нерукотворенным образам. Таким нерукотворенным образом является человек. Человек создан по образу и подобию Божию, он является образом Божиим. Из этого вытекают важные, в том числе для пути нашего покаяния, выводы, касающиеся отношения к человеку.

Во-первых, очевидно, что если человек является образом Божиим, то каждый человек предполагает уважение и почитание. Очень существенно, что необходимой составляющей иконы является надпись – имя того, кто на ней изображен. Икона без надписи – не икона. Если сейчас иконы освящают святой водой, а еще когда-то их помазывали миром, то еще раньше их вообще не освящали и не помазывали, потому что считалось, что их освящает имя. В том восприятии, которое соответствует Библии [3] , имя – это не случайный знак и не случайный символ: оно само уже является свернутой иконой. И внешним проявлением непочитания образа Божия в человеке являются те клички или прозвища, которые иногда мы употребляем, когда говорим о наших близких, например, Ванька, Сашка, Петька, Машка… Конечно, мы не на букву должны смотреть, а на дух, можно так говорить и при этом глубоко почитать человека, но вместе с тем имя тоже существенно для почитания.

Второй вопрос, на который проливает свет догмат о почитании святых икон: мы почитаем человека не потому, что общение с ним является для нас назидательным, а потому, что он является образом Божиим, и в этом отношении никакого различия между людьми нет. Если от общения с каким-нибудь ученым, или очень добрым и мудрым человеком мы можем получать благочестивое назидание, то (по крайней мере при поверхностном взгляде) от общения с человеком, страдающим, например, недугом пьянства, какое уж назидание! – это мы должны его назидать. Но при более глубоком взгляде это неверно, и всякий человек носит в себе образ Божий, на этом и основан акт почитания. Если мы будем помнить об этом, то можем получить от общения с такими людьми еще большее назидание для себя.

Недавно один наш современник сказал, сославшись на какую-то восточную мудрость, что человек проходит в жизни четыре стадии: первая – когда он учится, вторая – когда он учит, третья – когда он уходит в безмолвие или отшельничество, и четвертая – когда он абсолютно со всеми людьми общается, у всех спрашивает совета, стараясь научиться разуму. Это высокая степень – если мы исходим из того, что человек является образом Божиим, и именно так к нему относимся. Тогда нам не важно, какой это человек. Конечно, когда этот человек – наш ближний и нам с ним очень трудно, то почти невозможно от трудностей отвлечься; но это уже другой вопрос.

Богословие иконы также дает нам понимание того, что человек хоть и является иконой, иконой прекрасной и древней, но в результате и первородного греха, и, в особенности, тех страстей, которые он приобрел в своей земной жизни, эта икона нуждается в многократном очищении и тщательной реставрации. Как у Пушкина: «Художник-варвар кистью сонной картину гения чернит». Эту работу осуществляет над каждым человеком Бог.

Я хочу обратить ваше внимание, что все мы в определенных обстоятельствах можем оказываться и пасомыми, и пастырями. Поэтому образ деятельности человека и как реставрируемого, и как реставратора является очень важным и очень многому учит. Мы на первой седмице Великого поста слышали об этом, когда молились за чтением Великого канона Андрея Критского: «Погребох перваго образа доброту, Спасе, страстьми, юже яко иногда драхму взыскав обрящи», «Аз есмь, Спасе, юже погубил еси древле царскую драхму; но… взыщи и обрящи Твой образ».

«Погребох перваго образа доброту…» Это обращение к Богу как бы со стороны заляпанной иконы, которая просит у Бога очищения, так чтобы на дне воссиял тот первоначальный и прекрасный Образ, по Которому мы созданы. Об этом говорится в святом Евангелии применительно к состоянию, достигаемому в полноте Царствия Небесного: Тогда праведники воссияют как солнце в Царстве Отца их (Мф. 13, 43). Но когда мы выступаем как реставраторы, это налагает на нас очень большую ответственность. Работа реставратора – очень тонкая, чтобы не повредить первоначальный образ, очень медленно и тщательно снимают слой за слоем. И таким реставратором является в первую очередь Господь, Который бесконечно уважает безграничную свободу сотворенного Им человека и действует очень деликатно и тонко. А мы иногда забываем об этой бесконечной деликатности, в то время как о ней прямо говорится в святом Евангелии, в частности в притче о плевелах на поле.

Другую притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы?

Он же сказал им: враг человек сделал это. А рабы сказали ему: хочешь ли, мы пойдем, выберем их? Но он сказал: нет, – чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в снопы, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою (Мф. 13, 24—30).

Потом притча в Евангелии растолковывается, вы знаете это толкование. Это притча грозная. Потому что мы, и священники в том числе, часто берем на себя смелость судить, что плевелы, а что пшеница, авторитарным образом давить на человека, и результат бывает ужасен.

Смертельно заболела одна молодая девушка, она была в общем-то верующей, но нецерковной. Когда ее церковные друзья поняли, что дни девушки сочтены, они упросили, чтобы она согласилась принять священника для напутствия перед смертью. К ней пришел молодой священник, она стала очень откровенно говорить ему о том, что для нее составляло самую главную ценность жизни, а самой главной ценностью ее жизни была поэзия. И священник стал говорить, что поэзия демонична или, в лучшем случае – просто суета, чтобы она перестала об этой ерунде думать на смертном одре… В общем, больше она уже священника не звала. Такие грубые вмешательства, к сожалению, имеют место; этого надо избегать.

Мы часто поступаем таким образом не только по отношению к другому человеку, но и по отношению к самим себе. Когда мы в течение Великого поста совершаем свое покаяние, существуют, конечно, такие вещи, которые наша совесть без всяких сомнений судит как грех, и в этом случае грех есть грех. Но чаще мы должны свою душу Богу представлять такой, как она есть, предоставляя судить, что хорошо и что плохо, не себе, а Богу. Пусть Бог Сам пропалывает и Сам в таинстве Покаяния деликатно очищает ее. Потому что самые глубинные стороны нашей души – те, где добро и зло, которые разделятся только в день Страшного Суда, находятся в таком переплетенном состоянии, что лучше не нам самим их различать, а предоставить это дело Богу. Таинство исповеди так называется в том числе и потому, что Бог таинственно, невидимым для нас самих образом эту прополку, это разделение осуществляет.

Когда я служил на своем первом приходе, далеко от Москвы, квартировался у одной пожилой женщины, которая была своеобразным человеком. Она напоминала мне героиню рассказа Солженицына «Матренин двор». Такая блаженная бабушка, но по сравнению с Матреной более активная. Она очень любила вслух рассуждать. Вот, скончался сосед, и она вслух рассуждала, простит ему Господь его грехи или не простит. Она перебирала так: «Ой, какой он жадный был! Но Господь милостив, простит. Он и на жену свою руку поднимал. Господь милостив, простит. Но ведь он людям правду говорил! Вот это Господь может не простить». Так что она смотрела на вещи очень глубоко.

Неделя святителя Григория Паламы

Как вы знаете, второе воскресенье Великого поста – Неделя свт. Григория Паламы, посвящена его памяти. Святитель Григорий Палама является выразителем православного догмата о нетварных Божественных энергиях, о возможности познания Бога через причастие Его бытию в Его энергиях.

Это учение было зафиксировано на поместном Константинопольском Соборе в XIV веке, затем принято всей полнотой Церкви.

Как обычно, догматическое учение появилось не в результате отвлеченных размышлений того или иного богослова, а в результате реакции на ереси. Если время борьбы иконопочитания и иконоборчества – VIII—IX век, то паламитские споры относятся к XIV веку, и если иконопочитателям противостояли иконоборцы, то тем, кто вслед за свт. Григорием Паламой исповедовал возможность познания Бога в Его энергиях, противостояли люди, в некотором смысле очень похожие на иконоборцев. Они аргументировали свою противоположную позицию тем, что Бог не может быть познаваем (это один из их аргументов; у них было много аргументов, некоторые даже противоречили друг другу).

Социально-психологический фон тоже был подобен тому, что имело место в период иконоборческих споров. Последователями свт. Григория Паламы были монахи – безмолвники. Их духовный опыт говорил о том, что человек через очищение от страстей может достичь богозрения, богообщения. Святитель Григорий Палама выразил это в богословских терминах в учении о нетварных Божественных энергиях, суть которого состоит в том, что Бог, Который для тварного существа непостижим и недоступен в Своей Сущности, может быть в живом опыте богообщения познан через Божественные энергии.

Время, о котором идет речь, XIII—XIV вв., – это начало эпохи Возрождения в Западной Европе. После периода схоластики, которая была посвящена отвлеченным вопросам, обратились к человеку, но не на основе молитвенного делания, а на основе возобновления античных, дохристианских традиций. И среди противников Григория Паламы были представители интеллектуальной элиты общества, деятели так называемого византийского возрождения. Это не были, как иногда упрощенно считают, «агенты влияния католиков». Они были православными, кто-то из них в свое время перешел из католичества в православие, и по-своему они даже защищали чистоту православия по отношению к католичеству, но по своей ментальности это были люди начинающейся эпохи Возрождения.

Аргументы противников Григория Паламы отчасти были подобны аргументам еп. Евсевия, восходящим через Оригена к Платону и неоплатонической традиции, в которой единственное, что могло быть сказано о Боге, – что Он непознаваем и неописуем. Еще одним проявлением этих споров было разное отношение к природе Фаворского света. Противники св. Григория утверждали, что этот свет – лишь необычное природное явление, в то время как он сам говорил, что это нетварный Божественный свет, и если апостолы могли видеть Господа в свете Преображения на горе Фавор, то это зрение доступно человеку на пути его духовного подвига.

Здесь уместно вспомнить евангельское чтение предшествующей недели Торжества православия, которое завершается обетованием Господа Иисуса Христа: Отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих, восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому (Ин. 1, 51). Это обетование истинно, и тайнозрители православные доходили до этих мер созерцания, будучи еще на земле. Апостол Павел говорит (о себе как о постороннем человеке) в Послании к коринфянам: Знаю человека во Христе, который… (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба… и слышал неизреченные слова (2 Кор. 12, 2–4).

Одна из причин, почему мы исповедуем православие как истину, состоит в том, что только в православии дано это зрение. И если одному человеку оно дается в результате великих подвигов, поста, молитвы, уединенного пустынножительства, как это было у святых преподобных, то Церкви в целом оно дается проще, не с такими усилиями, а даром.

В аскетической литературе часто можно прочитать о двух аспектах пути человека-подвижника к Богу. Первый из них – деятельность, а второй – созерцание. Сначала человеку дается деятельная жизнь, а потом, когда он путем деятельной жизни очистит свое сердце от страстей, то, по заповеди блаженства блаженны чистые сердцем, потому что они Бога узрят (Мф. 5, 8), это чистое сердце видит Бога, и человек восходит на степень созерцания. У преп. Серафима Саровского в поучениях, и у многих других святых отцов, и современных, и древних, мы можем обнаружить это различение двух степеней. Мы часто это понимаем неправильно: человек трудится, трудится, а потом, в награду за его труды или в результате его трудов, ему трудиться больше нет необходимости, потому что он труд над своим сердцем уже совершил, и он входит в некий покой, отдых, в постоянное созерцание тайн Царства Небесного.

Для того чтобы обнаружить неправильность такого понимания созерцания, давайте вспомним житие того, на ком впервые исполнились обетования Спасителя «Отселе узрите небо отверсто». Это был первомученик архидиакон Стефан. Стефан же , – как сказано в 7-й главе Деяний свв. апостолов, – будучи исполнен Духа Святаго, воззрев на небо, увидел славу Божию и Иисуса, стоящего одесную Бога, и сказал: вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога (Деян. 7, 55—56). Именно об этом свидетельствовано в Евангелии от Иоанна, которое было написано через десятилетия после мученичества Стефана и никакого внешнего воздействия не могло на него оказать. Таким образом, мы видим неразрывную связь между тайнозрением и мученичеством.

В греческом языке слова «мученик» и «свидетель», т. е. тот, кто видел , а применительно к тому, о чем мы говорили, – тот, кто видел Царство, – это одно и то же слово μάρτυς. И во всем опыте православного Предания созерцание не есть состояние, подобное наркотическому опьянению. Оно неотделимо от мученичества и креста. Подвиг преподобных, которых не предавали насильственной смерти, в церковной традиции называется «бескровным мученичеством». Распять плотского человека со страстями и похотями (Гал. 5, 24) призывает нас всех апостол Павел, особенно в дни Великого поста, в дни покаяния. Поэтому важно понимать, что тот дар, который дается Святой Православной Церковью, неразрывно связан с мученической кровью, в первую очередь с Кровью Христовой и с кровью всех тех, которые пошли этим же путем Голгофы.

Среди множества новомучеников и новомучениц Российских есть два священника, Александр и Феодор Вышегородские, которые были убиты 1 ноября 1918 г., в праздник свв. Космы и Дамиана, рядом с тем храмом, где я настоятельствую, недалеко от города Вереи Нарофоминского района.

У нас эти святые особенно почитаются, хотя они прославлены сравнительно недавно, в 2000 году. Люди им молятся, получают просимое по их молитвам. Частицы их мощей находятся в нашем храме. Сын отца Александра скончался лет пять тому назад, в возрасте за 90 лет. Он был одним из тех, кто еще помнил и рассказывал о событиях, связанных с обстоятельствами их кончины. В частности, когда на девятый день матушка с детьми пошла на могилу (дети бежали впереди, а матушка шла сзади), дети, подойдя к месту убиения, увидели на воздухе Небесную Божественную литургию, в которой служили их отец и отец Феодор, и закричали маме: «Мама, смотри! Папа с отцом Феодором служат!» Это пример того, как видение небесного сопряжено с мученической кровью.

Какое отношение имеют эти духовные вершины к теме покаяния Великим постом? Начиная подвизаться, мы все время должны иметь в виду цель – очистить себя таким образом, чтобы для нас то, что проповедует святитель Григорий Палама, было не просто словами, вызывающими удивление, а реальностью нашего опыта. Святитель Григорий Палама, которого Церковь называет учителем безмолвия, показывает в своем богословии путь, концом которого является причастие нетварному Свету. Это путь сердечного безмолвия, когда сердце находится в покое. Когда море спокойно, то солнечный свет может просветить его до дна, и все абсолютно прозрачно и тихо, и каждое движение заметно. Когда море волнуется, то все темно и все в смущении и в смятении. Сердечное безмолвие (по-гречески συχία) – то, чего мы должны как православные христиане хотя бы желать. Потому что где нет внутреннего молчания, там нет и такой чистоты сердца, которая была бы прозрачна для сочетания с Богом. Здесь мы уже постепенно сходим с духовных вершин к тому, что составляет нашу практику. Для достижения внутреннего молчания необходимым условием является молчание внешнее, потому что если (я в основном к женщинам обращаюсь) все время идет молва, почти невозможно сохранить внутреннее молчание.

Одна молодая женщина, тяготеющая к уединенной жизни, ко мне подошла и попросила благословение на то, чтобы держать во рту камешек, чтобы не говорить. Она где-то прочла, что кто-то так делал. А другой вариант: «Благословите говорить не больше десяти слов». Это, конечно, немного наивно, потому что это невозможно выдержать, а когда человек не выдерживает того, на что он берет благословение, это гораздо хуже, чем если бы он вообще ничего не обещал. Это наивно также и потому, что есть все же различие между внутренним и внешним молчанием. Да, человек может на некоторое время сжать уста, но если у него внутри все кипит и волнуется, то это имеет малое отношение к тому безмолвию, учителем которого является святитель Григорий Палама. А если человек говорит, движимый Духом Святым, на пользу слушающих, то его слово, идущее по Духу, по воле Божией, хотя и нарушает безмолвие внешнее, но внутреннее безмолвие может не нарушать. Поэтому, конечно, мы должны стремиться к Богу, а для этого к внутренней тишине, к внутреннему миру, а уж как с этим сообразуется внешняя тишина, зависит от множества разных обстоятельств, и механической связи тут нет.

Крестопоклонная неделя

Мой духовный отец часто задавал вопрос: почему на Голгофе Христос сначала Сам нес Свой Крест, а потом дали понести Симону Киринеянину? И сам же отвечал: Господь явил Собой образец крестоношения, а потом предлагает людям последовать Его примеру и нести свой крест. И мы, продолжая линию великопостного обсуждения проблем нашей духовной жизни, сегодня будем говорить преимущественно о проблеме нашего крестоношения.

Прежде всего о Крестопоклонной неделе и Крестопоклонной седмице. Древние святые отцы приводили такой образ. Они уподобляли Великий пост пути (а для многих из них это реально означало путь по пустыне). И, как в любом трудном путешествии нормально в середине сделать привал и отдохнуть под сенью дерева, таким же образом Церковь предлагает на пути Великого поста остановиться, передохнуть, успокоиться под сенью Креста. Это предложение может показаться диким и странным. Какой же отдых может быть связан с Крестом?! Крест – средоточие страдания и никак не может ассоциироваться с отдыхом. И вместе с тем в этом символе, предлагаемом святыми отцами в толкованиях на Крестопоклонную седмицу, очень много глубины.

Для того, чтобы нам к этой глубине прикоснуться, обратимся к тому евангельскому чтению, которое мы слышали за воскресной Божественной литургией. Это Евангелие от Марка. Господь говорит: Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф, 16—24). И дальше слова, которые тоже, если их воспринимать непосредственно, могут показаться странными, или, как говорится в другом месте Евангелия, жестоко слово сие (Ин. 6, 60): Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее (Мф. 16—25). Завершается это евангельское чтение такими словами Господа: Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе (Мк. 9, 1). Эти слова можно понимать по-разному; возможно, что некоторые их поняли ошибочно, т. е. таким образом, что они доживут до конца земного бытия. Действительно, это была обстановка ожидания скорого Второго пришествия Господа. Возможно также, что апостолы Петр, Иаков и Иоанн, которые сразу после этих слов были взяты Господом на гору Преображения и узрели преобразившегося Господа, вспомнили эти слова, когда увидели явление Божественного бытия Богочеловека Иисуса Христа. Это все так. Но есть правда в том, что если исполнить первую часть того, что Господь сказал, «взять крест свой, отречься от себя» и, далее, «погубить душу свою ради Господа и Евангелия», – плодом этого будет Царствие Божие, пришедшее в силе до физической смерти.

Что значит отречься от себя? Ведь не сказал же Господь: «Отрекись от своих грехов» или «Отрекись от своих страстей», а сказал: «Отрекись от себя». Когда совершается священнодействие пострижения в великую схиму, в этом чине тот, кто постригается, произносит обет отречения от злого и доброго. Что это значит, отречение от доброго? Это означает выход человека за пределы не только тех сторон себя, которые ему самому кажутся отрицательными, а за пределы всего того, что составляет естественное имение его души, того, что ему присуще по воспитанию, по наследственности. Иначе человек не может войти в Божественную жизнь во Христе. Например, фарисеи не просто прилежали к естественному доброму, они стремились во всей точности исполнить Божий закон. При этом само слово «фарисей» означает «отделившийся». Как свидетельствует молитва фарисея из Притчи о мытаре и фарисее, они не только не отрекались от этого добра в себе, от этой праведности своей, но держались за нее и выставляли перед Богом и людьми как их благое отличие, т. е. отделение ото всех. И путь крестный, путь Христов радикально отличается от пути фарисейского именно тем, что Сам Господь по Своему человечеству ни за что не держался и не был ни к чему привязан, и к подобию Себе в этом отношении призывает и человека.

Каким именно образом отрекаться от себя, каковы пути самоотречения для человека? Не нужно выдумывать, так как это достаточно ясно, как относиться к событиям, приносящим скорби, происходящим не по воле человека. Путь, который предлагает Церковь, состоит в том, чтобы воспринимать все эти неприятные, прискорбные, мучительные события самого разного рода как возможность или как дар, который дает Господь, чтобы человек имел возможность, воспользовавшись этой ситуацией, сделать еще один шаг на пути отречения, освобождения от своей воли.

Другая сторона самоотречения – очень существенная для церковной жизни, для нашей жизни категория послушания, или отсечения своей воли. До этого я говорил об отречении от своей воли в пользу воли Божией через готовность воспринимать все, идущее против нас, как проявление воли Божией, и смирять свою волю перед волей Божией. Второй способ – это отсечение своей воли через послушание человеку: духовному наставнику, или еще каким-либо образом.

Немного отвлечемся и поговорим о реальности послушания, потому что в современной действительности по этому вопросу есть много искажений. Прежде всего, образцом послушания, подвигоположником послушания является Сам Господь, про Которого апостол Павел говорит, что Он был послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп. 2, 8), Который Сам говорил про Себя: Не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца (Ин. 5, 30). Поэтому образцом послушания является послушание Сына Божия Отцу. А послушание как конкретный институт, в котором послушание воле Божией осуществляется через послушание человеку, возникло вскоре после появления монашества. Сначала, по самому смыслу этого слова («монах» значит «один»), монашеское житие было отдельное и люди спасались в безмолвии, а потом так сложилось, что монахи стали жить вместе, в скиту или в общежительном монастыре, и тогда категория послушания игумену или духовному отцу стала очень существенной. В первые времена монашества, когда особая благодать Божия изливалась на монашескую жизнь, люди, осуществлявшие духовное руководство, имели в себе особый дар Святаго Духа или, по-гречески, харизму, Духом Святым знать волю Божию о том человеке, который был у них на послушании. И тогда послушничество, как об этом свидетельствуют святоотеческие произведения, было самым прямым и безболезненным путем к святости.

Потом времена духовно изменялись к худшему, но все равно послушание не сошло со сцены. Как говорит святитель Феофан, Затворник Вышенский, хотя тот, кого мы слушаемся, может быть человеком грешным и страстным, но когда мы выясняем у него волю Божию, он, если вообще имеет пристрастность, то, как правило, не по отношению к тому вопросу, который сейчас занимает нашу душу, просто потому, что он там не находится. Уже одно это делает такой образ выяснения воли Божией, освобождения от своей воли небезнадежным. Он может принести благие плоды, если у вопрошающего и вопрошаемого одна и та же установка – общее слышание воли Божией.

Второе, что необходимо для того, чтобы послушание было благом для человека в духовном плане, в плане самоотречения, – чтобы человек имел готовность отречься от своей воли в том или другом вопросе (я сейчас говорю о послушании, допустим, в плане выбора во внешней жизни). Только тогда то слово, что ему скажут, может быть ему на пользу. Об этом пишет в поучении пятом древний аскетический писатель авва Дорофей: «Поистине, если кто направит сердце свое по воле Божией, то Бог просветит и малое дитя сказать ему волю Свою. Если же кто не хочет искренно творить волю Божию, то хотя он и к пророку пойдет, и пророку положит Бог на сердце отвечать ему сообразно с его развращенным сердцем, как говорит Писание: и пророк аще прельстится, и речет слово, Аз Господь прельстих пророка того (Иез. 14, 9) ».

Но, к сожалению, не только в наше время, но и в XIX веке, и раньше, отношения послушания стали очень сильно искажаться. Суть этих искажений состоит в двойном грехе: того, кто слушается, и того, кого слушаются. Со стороны того, кто слушается – это забвение того, что мы во Христе – дети Божии; забвение того, что, как говорил преп. Серафим Саровский, целью христианской жизни является стяжание Святого Духа; что мы призваны к тому, чтобы жить в Духе; что, как говорит апостол Павел, где Дух Господень, там свобода (2 Кор. 3, 17). Дух Господень восстанавливает в нас утраченную грехопадением свободу детей Божиих.

На вопрос: «Что лучше, рабство или свобода?» – мы без особых раздумий ответим: «Конечно, свобода лучше».

На самом деле свобода действительно лучше, потому что только свободными мы общаемся со свободным Богом. Но свобода – труднее, потому что свобода в том числе предполагает ответственность за свой свободный выбор. И человеку в его поврежденном грехопадением состоянии свойственно отказываться , фактически отказываться от этого трудного дара свободы и надеяться на то, что автоматическое послушание духовному наставнику автоматически его выведет к Богу.

И со стороны того, кто устанавливает такое неправильное послушание, это будет ошибкой, ибо послушание истинное – то, которое освобождает человека от плена своей воли. Когда же человек идет вслепую и во всем слушается механически или автоматически, он часто исходит из ложной установки отказа от своей свободы и своей ответственности. [4]

Что же касается того, кого слушаются, – несколько лет назад, в конце 90-х годов, было даже постановление Синода о лжедуховничестве, лжестарчестве, младостарчестве, настолько эта болезнь проникла в церковную действительность. Когда человек, часто молодой , лишь потому, что он рукоположен во священники, думает, что это дает ему благодать вести к Богу других людей, фактически он часто исполняет не волю Божию о данном человеке, а импульсы своего сердца, не освобожденного от страстей. И чем более человек самоуверен в этом отношении, тем страшнее. Мы имеем чудовищные примеры, когда, допустим, к молодому священнику приходят две молодые пары и просят благословения на брак (это действительный случай), а он, такой «великий духоносец», говорит: «Нет, вот вы поменяйтесь». Результат – искалеченные жизни, семьи, то есть трудно преувеличить последствия такого лжестарчества и лжеруководства.

Потому я так отвлекся, что это реальность; дополнительная реальность состоит в том, что, к сожалению, имеется такое лжедуховничество и лже-старчество, когда руководитель не ведет людей к Богу, а ведет к самому себе или даже к каким-то предрассудкам, ценностям и мнениям, которые сложились в этом коллективе, и тогда община фактически превращается в секту. Это настолько страшная болезнь, что нельзя было в какой-то степени на нее не отвлечься.

Вернемся к тому, с чего мы начали. Хотя речь идет вроде бы о трудных и болезненных вещах, которые мы связываем со словом «крест» (то, что я пытался рассказать, – это вещи, которые относятся к подвигу, а не свойственны человеку по его естеству), почему же все-таки святые отцы уподобляют это древо крестное древу в пустыне, под сенью которого можно отдохнуть?

Человек очень обременен, и не только бременем грехов, но и всем своим душевным имением, т. е. определенными представлениями и ценностями, которые ему даны по воспитанию, по влиянию совне, по наследственности, по тому миру, в который он вовлечен, и ему надо тратить много сил, чтобы эти ценности защищать, поддерживать и хранить.

И ему – а на самом деле мы пока еще все такие – приходится тяжело. Когда же человек достигает свободы от самого себя, к нему применимы слова Господа, которые Он говорит в Евангелии от Матфея: Все предано Мне Отцем Моим, – и далее, – возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11, 27. 29).

Когда человек думает о том, что от всего отречется, он воспринимает это как некое страдание и муку, а когда достигает отречения, в недрах того, что совне воспринимается как страдание, мука, позор, ужас, бесчестие и поношение – все то, что связывается с крестом, – внутри этого обретаются легкость и свобода. И поэтому мы сейчас на время оставим человека на его духовном пути и обратимся к Кресту Христову. В православном понимании Крест имеет двойственное значение. Это, с одной стороны, беспредельная концентрация страданий, позора, скорби, ужаса, боли и завершающей смерти, а с другой – через Крест уже просвечивает тайна свободы, тайна жизни вечной, тайна будущего века. Именно так мы можем понимать завершающие слова евангельского чтения: Не узрят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе (Мк. 9, 1). Если кому будет такая милость Божия, что на своем жизненном пути он встретит человека с сиянием славы Божией на лице, то это и есть человек, который отрекся от себя, взошел на Крест и стяжал свободу и жизнь вечную.

Но этим не исчерпывается глубина святоотеческого символа уподобления Креста дереву, под которым можно отдохнуть. Все святоотеческое предание пронизано противопоставлением древа познания добра и зла, от которого вкусили прародители и отпали Божественной жизни и ввели в мир грех и смерть, древу Крестному. Первозданному человеку не были присущи такие категории человеческой жизни, присущие нам, как меняющие друг друга наслаждение и страдание. Через грехопадение в жизнь человека внесена эта смена наслаждения и страдания. Сам Господь прообразует эту чреду наслаждений и страданий, говоря о жене: К мужу твоему влечение твое (Быт. 3, 16), – о наслаждении в брачной жизни, в зачатии, а вслед за тем говорит о родах в муках; то же самое – наслаждение от пищи, и – в поте лица твоего будешь есть хлеб (Быт. 3, 19). Писание, да и весь опыт нашей жизни говорит о том, что жизнь есть чреда наслаждений и страданий, страданий как результата наслаждений.

В других религиях есть иные решения этой проблемы. Тут уместно вспомнить о Будде, который тоже встал перед проблемой страдания и понял, что этот круг наслаждений и страданий является тем, что держит человека в плену. Но он по-своему решил эту проблему, а именно через отречение и признание иллюзорности вообще всех тех циклов, которые составляют жизнь. По Будде, жизнь – это иллюзия, и тогда только человек обретает свободу, когда выходит за пределы этих иллюзий. А путь Божий, путь Божественного Откровения, путь Богочеловека Иисуса Христа – это не путь совлечения, а путь Искупления. Крест противоположен вхождению в этот круг греховных наслаждений и страданий, так как вся полнота страдания и, соответственно, наслаждения преодолена Господом на Кресте. А христиане призваны к тому, чтобы уподобиться Господу и это делать своей жизнью.

Об этом слово апостола Павла распять плоть со страстьми и похотьми (Гал. 5, 24). Слово «плоть» надо понимать правильно, потому что борьба против плоти – совсем не то же самое, что борьба против тела. В отличие от других традиций, например, гностицизма или античной философии платоновского типа, в которых тело – это что-то второстепенное или дурное, христианское Предание, Священное Писание Ветхого и Нового Завета рассматривает человека в совокупности души и тела, исповедует всеобщее воскресение в теле, и тело является таким же участником Божественной жизни, как и душа.

И Христос воплотился, принял тело человеческое. А под плотью, с которой надо бороться, понимается падшее психофизическое существо человека. И как мы слышали в Великом каноне Андрея Критского, « яко брата же моего, тело убих».

То есть грех человека состоит не в том, что он щадит свое тело, а в том, что он отравляет свое тело, как и душу, работой страстям: наслаждению и страданию; что он тело губит, как и душу.

Естественно, возникает тема воздержания. Потому что если грехопадение связано с невоздержанием, то Крест – это предельное отречение от какого бы то ни было потребления. И символом, или проявлением этого, является пищевой пост, который показывает нашу готовность к воздержанию; но, конечно, воздержание не исчерпывается пищевым постом. Общество мира сего, членами которого мы являемся, сейчас называют обществом потребления. Речь идет, как вы понимаете, не только о материальном, но и о душевном потреблении. Сейчас как никогда верны слова псалма: Человек суете уподобися (Пс. 143, 4). Суета в первоначальном смысле слова – это прах, сор, и это тот информационный сор, без которого не живет душа современного человека. Мы постоянно потребляем информацию мира сего: душа живет в новостях и информационных потоках. И, конечно, не меньшее значение, чем пищевому воздержанию, следует придавать воздержанию информационному, если не на весь Великий пост, то хотя бы на какие-то его периоды, на первую седмицу, например. Это тоже путь, который совне является тяготным, потому что современный человек так привык к информационному потреблению, что с трудом от него отходит. А на внутреннем уровне, когда это уже достигнуто, – свобода.

Я хочу привести такой пример. В советское время, в 70-е годы, в Троице-Сергиевой лавре были два монаха, которые уже давно жили в этом монастыре и у которых было горячее желание сердца попасть на Святую Гору Афон. Это и сейчас по внешним причинам весьма трудно – там большое количество самых разных очень жестких ограничений. А в советский период, как можно понять, это было еще более трудно. Но их упорство и настойчивость в конце концов препобедили эти препятствия, и они попали туда, куда хотели. Прошло очень немного времени, и они попросились назад, причем весьма категорично. Когда они вернулись, на них были даже некоторые прещения церковные наложены – так сказать, за их непослушание. А это были не люди мира сего, а люди, испытавшие себя в монашеской жизни много лет; собственно, потому их и послали, что они уже были испытаны. Почему же они не выдержали? Конечно, это их тайна, поэтому можно только гипотетически об этом говорить, но я думаю, они не выдержали именно того, что в современной терминологии можно назвать информационным вакуумом. Когда человек находится в привычном контексте русской культуры, в обстановке русской природы, русского быта, привычного общения с братией, он не замечает, что этим живет, а когда он всего этого лишается, то оказывается в невыносимом вакууме. Получается, что он до этого жил не Богом, не Духом Святым, а душевными ценностями.

И сейчас некоторые люди про себя говорят: «Я в такой нахожусь суете, я из-за этой суеты не могу того и этого, попасть бы мне в обстановку безмолвия и пустынничества, одинокой жизни». И если такое желание осуществляется… Конечно, судьбы неповторимы, бывает, что даже и в наше время Господь призывает на этот путь, и тогда Господь и благословляет на этом пути. По-разному бывает. Но часто последовательность бывает такой: первое время человек блаженствует, духовно блаженствует, он в неразвлеченной молитве предстает пред Господом Богом, мало ест, мало спит, и на сердце его мир и благодать. Потом наступает период, когда человеку делается страшно, ему слышатся разные звуки, разные шорохи, ему кажется, что на место, где он находится, сейчас нападут. Иными словами, в действие вступают падшие духи. А бывает (и по сравнению с этим предыдущее – такая мелочь, что к ней хочется возвратиться), что нет вообще никого и ничего – ни сатаны, ни бесов – никого нет. Это – страшнее всего; и поэтому не всех Господь посылает на эту дорогу. Преп. Серафим Саровский, например, если возвратиться к образу Горы Афон, никого не благословлял туда. Но были люди – преп. Силуан Афонский, например, – которые на Горе Афон спасались и достигли святости.

Далее. Неслучайно, что слова «крест» и «крещение» в русском языке однокоренные. В мученический период бытия Церкви существовало такое понятие, как «крещение кровью». Сакраментальное крещение, или, проще говоря, таинство Крещения, через которое человек входит в Церковь, преподается даром. Человек в момент таинства Крещения получает и благодать Святого Духа, и помазание Духом Святым в миропомазании безо всяких страданий. До того могут быть, если человек взрослый, трудные искушения, но само таинство дается без подвига, даром. В первохристианские мученические времена, когда был долгий период оглашения, если человек до совершения над ним таинства Крещения подвергался аресту и мучениям и в муках кровавых отходил ко Господу, то в церковной традиции говорилось, что он крещен кровью. Это отождествлялось с таинством Крещения. А во времена, подобные нашему, которые при взгляде совне являются мирными, есть повод святым отцам (наиболее последовательно эту мысль развивает преп. Симеон Новый Богослов) говорить о двух крещениях. Первое крещение – это таинство Крещения, которое дается человеку как начало. Но только тогда, когда человек уже прошел путь самоотречения и «распял плоть со страстьми и похотьми», он одновременно и восходит на это самораспятие, и получает уже неотъемлемую благодать Святого Духа.

И последнее из того, что я хотел сказать. В Евангелии мы слышим о самоотречении не только в контексте распятия своей «плоти со страстьми и похотьми», а слышим о кресте и в таком контексте: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13). Что это означает? Многое, но я хочу сказать только об одной вещи, которая сейчас, как и в первые времена христианства, выходит на первый план.

Сначала о Кресте Христовом. Это великая тайна, в которой очень много измерений. Об одном из них говорит в своих посланиях апостол Павел: Христос на Кресте убил вражду (см. Еф. 2, 16) и нет ни еллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос (Кол. 3, 18). Это сопрягается с одной из заповедей блаженства: Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими (Мф. 5, 9).

Выполнение всякой заповеди сопряжено с самоотречением: например, «блаженны нищие духом» – мы говорили, что человек совлекается всего того, что присуще по естеству его душе. Мы живем в миру и призваны свидетельствовать ему Евангелие Царствия. Мы живем не в XIX веке или раньше, когда общество и государство себя позиционировали как христианские, а во время, которое в некотором смысле похоже на время земной жизни Христа Спасителя и первый мученическо-апостольский период бытия Церкви. И мы должны одновременно и себя самих очищать от греха и нести свой крест, и должны быть готовы уподобиться апостолу Павлу, который говорит: Для меня мир распят, и я для мира (Гал. 6, 14). Это положение свидетельства в мире, когда человек во Христе на том участке, который ему дан, берет на себя бремена мира, и в первую очередь бремя конфликта, пусть даже конфликта между его близкими. Это невозможно, если сам человек не встанет духовно в позицию распятого, иначе он будет тяготеть либо к одной, либо к другой стороне, либо вообще находиться вне области примирения.

Неделя преподобного Иоанна Лествичника

Мы уже говорили о том, что Великий пост четко делится на две части: Святую Четыредесятницу и Страстную неделю, вместе с Лазаревой субботой и Вербным воскресеньем. В первый период нам предлагается заниматься собой, своим спасением, своим покаянием, а во второй период мы, в общем-то, должны о себе забыть и идти вслед за Христом. Тем не менее разделить эти два периода, противопоставить их друг другу тоже нельзя. Потому что тайна Спасения, тайна Искупления осуществляется не только Самим Богочеловеком Господом Иисусом Христом, но она должна осуществляться и через нас. Так, например, в прошлой беседе мы вспоминали выражение апостола Павла, которое он относил к нашему подвигу, «распять плоть со страстьми и похотьми». То есть и тогда, когда мы, так скажем, заботимся о себе, мы не можем не обращаться ко Христу Богу и Его Голгофе, в самых разных отношениях. И обратно, когда мы обращаемся к спасительным страданиям Господа, мы не можем при этом совлечься той благодарности, которая дана в самом нашем опыте, за то, что плодом Голгофы Христовой является наше освобождение от грехов. Поэтому в целом и в частностях эти две темы переплетены между собой.

Четвертая неделя Великого поста – Неделя преп. Иоанна Лествичника, игумена Синайского. Он называется Лествичником, потому что написал книгу «Лествица, возводящая к небесам». В обычной педагогике наставников благочестия, в частности святителя Феофана Затворника и святителя Игнатия Брянчанинова, эта святоотеческая книга является, может быть, не самой первой из тех, которые нам, новоночальным и даже до-новоначальным людям, стоит читать; первой считается книга «Поучения аввы Дорофея». Но большая часть этой книги посвящена не каким-то состояниям, характерным для очень высоких мер духовной жизни, а относится к жизни монахов в общежительном монастыре и к нам, живущим в миру. Поэтому так или иначе, может быть, не по букве, но по духу очень многие позиции этой книги для нас являются назидательными и полезными. Первые главы, или первые ступени, этой лествицы называются «Об отречении от мира», «Об отложении попечения» и «О странничестве». Они, как и вся книга Иоанна Лествичника, предназначены непосредственно для общежительных монахов, а некоторые из ее последних глав и для монахов-безмолвников, но они же применимы и к нам, живущим в миру, потому что можно, телом не выходя из мира, внутренне разделять слова апостола и евангелиста Иоанна Богослова: Мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19); Не любите мира, ни того, что в мире (1 Ин. 2, 15). То же самое относится и к отложению попечений. Это не значит, что раз отложил попечение, значит уже в святости находишься. Это труд, это подвиг, но он имеет смысл и для нас, живущих в миру, потому что, когда человек во Имя Господа, во имя служения ближним осуществляет свою работу или еще какую-нибудь деятельность в мире и при этом все сердце свое отдает Богу, это не попечение, а нормальное послушание. Когда же ко всему тому, что происходит с человеком в этом мире, внутреннее сердечное отношение пристрастно, тогда это значит, что сердце наше печется о земном.

Свт. Игнатий Брянчанинов пишет в своем «Завещании монашествующим», что целью монашеской жизни является выполнение евангельских заповедей, а не каких-то особо монашеских заповедей. Просто в монастыре есть определенные условия для более удобного достижения этой цели. Но евангельские заповеди даны Богом для всех христиан, поэтому мы обязаны их выполнять, хотя в определенном отношении нам это труднее, а в определенном, может быть, и легче. И пользоваться назиданиями для выполнения этих заповедей мы вполне можем, читая духоносных отцов, таких, как преп. Иоанн Лествичник.

Еще преп. Иоанн Лествичник говорит о странничестве. Эта категория не является подвигом, или уделом, лишь каких-то особых людей, которые выбрали такой путь и называются странниками. Да, это особые люди во внешнем отношении.

Но внутреннее странничество, выраженное словами первохристианского памятника «Послание к Диогнету»: «Для нас всякая чужбина есть отечество, и всякое отечество – чужбина», т. е. отсутствие привязанности сердцем любому земному состоянию – это то, без чего мы не можем быть гражданами Царства Небесного, которое не от мира сего. И, увы, не только каждый человек в отдельности в нашем христианском обществе, но и целые общины и общества людей забывают об этом в чрезмерной заботе об устроении земной жизни, которая оправдывается разными благими словами, такими, как патриотизм, например, и эти акценты смещаются. Да, конечно, нам каждое отечество чужбина, но каждая чужбина – отечество. И человек-христианин должен исполнять заповеди о любви к ближним, и не только непосредственно ближним, но, если он живет в народе, то к народу своему. Но это выполнение никаким образом не должно сопрягаться с привязанностью, потому что подлинное отечество для христиан – Небо. Итак, если вы воскресли со Христом, то ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога (Кол. 3, 1).

Еще одна ступень, которая содержится в книге Иоанна Лествичника, «О памяти смерти». Память смерти – это аскетическое делание, к которому призваны, как и к молитве, не только монахи, но и все христиане. По поводу того, как это делать, я советую прочитать необязательно все произведение Игнатия Брянчанинова «Слово о смерти», но некоторые страницы, которые посвящены этому вопросу. Сейчас я только хочу сказать следующее.

Первое. Память смерти – это не страх смерти. Как сказал один из древних святых отцов, христианин должен так относиться к встрече со смертью, как влюбленный юноша ждет встречи со своей невестой. Апостол Павел говорит: Имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас , – т. е. для тех, кого он опекает (Флп. 1, 23—24). Мы, может быть, не в силах дойти до этой меры любви к Богу, когда она так заполняет нас, что мы хотим разрешиться и быть со Христом. Но искажением будет желать смерти оттого, что уж очень дискомфортно мы чувствуем себя на земле в тот или иной период нашей жизни. Итак, память смерти – это не страх смерти.

Второе. Если память смерти приводит к тому, что человеку делается безразлично все, что касается земной жизни, значит, его память смерти искаженная, ненормальная. Правильная память смерти не в том, чтобы лежать в депрессии, уткнувшись носом в стену, так что все окружающее тебе неприятно и ты не хочешь о нем думать. Плодом памяти смерти является то, что все земные вещи, а в наибольшей степени межчеловеческие отношения, освобождаются от всего временного и наносного и раскрываются в том свете вечности, в котором они войдут в вечную будущую жизнь.

Следующее слово называется «О радостотворном плаче». Мы у Иоанна Лествичника в этом слове и у других святых отцов очень много читаем о плаче. В частности, читаем о даре непрестанного плача. Мы можем прочесть у преп. Симеона Нового Богослова в одном из его слов, как он, описывая свое собеседование с другими монахами, говорит (Симеон Новый Богослов – очень большой максималист, он может смутить и испугать), что причащение должно непременно сопровождаться слезами. «Когда, – пишет он, – его собеседники это услышали, они сказали в ответ с насмешкой: “В таком случае мы никогда не будем причащаться, но все останемся без причастия”».

Действительно, как правило, этот дар далеко от нас отстоит, особенно такой постоянный плач, который, по выражению преп. Исаака Сирина, разрушает средостение, стоящее между нами и Царством Небесным. Человек, который приобрел постоянный плач, с этого времени уже реально входит в жизнь Царства Небесного, находясь еще телом на земле. И не только не надо удивляться, что мы не имеем такого дара, но, и об этом тоже пишут святые отцы, в частности свт. Игнатий Брянчанинов, к такому дару и не нужно стремиться, потому что мы такие немощные, что если получим этот дар слез, то можем затщеславиться от него, и он не принесет нам пользу. А плач, или, скорее, рыдание – такое состояние нашей души, нашего сердца, что оно абсолютно разверсто по отношению к Богу, подобно пациенту, который приходит к врачу и показывает все, что у него болит. К такому состоянию полной открытости Богу, снятия всех имитаций и масок, бесстрашия видеть себя такими, какие мы есть, как глубоко мы включены в падшую человеческую природу, как глубоко она в нас вошла – к такому рыданию стремиться можно и в таинстве Исповеди, и при Причастии.

Не буду сейчас дальше «проводить экскурсию» по книге преп. Иоанна Лествичника, но еще раз повторю, что эта книга является вполне доступной, и очень много назидательного можно извлечь из нее для нас, современных христиан, живущих в миру.

Теперь давайте обратимся к Евангелию четвертой недели Великого поста. Событие, о котором оно повествует, произошло сразу же после Преображения. Мы вспоминали в прошлый раз, в Крестопоклонную неделю, слова Господа: «Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе». После этого Он взял трех апостолов, Петра, Иакова и Иоанна, возвел их на гору и там преобразился пред ними, явился в Своем Божестве, в Своей Божественной славе. Когда же ученики вместе с Ним сошли с горы, произошла встреча, о которой мы читаем в Евангелии.

Придя к ученикам, увидел много народа около них и книжников, спорящих с ними. Тотчас, увидев Его, весь народ изумился, и, подбегая, приветствовали Его. Он спросил книжников: о чем спорите с ними? Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым: где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли. Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне. И привели его к Нему. Как скоро бесноватый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испуская пену.

И спросил Иисус отца его: как давно это сделалось с ним? Он сказал: с детства; и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам. Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему. И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию. Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него.

И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел; и он сделался, как мертвый, так что многие говорили, что он умер. Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал. И как вошел Иисус в дом, ученики Его спрашивали Его наедине: почему мы не могли изгнать его? И сказал им: сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста.

Выйдя оттуда, проходили через Галилею; и Он не хотел, чтобы кто узнал. Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие и убьют Его, и, по убиении, в третий день воскреснет (Мк. 9, 14—31).

Каждое слово Евангелия не только и не столько рассказывает о тех событиях, которые произошли во время земной жизни Господа Иисуса Христа, но здесь и сейчас обращается к каждому из нас. Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же , – говорит апостол Павел (Евр. 13, 8), и благо, если мы именно так, личностно, будем это воспринимать. И, конечно, первый вопрос и состоит в том, какое это имеет отношение к нам?

Я расскажу о диалоге между монахом и паломником, который прибыл в монастырь.

Паломник говорит: «Что это в Евангелии столько историй о бесноватых? Сейчас нет бесноватых». Монах отвечает:

«И сейчас есть бесноватые». Паломник ему: «Я, например, ни одного бесноватого не видел», – на что монах: «Вот я, например, бесноватый». Смысл его слов состоит вот в чем. Конечно, людей, которые ведут себя подобно бесноватым, описанным в Евангелии, – испускают пену и прочее – сравнительно немного. И мы внешне так себя не ведем. Более того, далеко не все, кто обнаруживает такое ненормальное поведение, являются бесноватыми или духовно больными. Очень часто это психически больные, и если каким-то образом человек призван оказывать помощь несчастным людям, то он должен различать эти две причины такого поведения. Но притом что мы все ведем себя пристойно, пока человек не победит страсти, он является их пленником. Следовательно, он является тем человеком, про кого апостол Павел сказал (он говорил про самого себя): Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю… по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божием, но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного. Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти? (Рим. 7, 19—24).

Мы часто поддаемся самообману и мним о себе, что мы не такие, что делаем, что хотим, а чего не хотим, того не делаем. Люди алкогольно или наркозависимые очень часто говорят, что никакой зависимости нет, они могут в любой момент перестать, но им просто не хочется. Это самообман довольно характерный, и он, конечно, затрудняет освобождение. В той степени, в какой это не самообман, мы по внешности отличаемся от бесноватых, о которых мы слышим в Святом Евангелии и с которыми иногда (обычно в святых монастырях или при угодивших Богу старцах) можно встретиться в современности – отличаемся внешне. Но, коль скоро мы не свободны, а в плену у страстей, а следовательно, в рабстве у тех падших духов, которые стоят за страстями, мы внутренне находимся на месте этого несчастного юноши из евангельского повествования, а по своему разуму, по своему духу, по тому, что делает нас ответственными по отношению к самим себе, мы признаем с печалью наше состояние и просим, желаем освободиться от него.

Теперь, если следовать тому, что мы прочитали в Евангелии, нужно сказать следующее: невозможно освободиться, если считать себя свободным, в то время как на самом деле имеет место плен. Поэтому надо или видеть свое пленение – но это не всегда нам дается – или верить в то, что мы несвободны, или, другими словами, не верить в то, что мы свободны. Это одна из максим святых отцов. Например, если обратиться к авве Дорофею, к его «Душеполезным поучениям», одна из первых глав называется «О том, что не должно полагаться на свой разум». Если мы находимся в состоянии, к которому относится афоризм французского мыслителя Мишеля Монтеня «Все недовольны своим положением, но все довольны своим умом», это означает применительно к духовной жизни, что мы очень часто сожалеем о своих словах, о своих делах, о своих мыслях, каемся в этом, исповедуемся в этом, но наш ум, сам корень, который производит все то, чем мы недовольны, обычно нами оправдывается, и в этом смысле мы его редко ставим под сомнение. Это не так просто – поставить себя под вопрос не в проявлениях, а в основании – и это затрудняет наше покаяние. Суть Евангелия выражена в кратком изводе проповеди Господа Иисуса Христа: «Покайтесь, потому что приблизилось Царство Небесное». Сам наш ум должен предстать пред Царством Небесным, только тогда мы увидим себя в настоящем состоянии и сможем покаяться. А пока этого нет, необходимо, по крайней мере, верить в это, за верой может прийти видение. Этот дар дается по мере нашей веры в то, что мы находимся в глубоком плену.

Это первое необходимое условие для того, чтобы мы могли предстать перед Врачом – Господом Иисусом Христом. Второе – тоже вера . Слова Господа если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему для нас имеют двуединое звучание. Первое – вера, что мы нуждаемся в духовном лечении, что с нами все не в порядке. Второе – вера в то, что Господь силен нас исцелить. И то, и другое в опыте очень трудно, потому что пока не исполнилось то, что Церковь поет каждую всенощную в течение Великого поста – «Покаяния отверзи ми двери» – пока эти двери покаяния не открыты, пока оно движется нашими собственными немощными усилиями, а не благодатью Святого Духа, очень трудно и увидеть себя такими, какие мы есть, плененными и бесноватыми, и одновременно очень трудно не то что увидеть, а даже верить, что Господь сейчас и здесь, применительно к нам так же, как к этому несчастному юноше, может осуществить исцеление.

Поэтому слова «Верую, Господи, помоги моему неверию» часто являются актуальными. Да, иногда мы можем сказать просто, без оговорок: верую. А иногда мы просим даже самый дар веры. Это дар, и мы просим его у Господа и говорим: помоги моему неверию. Логически это антиномия, потому что вера – это не наше чувство, не наша эмоция, не наше состояние, а наш свободный выбор: да или нет, верю или нет. Но вместе с тем мы иногда находимся в состоянии, которому более всего соответствует просить этот дар у Бога. А укреплять, увеличивать нашу веру, просить у Бога, чтобы наша вера росла, – это основа основ, это можно и нужно делать всегда.

Далее, в ответ на вопрос учеников: «Почему мы не могли изгнать его?» – Господь ответил: «Сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста». Эти слова фундаментально существенны для того, чтобы мы понимали, ради чего постимся, ради чего молимся. На самом деле у поста и молитвы много целей. Но одна из них, именно та, которая предполагается в этом евангельском слове, состоит в том, что чем больше – с рассуждением и разумом, конечно, – мы воздерживаемся от пищи, тем более тонким, внимательным и легким делается наш разум, тем менее обремененным делается наше сердце и тем больше у нас возможностей для правильного взгляда на самих себя и для более постоянной, точной и внимательной молитвы. Здесь необходимо сделать оговорку, потому что путь православный – это путь средний, избегающий крайностей, узкий путь, и не надо эти слова понимать таким образом, что чем больше ты не ешь, тем лучше. Потому что во всем можно нарушить меру. Можно так нарушить меру поста, что вместо пользы получится вред. Человек, во-первых, будет все время в голове ставить галочку – «я это не ем, я это не ем», «я сегодня не ел», «я сегодня ел только после обеда» – и не будет даже этого замечать. От гордости, от того, что у него по естественным причинам будут обнажаться тонкие сферы души, он в конце концов просто не справится с тем опытом, который у него может быть, и если пользоваться современным выражением, у человека просто «крыша поедет». Никакой духовной пользы от такого чрезмерного поста нет, поэтому, как говорят святые отцы, «умеренному деланию цены нет». Преп. Силуан Афонский говорит, что кушать надо столько, чтобы после еды хотелось молиться. Это один из критериев. И самое главное, нужно просить у Бога рассуждения, чтобы не было здесь перебора.

Разжжено слово Твое зело (Пс. 118, 140). Каждое слово Священного Писания заключает в себе бесконечный смысл. Если вникать в слово Святого Евангелия, в данный его фрагмент, мы до утра не закончим его обсуждать, так что завершение обсуждения имеет условный характер. Я хочу обратить внимание еще на две вещи, связанные с темой плена и темой беснования.

О первой из них лучше всего поговорить на материале другого эпизода – исцеления двух гадаринских бесноватых. Когда Господь освободил этих несчастных, сбежались горожане, и вместо реакции, которую ожидает любой нормальный человек, а именно, благодарности Господу за то, что Он исцелил их сограждан, они Ему стали говорить, чтобы Он уходил оттуда поскорей, стали выгонять Его. Само слово «город» – это то, что огорожено, а ограда всегда символизирует закон.

И есть два рода страстей и два рода плененности. Первый – тот, которым были одержимы бесноватые, это вещь явная, никому не приходило в голову назвать черное белым. Другой вид – тот, который связан с одержанием душевными страстями, или, если сказать еще радикальнее, «праведностью». Жители города – это люди, которые жили по определенным законам (может быть, очень хорошим), которые этой городской жизни придавали устойчивость и цельность. Для этих людей существовала граница между нормой и патологией, между законом и беззаконием, между праведностью в их понимании и греховностью. И эту границу Господь уничтожил тем, что не разделился с этими несчастными, а вошел в глубь их состояния, умилосердовался о них. Естественно, жители города почувствовали в этом угрозу подрыва их основополагающих ценностей.

Не только в этой истории, но через все Евангелие проходит оппозиция: Господь был бесконечно милостив ко всем людям и только с фарисеями, «отделившимися», Он находился в постоянной полемике и обличал их. Гордость, замкнутость, отделенность – сети, которыми силы зла пленяют людей. И познать этот другой вид пленения гораздо труднее. Когда мы страдаем от грехов, которые своим внутренним естественным умом опознаем как грехи, то мы хотим от них избавиться, мы в них каемся, и все для нас ясно. А когда идет речь о наших внутренних ценностях, которые мы воспринимаем как благо, как добро – мы от них не страдаем, мы их наращиваем, мы ими живем. Поставить их под вопрос – а к этому призывает Господь – бывает очень трудно.

Это различие между праведностью и святостью, иногда до противоположности между ними, явлено тем, что мы будем вспоминать в четверг пятой седмицы, на богослужении, называемом «Мариино стояние». В самом житии Марии Египетской это различие явно выражено, когда Господу угодил не человек, праведно живущий, а тот, который нашел в себе благодать и силу через великий подвиг себя отвергнуться. Этот радикальный поворот оказался таким плодоносным, что Святая Церковь до сих пор почитает преп. Марию Египетскую не просто как одну из многих святых, а как образец подвига спасения.

В начале беседы мы говорили о том, что Четыредесятница и Страстная седмица тесно связаны по внутреннему содержанию. Обратим внимание на то, чем завершается евангельское чтение: Ибо учил Своих учеников и говорил им, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие и убьют Его, и, по убиении, в третий день воскреснет (Мк. 9, 31). Непосредственная реакция после прочтения этого фрагмента священного текста такая: сначала про одно, потом про другое, сначала исцеление бесноватого, потом пророчество Господа о том, что с Ним будет, и только случайно это совпадает. На самом деле, конечно, не случайно. Вспомним событие исцеления кровоточивой жены, когда Господь сказал: «Я чувствую силу, исходящую из меня». За то, что Господь совершал в Своей земной жизни, за все чудеса исцеления, преображения нашей души, которые Он совершает сейчас и которые мы часто неблагодарно не замечаем, – за все платится великая цена. Все это осуществляется Его Крестной жертвой, Крестной смертью, сошествием во ад. Такова взаимосвязь всего, что относится к нам и к Богу.

Неделя преподобной Марии Египетской

Прежде всего я хочу вам напомнить то Евангелие, которое читается за литургией в пятую неделю Великого поста. Это первое из двух евангельских чтений; второе читается в память преп. Марии Египетской.

Когда были они на пути, восходя в Иерусалим, Иисус шел впереди их, а они ужасались и, следуя за Ним, были в страхе. Подозвав двенадцать, Он опять начал им говорить о том, что будет с Ним: вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет. Тогда подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим. Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам? Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую сторону, а другому по левую в славе Твоей. Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите. Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь? Они отвечали: можем. Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься; а дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня, но кому уготовано. И, услышав, десять начали негодовать на Иакова и Иоанна. Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими.

Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом. Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мк. 10, 32—45).

Конечно, про каждое евангельское слово мы можем справедливо сказать, что оно исполнено бесконечной глубины. Свт. Феофан Затворник говорил, что у каждого евангельского слова есть один бесконечный смысл, а применений, толкований в зависимости от направления может быть много. Или, как говорит Псалмопевец, разжжено слово Твое зело (Пс. 118, 140). И к этому отрывку из Евангелия истина о бесконечности его содержания применима в высшей степени.

Первое, что хочется отметить: это единственное место в Святом Евангелии, где Господь Иисус Христос прямо говорит о Себе как об Искупителе: «Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих». Вообще Господь в меньшей степени проповедует Себя Самого, чем Евангелие Царства Небесного. Но так или иначе, здесь Он говорит о Себе, что Он пришел, чтобы искупить многих. Это единственное место, где об искуплении сказано прямо. И эта тема, как мы слышим, непосредственно связана с темой служения.

Это в конце. А вначале мы читаем, что, услышав слова Господа, когда Он пророчествует о Себе: Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет , – сыновья Зеведеевы, которые раньше ужасались, следуя за Ним, предчувствуя эти страдания, теперь все эти слова, кроме слов о воскресении, в каком-то смысле пропустили мимо ушей и больше всего обратили внимания на конец, на славу. Хотя Господь не говорит здесь прямо о пришествии в славе, но внутреннее тождество есть, и они это восприняли, почувствовали и попросили, чтобы сидеть в славе Божией по правую и по левую сторону. А Господь спросил их: «Можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?»

Чаша – это чаша смерти, традиционный символ не только в Священном Писании, но и в античном мире: еще Сократ пил чашу с ядом. Этот образ Господь употреблял в Своей молитве в Гефсиманском саду, говоря: Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! впрочем не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22, 42). Все поняли, что речь идет о чаше смерти. А крещение – это крест, кровь, смерть. Иаков и Иоанн поняли, что Господь имеет в виду, и сказали: «Можем». И эти слова были не пустые, апостолы подтвердили их своей жизнью: Иаков при первом же гонении принял мученическую смерть, Иоанн умер своей смертью, но всю жизнь был исповедником Христовым. И Господь ответил: Чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься; а дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня зависит, но кому уготовано (Мк. 10, 40).

Это очень важное место, оно повествует одновременно о духовном бескорыстии и о духовной свободе. Потому что наше служение Богу во Христе, наше отношение с Богом во Христе, Новый завет отношений (завет – это договор), тот договор, который нам предлагается Богом во Христе, существенно отличается от образов взаимоотношений между человеком (или народом) и Богом, которые предлагаются в других религиях. Одна из сторон этого различия – совершенная, полная свобода и бескорыстие.

Если идти от низшего к высшему, то уровни корысти, или уровни несвободы, могут быть разными: грубыми и тонкими. Первый уровень – это корысть грубая, напоминающая языческую, когда мы обращаемся к Богу для того, чтобы Он помог нам в земной жизни. Такая сторона в христианской жизни есть, и более того, она законна, если занимает свое определенное место. Она проявляется, когда мы в молитвах просим Господа Бога, или Матерь Божию, или святых Божиих, и содержание нашей просьбы состоит в том, чтобы кто-то выздоровел или был освобожден от тех печальных обстоятельств, в которых находится. Такая молитва является совершенно законной и правомерной. Кстати говоря, если еще это молитва не о себе, а о другом человеке, о ближнем, или, тем более, если это молитва о человеке, который тебя обижает это вполне законно и нормально. Более того, когда мы молимся, то мы этим исповедуем свою веру в то, что Господом у нас, как Он Сам говорит, и волосы на голове все сочтены (Мф. 10, 30). То есть мы верим, что Бог не вообще и в целом заботится обо всем человечестве, но что Он такой милостивый, что нет такой мелочи, которой бы Он не сострадал, в которую бы Он не погружался вместе с нами. Поэтому такая молитва является совершенно правомерной и нормальной, но не тогда, когда она заслоняет все.

Следующий уровень, когда люди просят – иногда явно просят, иногда сердце их просит, а словами они это не формулируют – определенных благ, но уже не телесных или душевных, а духовных. То есть они желают, чтобы Господь пребывал с ними, чтобы их сердце было наполнено ощущением Божественного присутствия, чтобы они имели благодать Божию. Иногда просят – сейчас, я надеюсь, таких людей не так уж много, потому что все знают: это не та просьба, с которой надо обращаться, – тех или иных духовных дарований. Эти дарования часто бывают опасны, за исключением единственного духовного дарования, которое мы испрашиваем в молитве прп. Ефрема Сирина: «Даруй мне видеть мои прегрешения». Это дарование, которое, по святым отцам, можно и нужно испрашивать у Бога.

Но в этой просьбе, высказанной или невысказанной, есть определенная корысть в том смысле, что мы ведь просим что-то . Там, где есть корысть, нет той полной свободы, которая предполагается в Новом Завете в отношениях свободного Бога со свободным человеком. И Господь в этой беседе – можно сказать, страшной беседе, потому что это беседа предсмертная, беседа, пророчествующая Его собственную смерть, беседа, пророчествующая мученический путь ученикам, – в этой предельной и страшной беседе Господь одновременно призывает и к полному бескорыстию. Человек-христианин должен быть готов идти на все, при этом, так скажем, стратегически ничего не желая. Это иногда очень трудно воспринять, иногда это кажется парадоксальным, потому что мы исповедуем Бога Спасителем, и, казалось бы, наше личное спасение должно быть для нас самой большой ценностью, и все время надо испрашивать спасение. Это в каком-то смысле верно, но верно и то, что духовно относится к теме этого Евангелия и что прп. Исаак Сирианин выразил словами: «Если Богу будет угодно и в ад меня отправить, я все равно не перестану Его любить».

Самые высшие, самые предельные степени свободы, до которых никакая земная свобода возвыситься не может, явлены в этом евангельском слове. Поэтому данная беседа очень важна. Она перед Страстной неделей и вообще задает наивысший беспредельный идеал свободы и бескорыстия в отношениях между человеком и Богом. К Богу надо относиться безусловно . И когда Он, воскресший, приходит, твое сердце, как на Пасху, исповедует: «Ныне вся исполнишася света».

Одна девушка очень тяжело болела, но до какого-то времени эта болезнь была ничто по сравнению с той духовной радостью, с тем духовным утешением, которые давала Божья благодать. А потом все прекратилось. И тогда она в письмах к своему духовному отцу только просила молиться, чтобы она не поддавалась искушению желать во что бы то ни стало, чтобы это духовное утешение вернулось. В такой духовной пустыне она без всякого ответа провела почти до конца свои дни. Только уже на смертном одре Господь снова к ней пришел, когда она этого не ждала. Это очень важные вещи, которые относятся к самым основам, к самым корням наших отношений с Богом. Если они не будут поставлены на этой евангельской позиции бескорыстия и свободы, если мы в чем-то будем хотеть своего, и не только во временном, но и в вечном, то будем недостойны своего призвания в свободу.

Далее другая тема, но непосредственно связанная с предыдущей. Ученики восприняли просьбу Иакова и Иоанна, естественно, с ревностью человеческой – почему они, почему не мы? – и стали спорить, кто из них больше. У евангелиста Луки это выражено прямо: Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим (Лк. 22, 24). И тогда, отвечая на этот спор, Господь говорит им и нам очень важную вещь: Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом . Это – духовная основа бытия Церкви. Это относится и к отдельному человеку, и к любой церковной общине, в том числе к малой церкви – семье, и к церковной общине прихода. Когда они, даже духовно, «ищут своего» (раньше это было вызвано скованным положением Церкви при безбожной власти, но теперь ситуация изменилась), тогда искажается природа Церкви, искажается духовная жизнь. Когда и человек, и церковная община, и семья воспринимают себя как Богом призванных на служение, тогда это есть подлинный Новый Завет.

Архимандрит Софроний (Сахаров), автор жизнеописания прп. Силуана Афонского, образно раскрывает истину приведенных слов Христовых таким образом. Он традиционным образом сравнивает человеческое общество с пирамидой, где наверху находится лидер: царь, президент или еще кто-то, далее на более приближенных к вершине срезах этой пирамиды находятся люди, которые имеют власть, близкую к царской, и в большом основании пирамиды располагаются люди подвластные. Отец Софроний говорит, что Христос эту пирамиду перевернул, поставил ее на вершину. Сам Он является основанием пирамиды, поставленной на вершину, и по отношению к тем, кто находится выше, является слугой. Христос первый осуществил то, что советует осуществить всем.

К сожалению, надо сказать, что искажение церковной иерархии, которая должна быть повернута острием вниз, является наследием не только дореволюционной России, но и всей эпохи, начинающейся с императора Константина, когда Церковь вышла из периода гонений. Многое из внешних устроений связано с тем, что церковная иерархия позиционирует себя по образцу иерархии земной, с начальством и подчиненными. Мы знаем, например, какое в реальных церковных обществах внешнее отношение к священнику или к архиерею. Конечно, сан должен почитаться, это нормально. «Раб рабов Божиих», как именует себя папа Римский, – во всяком случае внешне, правильно. Я не говорю о том, что внешнее и внутреннее не всегда совпадают, и под внешним величием сана может быть внутреннее служение, точно так же как под внешним смирением может быть внутренняя реальность господства. Но когда искажаются внешние устроения Церкви – это плохо, а если еще затрагивается и внутреннее, тогда совсем плохо.

Тема служения, конечно, должна проникать не только в жизнь Церкви в целом, но и в духовное бытие каждого человека. В нее, в частности, входит преодоление того рода идолопоклонства, который свойственен всем людям – всем грешным людям, нам с вами. Это всевозможные формы эгоцентризма – поклонения и служения самому себе. Среди христиан не так уж много эгоистов, т. е. людей, которые заботятся о том, чтобы удовлетворялись их телесные нужды. Это все-таки не очень совместимо с христианством, и если человек по природе эгоистичен, то он более или менее старается преодолеть эти свои особенности. А эгоцентризм, самость человеческая, ставящая в центр свое «я», – пока не порушен, при всем том, что по наружности человек Богу поклоняется, – служит самому себе.

Когда в общей исповеди говорится, что мы каемся в том, что служим миру, плоти и дьяволу, то в основе этого, как говорят святые отцы (в частности, на этом подробно останавливается свт. Феофан Затворник), в корне такого служения лежит самолюбие. Не любовь к каким-то своим прихотям – это преодолеть легче, – а именно к своей самости. И центрация, как черная дыра – есть такое понятие в физике: это место с настолько сильным гравитационным полем, что даже свет не может из него вырваться и все время снова в него затекает. Пока у человека не разрушена самость, при всем том, что по наружности он может сам себе казаться хорошим, другие его могут хвалить в духовном плане, он служит себе, а не Богу.

Конечно, разные люди бывают, есть и такие, которые по природе альтруистичны, забывают о себе и расположены к тому, чтобы центрироваться на других. Женщины особенно отличаются такой жертвенностью. Так что случаев, конечно, очень много, но в принципе одна из основных задач или целей духовной жизни – уничтожение корня всех страстей, которым является самость. А это возможно только в том случае, если с самого начала человек выбирает себе установку слуги, служителя. Чем больше человек сходит с этого пути служения себе, которое иногда бывает в форме служения плоти, иногда в форме служения миру, чтобы мир тебя хвалил, иногда в форме служения дьяволу, когда человек увлекается явными грехами, тем легче ему делается, потому что на самом деле гораздо скучнее и глупее все время плясать вокруг своего «я» и о нем думать и заботиться, чем открыть себя в служении другому.

Если мы внимательно прочитаем Новый Завет, то увидим, что тема служения неотъемлема от темы призвания, неотъемлема от темы духовных дарований. Т. е. человеку даются духовные таланты, они сопряжены с тем, куда человек послан, как он должен эти таланты расходовать.

Это что касается содержания Евангелия недели 5-й Великого поста. Как вы знаете, в четверг 5-й седмицы, а фактически во всех церквях накануне, в среду, совершается утреня с чтением Великого покаянного канона, во время которого по уставу полагается чтение жития Марии Египетской. Я думаю, не нужно снова рассказывать ее житие, и я могу на него ссылаться, потому что вы его знаете. Оно очень тесно связано, во-первых, с темой служения, о которой мы только что говорили, и, во-вторых, связано с тем, насколько отличаются суды Божии и меры Божии от судов и мер человеческих. Я имею в виду следующее. Участником истории о Марии Египетской является, как вы знаете, старец Зосима, который, судя по житию, и с самого начала стяжал большие духовные дарования, а когда уже поступил в другой монастырь, еще больше подвизался и еще больше стяжал благодати. Если мы примем во внимание, что каждое время отличается от предыдущего все большим духовным умалением, можно условно предположить, что если бы старец Зосима жил среди нас, то по сравнению с тем, с чем мы сейчас соприкасаемся, его духовные меры были так велики, что даже не очень усердные к Церкви люди все бы бросили, чтобы только пойти и общаться с этим духовным столпом. При всем этом, как выясняется из жития Марии Египетской, оказывается, что этого великого человека Господь создал, Господь вел по жизни, Господь призывал его, в том числе, переходить с одного места на другое, с одной единственной целью: чтобы он послужил женщине, которая всю свою юность проводила таким образом, что даже нельзя ее назвать никаким словом в пределах нормативной лексики. И оказывается, вся его жизнь была только для того предложена Богом, чтобы он двойную службу этой женщине совершил: явил в Божий мир свидетельство о ней и перед ее кончиной причастил Святых Христовых Таин. Таковы Божии масштабы – они совершенно отличаются от человеческих.

Я, когда служил на своем первом месте, снимал квартиру у одной пожилой женщины, которая одиноко жила, замуж не вышла; она, в общем, была верующая и в церковь иногда ходила. В связи с тем, что у нее была возможность задавать вопросы священнику, она иногда спрашивала по поводу богослужений, и у меня был с ней такой разговор. Она спросила, кто такая Мария Египетская, я рассказал ее житие, причем не только начало, но все, от начала до конца. «Это что, мне такой надо молиться? Да ни в жизнь я не буду такой молиться!» По крайней мере, она высказалась искренно. Мы, конечно, люди очень интеллигентные и вежливые в церковном смысле слова. Если кто-то причислен к лику святых, у нас, конечно, хватит вежливости на то, чтобы так не высказываться. Но дело не в том, что мы говорим. Действительно ли сердце наше расширено до того, чтобы постигать эти судьбы Божии? Поэтому тема, которая задается словами Господа «берегитесь закваски фарисейской», и евангельская тема служения соединяются так, как я сейчас продемонстрировал.

Вход в Страстную седмицу

Сегодня, с Божией помощью, мы поговорим о Страстной неделе и о том, что ей предшествует. Здесь надо сказать несколько вещей. Во-первых, мы в течение всех наших бесед говорим о том, что Священное Предание не делится на части. Как в капле воды океана отражается сущность всей океанской бездны, так и в каждой капельке Священного Предания так или иначе заключено все. К Страстной неделе это относится в особенности, потому что Страстная неделя – квинтэссенция всей тайны бытия. Поэтому, конечно же, не может быть речи, чтобы какая-то беседа или ряд бесед могли исчерпать тайну. Неисчерпаемое нельзя исчерпать, необъятное нельзя объять, и мы чего-то только коснемся, а на все остальное только укажем. С этими оговорками я хочу начать беседу, касающуюся этих великих дней. Между прочим, никакие другие дни так не называются, в частности дни Святой Пасхи не называются Великими, называются Светлыми. Только эти дни называются Великими, каждый день: Великий Понедельник, Великий Вторник, вплоть до Великой Субботы.

В Великую Субботу на Божественной литургии вместо Херувимской песни поется: «Да молчит всяка плоть человеча, Царь царствующих, Господь господствующих, приходит заклатися и датися в снедь верным». Это тот фокус, или тот духовный тон, с которым мы должны входить вообще в христианское бытие, и в частности в жизнь Страстной недели. Вспомним о том, что в Евангелии, которое читалось на пятой неделе Великого поста, сказано, что ученики ужасались. Этот ужас, эта смерть, этот страх и трепет – по-гречески связаны со словами «дрожь», «землетрясение». Недаром при крестной смерти Иисуса Христа сотряслась земля и многие умершие вышли из гробов, как свидетельствуют евангелисты, и явились многим. Вот это должно пребывать с нами, в нашем сердце, от начала. В псалме говорится: Начало премудрости страх Господень (Пс. 110, 10). Применительно к дням Страстной недели это слово, эта добродетель, этот дар – страха Божия – имеет такое специфическое наполнение, или характер, смертного ужаса, которые только и позволят нам быть причастниками тайны Великой Пятницы, Великой Субботы, тайны нашего Искупления. Это не должно быть эмоциями, это не должно быть, как и все в православии, воображением, но трезвым усилием нашей воли, потому что только такое отношение позволит нам быть реальными свидетелями и участниками тех тайн бытия, которые будут темой предстоящих дней Святой Страстной недели.

Начинаются эти дни после того, как завершилась Святая Четыредесятница, строго говоря, с субботы, когда Церковь вспоминает чудо воскрешения Лазаря (Ин. 11, 1–45) и поет, так же, как и на следующий день, такой тропарь: «Общее воскресение прежде Твоея страсти уверяя, из мертвых воздвигл еси Лазаря, Христе Боже…» В Евангелии рассказывается о трех чудесах воскрешения из мертвых: кроме воскрешения Лазарева, еще о воскрешении девочки и о воскрешении сына наинской вдовы. Но воскрешение Лазаря выходит из ряда вон как по внешним своим сторонам, потому что не было такого воскрешения уже четверодневного мертвеца смердящего, так и по внутреннему содержанию, потому что это чудо непосредственно связано самыми разными связями с последующими днями Страстей Христовых.

И первый вопрос, который возникает: почему на этом дело Иисуса Христа не закончилось? Победа над смертью была осуществлена, и четверодневный мертвец был восставлен к жизни. Напрашивающийся ответ на этот вопрос состоит в том, что один только человек воскрес, а остальные остались невоскрешенными. Но мы знаем, что все люди единосущны между собой, и в лице Лазаря была выказана победа над смертью человеческой природы. Точно так же, как Господь силен был воскресить Лазаря, Он силен был всех людей Своим Божественным действием вывести из ада. Поэтому дело, конечно, не в том, что другие люди остались невоскрешенными. Этот вопрос подробно обсуждает еп. Кассиан (Безобразов) в статье, которая так и называется: «Воскрешение Лазаря и Воскресение Христово», где проводится сравнение двух воскресений. Я сейчас не буду подробно останавливаться на этом, но суть состоит в том, чтобы не победить ад как бы совне, а уничтожить ад. Для уничтожения ада нужно было начать и завершить тот путь полноты Божественного самоуничижения, или кенозиса, при котором Господь уничтожал ад изнутри, приняв на Себя смиренно все его условия.

Частично то, о чем я сейчас говорю, выражено в церковных песнопениях, где в одном и том же каноне Андрея Критского на повечерии Лазаревой субботы выражены две как бы противоречивые позиции, которые вместе и составляют относящуюся сюда правду. В одном из тропарей 3-й песни этого канона ад стеняще вопиет: «Увы мне воистинну, ныне погибох, вопияше ад, се Назорянин, утробу мою посекая, бездыханна мертва возгласив воздвиже». Так от лица ада, как бы страдающего, выявляется чудо воскресения Лазарева, и в том же самом каноне тот же ад умоляет прямо: «Молю тя, Лазаре, ад рече, востани, иди от заклепов моих скоро. Лучше бы мне, – это по-русски, – единого рыдати горце отъемлема, нежели всех». Вот воистину уверение общего воскресения прежде страсти.

Святые отцы в связи с воскрешением Лазаря также обращают внимание на то, что здесь в особенности явлено единство двух природ во Христе.

Перечитаем 11-ю главу Евангелия от Иоанна, вникая в каждый стих, посвященный воскрешению Лазаря, и увидим, что Господь проявляет здесь полноту человечности. Когда Он видит плачущих, Его душа возмущается; когда Он спрашивает, где положили Лазаря, и Ему отвечают, Он плачет.

И эти сообщения о человечестве Господа Иисуса Христа должны были изменить представление некоторых людей о том, что по человечеству Своему Господь напоминал стоиков, которые все время сохраняли благородство и невозмутимость. Он был смирен, Он абсолютно пренебрегал тем, чтобы перед другими «сохранить лицо». Люди стесняются, когда плачут, надевают на себя как бы защитную маску – это все было абсолютно чуждо человечеству Господа Иисуса Христа. Он полноту естественных человеческих чувств испытывал до предела. В рассказе о воскрешении Лазаря единство человеческого сострадания, человеческого волнения, человеческого возмущения и Божественной силы проявляется очень полно. Все это совершенно не похоже на те чудеса, которые совершали герои-полубоги в античных мифах, каждый раз сохраняя героизм. Здесь о таком героизме речи нет, а есть великая любовь, великое волнение и великое сострадание.

Далее. Вспоминая воскрешение Лазаря, мы должны, как благословляют святые отцы, вспоминать о самих себе. Как Лазарь был во гробе, в пещере, завален большим камнем и уже смердел, так и наша душа, не имея благодати Святого Духа, является этим покойником, уже от страстей смердящим. И как Мария и Марфа веровали, что Господь силен совершить чудо, так и мы веруем, и вера наша не тщетна, что Господь силен каждого из нас восставить из мертвых.

Когда я один раз пришел к старцу схиархимандриту Григорию (а он вообще любил экзаменовать и задавать вопросы), он и спросил меня: «Кого Господь больше любил, Марию или Марфу?» Ну, я тоже человек тертый, уже много экзаменов сдавал, и сообразил, что если отвечу, что Марию, прямо по Евангелию от Луки, что «Мария благую часть избра», то это был бы слишком простой экзамен. Я что-то начал мямлить, а он мне в ответ сказал, что слово из повествования о воскрешении Лазаря говорит, что «Господь любил Марфу, и сестру ее, и Лазаря», т. е. сначала упоминается Марфа в порядке любви.

Наше время, начиная, может быть, еще с основания благоверной княгиней Елизаветой Федоровной Марфо-Мариинской обители, настолько сложно, что эти служения в самых разных отношениях не могут быть разделены. Во-первых, если кто-то и захочет быть Марией, то куда бы эта Мария по желанию ни пошла – в монастырь или в семейную жизнь – не будет у нее такой возможности ни совне, ни изнутри. А если кто-то с самого начала привлекается не созерцательной жизнью, а служением людям, то это служение, как показывает опыт, невозможно без молитвы. Пусть меня простят православные, но приведу пример все-таки католический. Мать Тереза, которая основала по всему миру множество приютов для обездоленных, сама начинала с того, что помогала страждущим в Индии. Когда ей говорили, что тут миллионы умирают, миллионы прокаженных, и ничего не изменится от того, что она к одному из них подойдет и что-то сделает, она отвечала, что лучше подойти к одному, чем ни к кому не подходить. Мне как-то попались ее записки. Я взглянул, а там ни полслова не посвящено никакому делу, в том числе делам милосердия – а говорится только о безмолвии и молитве. Мать Тереза, очевидно, в своем опыте поняла взаимосвязь служения и молитвы. Это двуединое, марфо-мариинское служение каждой души человека.

Следующее событие, которое предваряет начало Страстной недели и которое по существу уже относится к Страстной неделе, праздник и одновременно трагическое недоразумение – Вход Господень в Иерусалим. Почему праздник – объяснять не надо, почему недоразумение – тоже, возможно, не надо объяснять. Оно состояло в том, что народ, который особенно поверил Господу (многие поверили Господу после того, как было совершено чудо воскрешения Лазаря), который кричал: «Осанна Сыну Давидову!» – который бросал одежды и приветствовал Господа финиковыми ветвями, этот же самый народ по прошествии нескольких дней требовал: «Распни Его!» Это трагическое недоразумение, потому что большинство людей не понимали, что есть путь Господень, что есть центр бытия, что есть Иерусалим. Даже ученики Господа в это время забыли сердцем промыслительно то, чему их учил Господь. Люди в толпе приветствовали Господа как Победителя, Который уже победил смерть и Который освободит Иерусалим от ненавистного римского владычества, исполнит ожидаемое евреями обещание сделать их свободными и воцарится над Израилем. Лишь немногие понимали, что Царство Господа Иисуса Христа – не от мира сего. Как мы слышали в евангельском чтении, одна из этих немногих – Мария, сестра Лазаря (или, в других вариантах, женщина-блудница), которая помазала Господа миром, и когда Иуда сказал, что лучше бы это миро продать и раздать нищим, Господь ответил: Оставьте ее; она сберегла это на день погребения Моего. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда (Ин. 12, 7–8).

Сердечное понимание того, что они сопровождают Господа на смерть, было присуще очень немногим людям, даже у апостолов оно было отнято. И череда арестов, поражений за поражениями, включая последнее поражение – позорную крестную смерть – была почти для всех невыносима. Поэтому также этот праздник является одновременно и трагическим недоразумением.

И снова мы должны все применять к себе. Многие вчера причащались Святых Христовых Таин, для многих сердце стало Иерусалимом, в который посредством Тела и Крови входит Господь, и нужно внимать себе, своему внутреннему духовному устроению. Ведь когда мы слушаем слова молитвы, которую священник произносит, вынося Святую Чашу «Ни лобзания Ти дам, яко Иуда», мы их слыша не слышим, потому что с Иудой себя не сравниваем. А напрасно, потому что как только в человеческом сердце возникает корысть любого рода, о чем я недавно говорил, это поворачивает нас против Господа и духовно делает предателями пути, на который мы призваны. И в этом отношении мы сами, хотя внешне будем очень благоговейно, искренно участвовать в предстоящих богослужениях, реально можем оказаться духовно не среди тех, кто прошел Голгофу до конца.

И, конечно, богословское, или символическое, значение входа в Иерусалим, как нам объясняют святые отцы, в том состоит, что осленок, на котором восседал Господь, или ослица, символизирует падшую человеческую природу, тварное, да еще и падшее человеческое естество. Как осел – упрямое, гордое, противящееся животное, таково и человеческое естество, которое без нарушения его свободы принял на Себя Господь, чтобы искупить его и спасти.

Есть легенда, повествующая о том, что когда Господь, сидящий на ослице, входил в Иерусалим, то ослица размышляла сама в себе таким образом: «Смотри-ка, мне под ноги бросают одежды, меня приветствуют радостными криками, меня встречают финиковыми ветвями, значит, я тоже ничего себе. Я-то думала, а оказывается…» Тонким образом, а иногда и не тонким, это относится к каждому из нас. Больше всего надо бояться считать, что все, что нам дано от Бога, в земной жизни или в духовной, мы имеем по праву. Когда у нас такая закваска есть, это закваска фарисейская, которая мгновенно нас разделяет с милостью Божией.

Великий Понедельник, Великий Вторник, Великая Среда

В первые три дня Страстной недели на часах полагается чтение всего Святого Евангелия, всех четырех евангелистов. По техническому удобству обычно, чтобы не сделать богослужения этих страстных дней очень длинными, в нашей церковной действительности принято начинать эти чтения загодя, со второй седмицы Великого поста. Хотя, конечно, Устав в этом случае прав, и выполнять его трудно, но возможно: я бывал в таких даже не монастырях, а приходах, где это выполнялось. Это уставное богослужебное положение отражает то, что Страстная неделя содержит в себе всю полноту евангельского благовестия, а это значит – вообще всю полноту.

Можно привести такую аналогию. В рассказах некоторых людей, находившихся в состоянии клинической смерти, а потом возвратившихся к земной жизни, есть такой фрагмент: душе человеческой, временно разлучившейся с телом, как в кинофильме, представляется вся ее жизнь. Так и у Креста Христова вспоминается не только вся земная жизнь Господа, но и Его учение, Его пророчества, которые, в свою очередь, включают и весь Ветхий Завет и вообще всю жизнь от начала до конца мира. В днях Страстной недели прозревается, по сути, не только слава Воскресения, но и все последующее миробытие, которое включает Второе пришествие, День Господень, когда Господь придет судить мир. И в первые три дня Страстной недели это выражается в тропаре, общем для Великого Понедельника, Вторника и Среды:

«Се Жених грядет в полунощи, и блажен раб, егоже обрящет бдяща: недостоин же паки, егоже обрящет унывающа. Блюди убо душе моя, не сном отяготися, да не смерти предана будеши, и Царствия вне затворишися, но воспряни зовущи: Свят, Свят, Свят еси Боже, Богородицею помилуй нас».

Можно сравнить этот тропарь с кондаком Великого канона Андрея Критского «Душе моя, душе моя, востани, что спиши?» Это сравнение подтверждает специфическое различие между Святой Четыредесятницей и Страстной неделей: во дни Четыредесятницы центр – душа, которая должна проснуться, а в тропаре «Се, Жених грядет в полунощи» центром является ожидание Второго пришествия. То же самое слышим в светильне, который в эти дни поется в конце канона:

«Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду вонь: просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя».

Вообще, в этих сравнительно коротких песнопениях содержится очень много. О бдении – конечно, отсылка к событиям Гефсиманского сада, когда Господь просил своих учеников пободрствовать с Ним, но дважды находил их спящими, и огорчался этому, и после того был взят под стражу. Но в более глубоком смысле, возможно, эти ученики и не спали бы, если бы они знали, не разумом, а глубиной своего сердца, о том, что сейчас совершаются судьбы всего мира и сейчас мир будет в Голгофе стоять на границе своего существования, на границе между этим временным житием и вечным.

Прп. Симеон Новый Богослов говорил в одной из своих бесед, что некоторые христиане думают, что если бы они были современниками Христа во время Его земной жизни, непосредственно от Него получали бы то, что получали Его современники, то они, конечно, были бы не такими теплохладными, а более ревностными и горячими. На самом деле все с точностью до наоборот, потому что ученикам, современникам Господним, не было дано Духом Святым знать тайны Царства Небесного.

Как сказал Господь об Иоанне Крестителе: Из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его (Мф. 11, 11). Мы все – меньшие в Царстве Небесном, потому что через наше крещение, через наше причащение имеем в Церкви Богопричастие. Поэтому, как говорил Иоанн Богослов в своем послании, вы имеете помазание от Святого и знаете все (1 Ин. 2, 20). В эти дни Страстной недели Церковь призывает нас к сердечной памяти последних, которая дала бы нам возможность осуществить то, к чему призывает Господь: Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26, 41).

Что же касается ексапостилария «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду вонь», это слово отсылает нас к некоторым местам Святого Евангелия. Первое – это притча о брачном пире, когда на брачный пир в результате были призваны как бы случайные люди, и хозяин пира пришел, увидел одного человека, находящегося не в брачной одежде, и этот человек был выброшен вон и подвергся наказанию, которое может быть непосредственно воспринято нами как неадекватно жесткое.

Для нас важно, что это за брачная одежда? Это не та одежда из Притчи о богаче и Лазаре, где богатый одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Это одежда поругания, это одежда кровавая, это та одежда, в которой находился Христос и буквально, и духовно, в которой он совершал Свое последнее Голгофское восшествие. Само слово «одежда» содержит в себе индоевропейский корень «де» – *dhe-, являющийся общим для таких слов, как «одежда» и «надежда», которые нам кажутся не связанными друг с другом. Этот корень определяет некоторое первоначальное позиционирование человека. Одежда – это позиционирование, связанное с тем, что люди после грехопадения облачились в кожаные ризы, это то, что связано с автономной жизнью на себя; а надежда связана с обратным. Одежда связана с тем, что мы слышим в евангельском повествовании о Голгофе: Разделиша ризы моя себе и о одежде моей меташа жребий (Ин. 19, 24). И та одежда брачная, которая в нашем случае имеется в виду, в которую должны облачиться христиане, входя в эти дни Страстной недели (слово «одежда» я употребляю в духовном значении устроения наших сердец, которое предполагает устроение наших душ), – это одежда, которая раздирается, одежда, которая не закрывает, одежда, которая не защищает, а снимает защиту. Именно такая одежда является брачной. Такая одежда, как свидетельствует Откровение Иоанна Богослова, где говорится о мучениках в одеждах, которые должны еще только убелиться (Откр. 6, 9–11), является благонадежной для участия в пире Царствия Божия. Это та точка, в которой смыкается Пасха Славы и Пасха страданий, в которой в Пасхе страданий уже проявляется Пасха Славы.

Здесь я хочу сделать некоторое отступление. Римско-католической традиции (я сейчас употребляю эти слова условно, там много разных явлений, и их под одну гребенку не подведешь) присуща сфокусированность на страданиях до того, что у некоторых католических святых появляются стигматы в связи с их психофизической вовлеченностью в воображение страданий Христа. Поэтому у них Воскресение является праздником менее значимым, чем Рождество. По православному же Преданию Праздником праздников является Воскресение Христово; не в таком понимании, как это реально осуществляется в массовом благочестии, когда на Пасху мы идем в ночь с субботы на воскресенье, а остальное уже так себе, а именно в понимании Воскресения Христова, проявляющегося в самых предельных состояниях Голгофы, когда все одежды разрываются до последних оснований.

В нашем храме был такой случай, не помню, в прошлом или позапрошлом году, который произошел не нарочно, а в связи с некоторой небрежностью – маленький храмик отличается от больших храмов, где много людей, которые следят за тем, чтобы все было аккуратно. А именно, у нас есть раскладные аналои красного цвета, которые на Великий пост, и в частности во время богослужения Двенадцати Евангелий, покрываются черной материей. И вот в завершение этой службы то ли я, то ли кто-то другой локтем немного подвинул черную материю, и красное стало проглядывать из черного. Эта небрежность стала духовным знаком того, как слава Господня, слава Царства Небесного, слава Христа воскресшего не будет когда-то после, а уже проявляется в Его предельном уничижении.

Особенностью этих трех дней по сравнению с днями Четыредесятницы является изменение паремий, которые читаются на шестом часе. Если в течение всей Четыредесятницы читались пророчества Исаии, то в первые три дня Страстной недели читаются первые три главы пророка Иезекииля, где снова встречаются две темы, о сопряжении которых мы уже много говорили. Это, с одной стороны, видение Божественной колесницы во время пребывания в Вавилонском плену, которым было выказано, что Божественная слава не сосредоточена именно в Иерусалиме, в единственном Иерусалимском храме, а присутствует или может присутствовать в любом месте и в любое время. И вторая тема, которая звучит уже со второй главы пророчества Иезекииля, – его грядущее страдание и мученичество, которые он должен был претерпеть, исполняя волю Божию и неся глагол Божий народу. И опять как тональность, или как фон богослужений Страстной недели, мы имеем сочетание высшего созерцания и мученичества. Одно слово «вознесение» есть и вознесение на Крест Господа и нас вместе с Ним, и вознесение в Царство Небесное Господа и верных вместе с Ним.

В Великий Понедельник вспоминается описанное в книге Бытия житие праведного Иосифа. Сейчас я, разумеется, не буду воспроизводить его подробно, все, кто не читал, прочтите в Библии. Есть прекрасный роман Томаса Манна «Иосиф и его братья», который расцвечивает разными красками это сравнительно короткое библейское повествование. Очень кратко говоря, это житие вспоминается потому, что жизненный путь Иосифа является прообразом пути Христова, ибо сначала он за противостояние злу, а именно за отказ соблазнявшей его на блуд женщине в Египте, был оклеветан и затем арестован, а потом восстал как питатель всего мира во время голода.

По поводу первой части его жития на стиховне поется такая стихира: «Вторую Еву египтяныню обрет змий глаголы, тщашеся ласканьми запяти Иосифа: но той оставив ризу, бежа греха, и наг не стыдяшеся, якоже первозданный прежде преслушания». То есть речь идет о сравнении женщины, соблазнявшей и не соблазнившей Иосифа на грех, с Евой, которую соблазнил змей, а она в свою очередь соблазнила Адама на первородный грех. И если Христос здесь является Тем, Кого символизирует Иосиф, то Он свое целомудрие в полном отречении от всех соблазнов мира осуществил на Кресте, который в традиционном святоотеческом богословии соотносится с древом познания добра и зла.

И другие темы: страданий, предательства, пребывания в темнице, тема того, кто является кормильцем – все то, что мы видим в житии Иосифа, в полноте воплощено в домостроительстве спасения Богочеловека Иисуса Христа. Он был в адовой темнице. Он накормил, и кормит, и до скончания века будет кормить Своим Телом и Кровью все христианское человечество, а через христианское человечество благодать Божия будет солить весь мир. Он пришел для того, как сказано в Евангелии, чтобы восстановить целость разрушенных первородным грехом и чтобы рассеянных чад Божиих собрать воедино. Неудивительно, что Иосиф вспоминается здесь через рыдание Иакова, как говорится в кондаке утрени понедельника: «Иаков рыдаше Иосифова лишения, и доблий седяше на колеснице, яко царь почитаемь». По-русски: «Иаков скорбел о потере Иосифа, а тот, доблестный, восседал на колеснице, как царь почитаемый». Этим здесь прообразуется рыдание всего творения, и в первую очередь апостолов, о пораженном, как им казалось, и погребенном Учителе, Который воскрес и даровал всем питие и питание вечной жизни.

В понедельник и вторник Страстной недели вспоминаются разные сюжеты, связанные с событиями, произошедшими после того, как Господь вошел в Иерусалим на путь своих страданий. К этим событиям относится проклятие смоковницы, когда Господь, взалкав и увидев смоковницу, для которой не наступило время плодоношения, ничего не найдя на ней, кроме одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек. И смоковница тотчас засохла (Мф. 21, 19). Эти слова Господа находятся в параллели с некоторыми другими мотивами Святого Евангелия. В частности, на вечерне Великого Вторника вспоминаются притчи о талантах и о мудрых и юродивых девах. В первой из них человек данный ему талант не отдал в рост, а закопал в землю и обосновал это, обращаясь к хозяину, таким образом: Ты человек жестокий, жнешь, где не сеял, собираешь, где не рассыпал (Мф. 25, 24); поэтому я счел более надежным, дабы не было претензий, деньги твои большие сохранить, чтобы их тебе в целости возвратить. И он подвергся от хозяина страшному гневу, который кажется нам наказанием, не соответствующим преступлению. И это не единственный момент, когда Господь как бы требует от людей неосновательно, – или не от человека, а от смоковницы – требует того, что она не может дать по естеству. И это очень жестко, это действительно жестко, но это те реальные отношения абсолютной свободы, которыми являются отношения между Богом и человеком. Человек и безответен, и дерзновенен, и очень часто находится в такой ситуации, когда ему кажется совершенно нормальным, что он чего-то не может делать, потому что это ему не дано, и вместе с тем Господь ждет, что он это сделает.

То же самое относится к Притче о мудрых и юродивых девах. В общем, нормально, когда у человека, который читает это повествование, возникает некоторая жалость к юродивым девам, некоторое раздражение против мудрых дев, которые заранее чем-то запаслись. Я думаю, что это нормальная человеческая реакция. И вместе с тем, при более духовном рассмотрении, это и есть та вышеестественная планка отношений между Богом и человеком, желающим во Христе идти за Богом, которую Бог во Христе предполагает. По толкованию святоотеческому, которое идет от прп. Макария Великого и повторяется потом у прп. Серафима Саровского, тот елей, которого недоставало у юродивых дев, это благодать. И если мы приобретем любым образом – а как, пусть каждый сам решает – благодать Святого Духа, то не будем судимы и сожжены, как бесплодная смоковница. А если не приобретем, то… Об этом особенно явно и без всякой двусмысленности пишет прп. Симеон Новый Богослов: человек, который в течение своей земной жизни (жестко это слово, но он так пишет, это правда) не приобретет ощутительно для самого себя благодати Святого Духа, не будет ее иметь и в вечной жизни, и таким образом не будет находиться в числе спасенных.

Здесь я хочу сделать одно общее отступление. Если мы внимательно или даже не очень внимательно прочитаем Святое Евангелие, то обнаружим, что нет числа людям, которым Господь оказал то или иное милосердие: излечил от слепоты, излечил от проказы, выгнал из них бесов и т. д., включая воскрешение. И многие из этих людей, кто с благодарностью, а кто без благодарности, воспользовались актом Божественного милосердия и – остались при своих земных делах: исцеленными, помилованными, ущедренными. И лишь немногие оставили все и последовали за Господом. И Господь говорит, обращаясь к таким: «Вы – соль земли». Но не может вся пища состоять из одной соли – это не пища. «Вы – свет миру». Мир не может состоять из одного света, а есть светильники, которые мир освещают. И мы в этом отношении находимся в сдвоенном состоянии. С одной стороны, мы призваны быть последователями и исполнителями евангельских заповедей, призваны к тому, чтобы входить в число тех немногих званых, а потом и избранных, которые идут до конца с Богом. В числе подобных Мария Магдалина, которой было оказано милосердие (из нее было изгнано семь бесов), и она все бросила и стала служить Господу; а некоторые даже сразу, как рыбаки Петр и Андрей, все оставили, безо всяких условий, и пошли служить Господу. С другой стороны, мы – те самые люди, которые пользуются Божиими милостями; сочетаем в себе то и другое.

Когда мы в наших беседах ведем речь о том, как правильно относиться к богослужениям Страстной недели, мы должны стараться отдавать себе отчет и осознавать, что мы можем и чего не можем. Слова о нашем призвании обращены к той стороне нашего существа, которая может быть в собственном смысле названа христианской, т. е. когда путь Христов является доминантой содержания нашей жизни, а все остальное постольку-поскольку. Реально, в общем-то, мы не такие. Мы – люди, которые отчасти действительно входят в число учеников Христовых, являются членами Его Тела, теми, которых Господь делает сотрудниками Своими, как апостол Павел говорит, «соработниками». Или, выражаясь медицинским языком, мы подобны пациентам больницы, которые уже выздоровели настолько, что иногда могут вставать со своих коек и помогать врачам, и в частности главному врачу, помогать другим больным; а отчасти остаются лежачими, которые сами беспомощны и требуют исцеления. Такова реальность, таковы два аспекта нашего существа. И то, что мы сейчас говорим, в основном направлено на нас как на христиан в последнем смысле этого слова, а не на нас только как грешников или духовно больных людей, нуждающихся в исцелении. Возможно, без этого пояснения то, что говорится, можно было бы воспринять слишком максималистски и войти в некоторое недоумение.

Так вот, Притча о талантах, которая является одной из основных тем богослужения Великого Вторника, вспоминается не просто потому, что Господь рассказывал ее в числе других перед Своим арестом и страданиями. Она относится к самой тайне Искупления. Эта притча и одновременно заповедь подобна стреле, мечу, который, как говорит апостол Павел, проникает до разделения души и духа, составов и мозгов (Евр. 4, 12).

Мы говорили о том, что Бога не должно использовать для личного комфорта. Также и таланты. Хотя в бытовом словоупотреблении мы идентифицируем таланты со способностями – «У него много талантов», «У него талант живописи» и т. д., и нельзя сказать, что это не реально, – но в первоначальном смысле талант – это благодать Святого Духа, которая дается при общении с Богом. И это, конечно, самое главное, то, чего нет в других христианских религиях – там, конечно, тоже можно от Бога что-то получать, но человек это держит у себя, этим пользуется. А с талантами нужно немедленно расставаться, немедленно отдавать их в рост, ни на секунду их у себя не задерживать.

У каждого человека свой путь, на котором он этой торговлей занимается. Прп. Серафим Саровский в беседе с Мотовиловым о цели христианской жизни брал образы из своего собственного купеческого прошлого, как он, еще до монастыря, старался как можно выгоднее продать свой товар. Эти слова, которые могут немного резать слух, особенно при нашем воспитанном советской ментальностью настороженном отношении к торговле, имеют самое прямое отношение к духовной жизни. В ней так же, как в спорте, когда человек перестает тренироваться, он не остается на своем уровне, а начинает тормозить; так же, как в мире бизнеса, когда человек приобрел достаточное состояние, он тем не менее знает, что если он успокоится и решит, что можно немножко передохнуть, он может все потерять. И он должен крутиться как белка в колесе, да еще со все большей скоростью. Все эти вещи относятся к жизни мирской, но Сам Господь употребляет образы мирской жизни для того, чтобы давать символы жизни духовной. Всякая неподвижность, пребывание в стяженном один раз душевном покое, тихой и ленивой жизни духовной отделяет нас от Бога. А наша деятельность в области духовной жизни является жертвенной, является страдательной, является самоотречением, потому что мы, только получив, должны сразу отдавать. Если воспользоваться худым образом, например игры в казино, то из вариантов «Забирайте ваш выигрыш» или «Ставьте дальше, чтобы удвоить или утроить, или все спустить» духовная жизнь, в общем-то, ориентирована на второй. Она поэтому всегда рискованна. Если мы хотим быть христианами, то должны иметь это в виду. Никаких таких отношений, которые приближают нас к Богу без риска куда-то провалиться вместо того, чтобы приблизиться, нет. Подлинной духовной жизни без риска не бывает.

И еще. Аналогия духовной жизни и торговли сама указывает на свои границы, потому что если в реальной жизни человека, даже самого рискового бизнесмена, есть какое-то разделение между инвестициями с одной стороны и накоплениями или потреблением – с другой, то в случае духовной жизни, и Законоположителем здесь является Сам Господь, речь, как правило, идет не только о каком-то имуществе человека, а о человеке в целом. Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее (Мк. 8, 35). То есть речь идет о том, что талантами, отдаваемыми в рост, является не какой-то дар, данный Богом человеку, а всецело человек. А когда мы жертвуем, как у нас бывает, лишь частично, то, соответственно, мы только частично исполняем наш путь как путь христиан.

В Великую Среду снова вспоминается женщина-блудница, помазавшая Господа миром в дому Симона прокаженного. Вообще, в богослужениях Церкви отчетливо проявляется то, что называется православным космизмом: каждое частное евангельское событие, каждый эпизод земной жизни Христа Православное Предание видит как событие космическое, или, лучше сказать, прекосмическое. Церковь во Христе больше , чем мир, человек в Боге больше, чем мир, он образ Божий, и поэтому лучше говорить не о космическом, а о прекосмическом, премирном православии. Для того, чтобы показать, как в православном Предании, православном богослужении проявляется эта премирность, я хочу прочесть вам одну замечательную стихиру Великой Среды.

Стихира эта составлена Кассианой, или Кассией, святой IX века, т. е. времени второго иконоборческого периода. Она входила в число девушек, которых мать будущего императора Феофила привела в качестве невест на смотрины своему сыну. В это время Кассиана уже приняла твердое решение стать невестой Христовой, осуществлять свою жизнь в монашеском подвиге. Но с императором не поспоришь. Она в числе одиннадцати девушек пришла во дворец, и император, плененный ее умом и красотой, желая ее испытать, начал цитировать известное в тех кругах и в те времена слово Иоанна Златоуста. В нем Иоанн Златоуст сначала выдвигает тезу, что через женщину в мир пришло все зло, имея в виду Еву, а затем, как бы себя опровергая, говорит, что через Женщину в мир пришло и все доброе. Это слово было известно и императору, и Кассиане. И Феофил бросил яблоко Кассиане и сказал, что через женщину пришло все зло. Она яблоко подхватила и обратно кинула, ответив, что через Женщину пришло и все доброе. На самом деле это был текст (нам кажется, что только сейчас есть текст и подтекст, но, наверное, они всегда были), а подтекст был, судя по всему, такой: хочешь ли ты выйти за меня замуж? И Кассиана ответила: нет. И тогда он золотое яблоко, которое должен был вручить избранной им невесте, вручил Феодоре. А Кассиана исполнила свое желание, удалилась в монастырь, но если реконструировать и домысливать то, что стоит за историческим повествованием, можно домыслить, что некоторый драматизм в их взаимных отношениях остался.

Как-то раз Феофил пришел в монастырь, в котором игуменьей была Кассиана. Она как раз в это время работала над той стихирой, которую я сейчас вам прочитаю (она вообще была очень талантливой женщиной, и в частности у нее открылся дар гимнографии, то есть дар сочинять боговдохновенные богослужебные тексты). Услышав, что входит император, она ушла, чтобы (можно домысливать) не подвергать свою душу каким-то чрезмерным искушениям. Он ходил по кельям, вошел и в ее келью, увидел недописанную стихиру, написал там слова «грехов моих множество и судеб Твоих бездну кто исследит» и со страхом великим скрыся , ушел, а Кассиана, вернувшись, с этими словами согласилась и дописала стихиру, которую я сейчас прочту со включенными словами императора.

«Господи, яже во многия грехи впадшая жена, Твое ощутившая Божество, мироносицы вземши чин, рыдающи миро Тебе прежде погребения приносит: увы мне глаголющи, яко нощь мне есть разжжение блуда невоздержанна, мрачное же и безлунное рачение греха. Приими моя источники слез, Иже облаками производяй моря воду. Приклонися к моим воздыханием сердечным, приклонивый небеса неизреченным Твоим истощанием: да облобыжу пречистеи Твои нозе, и отру сия паки главы моея власы, ихже в раи Ева, по полудни, шумом уши огласивши, страхом скрыся. Грехов моих множества, и судеб Твоих бездны кто изследит? Душеспасче Спасе мой, да мя Твою рабу не презриши, иже безмерную имеяй милость».

В этой стихире поражают некоторые вещи. Во-первых, она написана девушкой, девственницей; но душа этой девушки с такой полнотой вошла и так приняла на себя душу блудницы, что, вероятно, никакая блудница из реалий своего собственного опыта никогда не напишет про блуд так глубоко, как эта девушка. И это принадлежит не особенному таланту именно Кассии, а является нормальным и закономерным следствием высоты духовной жизни, когда в православной традиции человек, который восходит по степеням святости, не столько входит в самосознание своей праведности, сколько, наоборот, все глубже постигает тайны падшести человеческой природы до последней глубины. И в этом отношении понимает движение душ грешных людей гораздо глубже, чем сами эти грешные люди.

Второе – связано с премирностью православного толкования. Жизнь отдельной души, и в частности ее греховное состояние, так выразительно описанное, как, наверное, мы не встретим ни в поэзии XX, ни в поэзии XXI веков, развертывается как драма всего мира. Слезы покаяния, проливаемые блудницей, сопоставляются с морями, с океанами, дерзновенно сопоставляются по противоположности с первородным грехом Адама и Евы – одни только ее слезы. И этим раскрывается то богословие, которое в свернутом и скрытом виде уже содержится в евангельском повествовании.

В-третьих, это то, что в искусстве называется инсталляцией, когда автор берет некий посторонний предмет, чтобы вставить его для выражения целого. И в данном случае Кассия ничего не сочла себе чужим, в частности строчки, которые вписал император Феофил.

В среду, после завершения литургии Преждеосвященных Даров, после молитвы «Буди Имя Господне благословенно отныне и до века» последний раз за весь Великий пост совершаются земные поклоны с чтением молитвы прп. Ефрема Сирина. После вечерни среды и вплоть до вечерни дня Святой Троицы земные поклоны отменяются. Еще раз подчеркиваю, что они отменяются не со Светлого Христова Воскресения, а с вечерни Великой Среды, которая богослужебно уже относится к Великому Четвергу. Это внешнее выражение того внутреннего, о чем мы уже много говорили, а именно, что в Страстную неделю, а особенно начиная с Великого Четверга, мы призваны быть не столько кающимися грешниками, нуждающимися в исцелении, сколько учениками Христовыми, которые как равные, как дети Божии по благодати идут с Сыном Божиим по пути Его Голгофы.

Великий Четверг

Каждый из дней Страстной седмицы, и особенно последние дни, несет в себе полноту, равную полноте всего евангельского благовестия. Поэтому, не выходя за пределы содержания одного из этих дней, можно всю жизнь потратить, чтобы вникнуть в ту полноту и ту бездну содержания любого из этих событий, так что мы никогда не насытимся и не переполнимся. Более того, только малую часть мы можем принять. Это всегда надо иметь в виду, когда речь идет о Боге, тем более когда здесь концентрат всей тайны Божественного домостроительства. Тогда, может, что-то и получится. А если у нас есть претензия в наши умственные схемы включить то, что беспредельно, мы сразу впадем в ошибки.

Великий Четверг, как вы знаете, это воспоминание Тайной Вечери и предательства Иуды. Я должен сказать, что в течение многих лет в начале моей жизни в Церкви это сочетание имело для меня внешний характер. То есть чисто хронологически: сначала была Тайная Вечеря, потом все вышли в Гефсиманский сад, и там через предательство Иуды Господь был арестован. Но внутреннюю связь я ощутил не сразу. И тем более, наверное, не у всех в самое сердце входят слова, которые священник каждый раз читает от лица верующих, когда выносит для причастия Святую Чашу: «Ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедую Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем». Второе понятно, потому что когда мы сами про себя думаем, то довольно благочестиво и очень искренне сравниваем себя с разбойником. Другое дело, что если кто-то не очень хорошо о нас отзовется, то мы обычно уже не сравниваем себя с разбойником, а ведем себя, как разбойник в этой ситуации. Но вот с Иудой – уже совсем непонятно, потому что на внешнем уровне мы не можем зафиксировать в себе такого предательства.

Конечно, тайна Иуды едва ли нам будет понятна, потому что, например, в Евангелии сказано, что Иуда имел при себе денежный ящик, был вором и воровал, что туда клали. Вряд ли речь идет только о том, что Иуда был настолько зафиксирован на своей прибыли, что это определило его предательство. Тем более, по словам Иуды, что лучше было бы продать миро и отдать нищим, видно отношение ко Христу как к тому, кто устроит мир и благополучие в земной жизни: станет царем, уничтожит римское владычество, сделает жизнь на земле более справедливой. Но когда для Иуды окончательно стало ясно, что Христос идет совсем не этим путем и не к этому пути призывает, когда уже Иуда стал понимать, что может произойти, он отрекся от Христа и решился на предательство.

Прп. Серафим Саровский, говоря об Иуде, касается такой темы, как мужество и отчаяние. Он говорит о том, что, в общем-то, можно соотнести отречение апостола Петра, когда он трижды сказал: Не знаю человека сего (Мк. 14, 71), с отречением Иуды. А различие, по мнению прп. Серафима, состоит в том, что Петр нашел в себе силы покаяться, и покаялся, и возвратился в число апостолов, и был первоверховным апостолом.

А Иуда такого мужества в себе не нашел, отчаялся и покончил жизнь самоубийством. Это подвигает нас более внимательно отнестись к тому, что происходит на Тайной Вечере.

Дело в том, что наше восприятие Тайной Вечери ограниченно. Господь заповедал творить ее в Свое воспоминание, и эту заповедь Божию мы осуществляем, совершая каждый или почти каждый день Божественную литургию. И в связи с тем, что у нас отношение к Божественной литургии ограниченно – сейчас я объясню, каким именно образом, и мы уже касались этого – у нас и восприятие Тайной Вечери является ограниченным.

Ограниченность нашего восприятия Божественной литургии имеет ту же природу духовной корысти, о которой я уже говорил. Я имею в виду сейчас не те случаи, когда люди, еще не вошедшие в Церковь, просто никак литургию не воспринимают. Когда я служил на своем первом приходе, церквей было мало, народа в них, особенно в городских, было очень много. В тот город приезжали по воскресеньям люди на базар, заодно в церковь приходили. И вот женщина подходит к исповеди и говорит: «Я тут в церковь зашла молебен заказать, заодно решила причаститься». Это совсем извращенное понимание системы ценностей и значимостей. Но мы сейчас об этом говорить не будем, по большей части мы находимся не на таком уровне, а воспринимаем Божественную литургию исключительно как способ причаститься, т. е. удовлетворить свои духовные потребности. И очень часто люди, для которых в центре находится состояние их собственной души, привыкшие регулярно причащаться, чувствуют себя тем хуже, чем больше времени проходит от их последнего причастия. Душа их делается все более беспокойной, и тогда они решают, что им пора причаститься, приходят (иногда это сопровождается искушениями) и в конце концов исповедуются, причащаются, и на некоторое время душа делается мирной. Этим исчерпывается их взаимодействие с литургией. Конечно, это гораздо лучше, чем ничего, потому что это вызывает благодарность Господу, упование на Господа, это вызывает осознание, что мы не можем обойтись без Бога. Но, в общем, это все та же духовная корысть, это, опять же, позиция больных, которые нуждаются в исцелении, а не сотрудников Божиих, которые готовы служить и идти вместе с Ним.

Когда совершается литургия, то служит не только священник или епископ, и не какая-то частица Церкви, которая состоит из десяти, ста или даже тысячи человек, находящихся в данный момент в храме, а служение осуществляет вся полнота соборной Церкви, в которой только видимыми субъектами являются присутствующие люди. На самом деле и святые, и усопшие, и ангелы Божии, и Матерь Божия, и Глава Церкви Сам Господь Иисус Христос, Который идет «заклатися и датися в снедь верным», – они все являются участниками этой литургии. Мы призваны быть участниками такого служения. Это понимание было единственно возможным для первых христиан, в ментальности которых вообще не было осознания собственной индивидуальности. Было осознание Церкви, причастниками которой они являются, Бога, причастниками Которого они являются, но никак не собственного «я», нуждающегося в той или иной заботе. Когда они собирались на тайную вечерю, они исповедовали этим свою верность, свое намерение идти путем Христовым, быть преданными, но не быть предателями, служить друг другу и ближним для их спасения, а не находиться в таком ожидании, чтобы им Господь послужил. Потому что когда мы причащаемся таким образом, как я перед этим сказал, исключительно с желанием получить духовную пользу для себя, то, по существу, это служение нам Господа. Это нормально, особенно если к этому относиться с величайшим благоговением и благодарением, потому что мы не делаем никому одолжения тем, что ходим в церковь, это Бог истощавается ради нас, чтобы нас исцелить. Но это только одна сторона. Мы должны быть не только исцеляемыми Христом, но также и соработниками Христу, причащаться не для себя, а для того, чтобы сделаться, как об этом учит прп. Симеон Новый Богослов, сотелесниками Христу, как член Христов выходить на служение миру. В этом состоит выполнение заповеди апостола Павла «Будьте подобны мне, как я Христу» [5] , потому что подобие – в осуществлении жертвенности, истощания, служения, верности и всего того, что содержат в себе все животворящие и Божественные заповеди.

Первоисточно Божественная литургия, как вы знаете из повествования Евангелия от Иоанна, начинается с омовения ног. Это является местом самоопределения, выбора человека: он пришел для себя или для того, чтобы послужить. И когда Господь Сам предлагает выбор между гордостью и смирением, просвещением через омовение – в этом положении и осуществляется на литургии выбор нашего сердца. Поэтому молитва «Ни лобзания Ти дам яко Иуда» и определяет выбор человека: служение, смирение или использование Бога, если не для земных корыстных целей, то для духовных, для себя.

Богослужение Великого Четверга начинается, как и всякое богослужение, с утрени, и, с моей точки зрения, вершиной всего богослужебного творчества Православной Церкви является канон прп. Космы Маюмского, который я вам всем советую прочитать по Триоди. По-моему, он даже превосходит и канон Великой Субботы, и канон пасхальный Иоанна Дамаскина. Он написан акростихом, в котором первые буквы ирмосов и тропарей составляют некоторое изречение (по-гречески, естественно), называемое краестрочием. По-славянски, если только канон не составлен в последнее время русскими гимнографами, это, конечно, нарушается. Краестрочие этого канона – ΤΗ ΜΑΚΡΑ ΠΕΜΠΤΗ ΜΑΚΡΟΝ ΥΜΝΟΝ ΕΞΑΔΩ. То есть: «В Великий Четверток долгую песнь пою». Сейчас нет необходимости читать и комментировать весь этот канон, но общая его характеристика состоит в том, что снова можно назвать православной премирностью, высшим космизмом. Первый тропарь первой песни канона:

«Всевиновная и подательная жизни, безмерная мудрость Божия, созда храм Себе от Чистыя Неискусомужныя Матере: в храм бо телесно оболкийся, славно прославися Христос Бог наш».

Это ссылка на паремию из Книги Притчей, которую читают каждый раз во время Богородичных праздников: Премудрость созда Себе дом и утверди столпов седмь (Притч. 9, 1). Превечная таинственная Премудрость Божия в каноне Космы Маюмского идентифицируется с Тайной Вечерей, и весь канон посвящен сочетанию превечной Премудрости Божией, которая является предметом и отвлеченного мистического созерцания, и конкретного исторического события.

«Тайноводящи други Своя, душепитательную уготовляет Трапезу, безсмертия же воистинну мудрость Божия растворяет Чашу верным. Приступим благочестно, и возопиим: славно прославися Христос Бог наш».

В третьей песни: «Твоя ученики напоил еси веселия Чашею, наполнив ю». Веселие Пасхи, веселие жизни вечной прозревается здесь через ту чашу, которая в момент ее преподания была чашей страданий, чашей смерти. Впоследствии, в богословии поздневизантийском, в богословии Николая Кавасилы, для этого была выявлена формулировка, которая в каком-то смысле является парадоксальной, хоть и истинной, что когда мы причащаемся, мы причащаемся Тела и Крови воскресшего Господа Иисуса Христа.

Или, в параллели со стихирой инокини Кассии, седален после третьей песни:

«Езера и источники и моря сотворивый, смирению нас наказуя изрядному, лентием опоясався, учеников ноги умы, смиряяся премножеством благоутробия, и возвышая нас от пропастей злобы, един Человеколюбец».

То есть вода, которой Господь в конкретный день, в конкретный час, в конкретном месте (Иерусалиме) умывал ноги, отождествляется с сотворенной Богом стихией воды, со всеми облаками, озерами и т. д. Это высокое отождествление является доминирующей темой канона.

В 8-й песни в первом тропаре говорится: «Сообедницы блаженнии, в Сионе словом претерпевше апостоли последоваху Пастырю, яко агнцы…» Это все о том же, что подлинные причастники – те, которые делаются вместе с Агнцем, закланным от начала мира, со-агнцами. Апостолы, которые причащались верно, отождествляются с агнцами, и это та же самая мысль о тождестве созерцания и мученичества, которая проходит через все святоотеческое предание. Еще в XIII веке прп. Григорий Синаит все время говорил о том, что истинный богослов должен быть, как агнец.

Еще раз напомню, что на литургии Великого Четверга вместо Херувимской песни, а не только в качестве молитвы перед причастием, поется:

«Вечери Твоея Тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими: не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но, яко разбойник, исповедаю Тя: помяни мя, Господи, во Царствии Твоем».

Снова тема предательства и верности предлагается нам Церковью не просто для того, чтобы мы из вежливости послушали и сразу себя в верные записали. Эта тема предлагается как центральная для событий Тайной Вечери, и для событий всей Страстной недели, и вообще для событий всего мира.

Великая Пятница

Великая Пятница – самый скорбный день в церковном году. Она посвящена воспоминаниям крестных страданий и крестной смерти, распятия Господня. Накануне, в четверг вечером, совершается утреня Великой Пятницы, которая в народе называется «Двенадцать Евангелий» по той причине, что на ней читаются двенадцать фрагментов из Евангелий, повествующих о страданиях Господних.

Первое из этих Евангелий содержит в себе прощальные беседы, которые Господь проводил с учениками накануне Своих страданий. С конца тринадцатой по начало восемнадцатой главы Евангелия от Иоанна – самое длинное из читаемых Евангелий. Важнее слов Христовых нет ничего, а тем более тех слов, которые были Им сказаны в преддверии Его страданий и Его Голгофы. Эти слова составляют Его завещание, и поэтому сейчас мы остановимся на некоторых темах этих бесед, хотя и не на всех, конечно, и не с должной глубиной. Я читаю, разумеется, не все Евангелие, а те его стихи, на которые хочу обратить ваше внимание.

Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его. Филипп сказал Ему: Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас. Иисус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца? (Ин. 14, 7–9).

Слова Христовы «видевший Меня, видел Отца» являются глубочайшей тайной христианского откровения и православного богословия. Но особую глубину и парадоксальность этому слову придает то, что Господь говорит это о Себе накануне страданий. Не о Себе, осиянном Божественной славой Преображения, а о Себе, Который явлен даже не в образе раба, но как Тот, который в пророчествах Священного Писания называется Мужем страданий. И в этом облике невинного страдальца, именно в нем, Он предлагает видеть Бога, Отца Небесного.

Это связано со спорами, возникавшими на протяжении истории Церкви: кто страдал на Кресте. По этому поводу существовало мнение, которое казалось настолько же естественным, насколько оно является ошибочным. Раз Бог бесстрастен и категория страдания применительно к Нему является бессмысленной, то, как утверждали сторонники этой точки зрения, на Кресте страдал только человек, только человеческая природа Господа Иисуса Христа. Так говорили люди, которые уже разделяли Халкидонский догмат о том, что во Христе в полноте присутствуют обе природы, Божественная и человеческая. Но такой разговор и такая постановка вопроса возникает, когда мы говорим именно о природах, в то время как тайна Откровения постигается лично.

Напомню вам трудное для произношения, но очень важное слово – воипостазирование. Смысл этого слова, введенного в богословский оборот святым V века Леонтием Византийским, состоит в том, что все человеческое в Боге можно отнести к Его Единой Божественной Личности. И в этом отношении личностно Тот, Кто страдал на Кресте, был Сын Божий, Божественная Личность. Поэтому когда мы говорим, что Бог подвергался страданиям, то, если мы вкладываем в это личностное содержание, что Божественная личность страдала, это и будет богословской правдой. И когда еще в преддверии этих страданий Господь уже как Муж, изведавший скорби, Муж скорбей, как о Нем говорит пророк Исаия, стоит перед Своими учениками, то они видят Бога. Таково радикальное отличие подлинного видения Бога как Мужа страданий, как Искупителя, от тех представлений о Боге как о Всемогущем, Всебогатом и т. д., которые естественно рождаются в недрах языческого человеческого сознания. Это точка, в которой обнаруживается радикальное несоответствие Божественного откровения тому, что дается нам нашим естественным постижением.

Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам. Иуда – не Искариот — говорит Ему: Господи! что это, что Ты хочешь явить Себя нам, а не миру? Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23).

Это великое слово о двух сторонах отношения ко Христу, о которых мы уже говорили и которые реально есть в каждом из нас. Является ли Господь миру? Да, конечно, Он являлся миру в Своей земной жизни и является, когда совершает милость над миром: исцеляет болящих, вникает во все обстоятельства земной жизни людей, обнаруживает то, что Бог благ и Человеколюбец. Говорит о том, что весь закон состоит из первой заповеди о любви к Богу и второй, подобной ей, о любви к ближнему. И вместе с тем в последних наставлениях, когда Христос говорит: Заповедь новую даю вам: да любите друг друга (Ин. 13, 34), – это не совсем та всеобщая любовь, потому что вторая заповедь о любви к ближнему ни в каком смысле новой не является, она дана Богом в Ветхом Завете, и в Новом Завете Господь только раскрывает эту заповедь. Это особое отношение между христианами в некоем интимном смысле этого слова, когда человек не только пользуется милостями от Бога во Христе, но жертвует собой таким образом, чтобы быть членом Христовым. В этих отношениях мир не участвует, они относятся к любви внутри Церкви. Эту любовь, являющуюся уже всецело и полностью тайной Царства Небесного, нельзя разделять, но и нельзя смешивать с той второй заповедью, на выполнении которой Господь настаивает, однако здесь говорит не о ней. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13). Это заповедь специфически христианская. И потому, что ее дает Христос, и потому, что она обращена, как выражено в Евангелии, к нам , то есть Его ученикам, готовым или выражающим свою готовность идти тем же путем, что Он Сам, до конца. Ученики Христовы этим путем связаны между собою, и их отношения не тождественны отношению Церкви как Тела Христова к миру, где она продолжает дело Самого Иисуса Христа.

Еще один существенный компонент этого евангельского чтения – тема Духа Святаго. Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек; Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам (Ин. 14, 16. 26). Вы знаете, конечно, что это обетование исполнилось. Через пятьдесят дней после Воскресения Христова Дух Святой сошел на апостолов, и в этом осуществилась вся цель Божественного действия в мире. Православное Предание отличается от других, в частности, пониманием и осознанием того, что все делание воплотившегося Сына Божия, Слова Божия – в каком-то смысле не самоцель, а средство для того, чтобы в мир пришел Дух, чтобы явилось Царство Божие. В этом смысле акцент римско-католического предания именно христологический, а акцент православного Предания, выражаясь богословским греческим термином, пневматологический. Дух Святой, Его стяжание, общение с Ним, благодать Святого Духа, Царство Святого Духа – та последняя цель, ради которой Бог создал мир.

Следующую тему можно назвать притчей о Церкви. Она содержится в 15-й главе Евангелия от Иоанна:

Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода.

Не буду сейчас продолжать чтение этой притчи о Христе как о лозе и о нас как о ветвях на этой лозе, а о Церкви как о лозе с ветками в целом. Как и всякое слово в Святом Евангелии, это глубокая притча со многими смыслами. Человек на самом деле является веткой довольно многих деревьев: он является веткой своего родового дерева, в процессе жизни он входит в те или иные человеческие отношения и присоединяется к ветвям тех или иных деревьев, взращенных, например, культурой, научной или художественной школой. И совершенно иная, премирная лоза – Христова Церковь. Для того чтобы человек мог стать ветвью этой лозы, он должен быть отсечен от своих естественных деревьев и таким образом претерпеть смерть, а потом он должен быть привит к лозе Христовой через таинство Святого Крещения. Означает ли эта смерть, что человек забывает своих родственников, прекращает заниматься какой-либо культурной деятельностью? В некоторых случаях означает, и поэтому когда мы говорим, что монах умер для мира, это так и бывает. Но в принципе имеется в виду, что когда человек отрывается от этих деревьев, он перестает в них иметь источник существования, а имеет источник существования в Святом Духе, Который пронизывает всю Церковь и через эту виноградную лозу все ее ветки.

Это все, что я хотел сказать по поводу первого из двенадцати Евангелий, которые читаются на утрене Великой Пятницы. Сама утреня Великой Пятницы имеет довольно сложную структуру, а именно: первые Евангелия перемежаются с так называемыми антифонами, один из которых такой:

«Сия глаголет Господь иудеом: людие Мои, что сотворих вам? Или чим вам стужих? Слепцы ваша просветих, прокаженныя очистих, мужа, суща на одре, возставих. Людие Мои, что сотворих вам? И что Ми воздасте? За манну желчь: за воду оцет: за еже любити Мя, ко Кресту Мя пригвоздисте. Ктому не терплю прочее, призову Моя языки, и тии Мя прославят со Отцем и Духом, и Аз им дарую живот вечный».

Можно поверхностно воспринять эти слова таким образом, что люди, распявшие Христа, словно бы позабыли все, что Бог сделал для евреев, когда избрал их, освободил от египетского плена и совершил многие чудеса. На самом деле стрела этого песнопения направлена в самые глубины греховной человеческой природы, которой свойственна тенденция (ее замечательно раскрыл в своих произведениях Ф. М. Достоевский), когда особая, даже бессознательная, злоба и особая ненависть направлены не на того, кто делал зло, а на того, кто сделал добро, и именно за то, что он сделал добро. Психология отмечает, что это имеет место даже в младенчестве. И нужно, конечно, по возможности исследовать эту данную первородным грехом установку и через покаяние стараться от нее избавиться. Только если человек полностью лишен зависти, ненависти к хорошему только за то, что оно – хорошее, можно сказать, что он Христов, и обратно.

После пятнадцати антифонов совершается чтение или пение «блаженств»: «Блаженны нищие духом…». И память будущих страданий Господа пронизывает эти заповеди блаженства особым контекстом, при котором каждое блаженство является формой , или видом, соединения со страдающим Хрис– том. Выполнение каждой заповеди не может осуществляться на путях удовольствия, наслаждения, а только на путях самоотвержения, несения своего креста и всего того, что называется верностью Господу, сораспятием и соумертвием.

В богослужении утрени Великой Пятницы есть некоторый рубеж, отделяющий исторически и духовно, священно-исторически, сами крестные страдания Господа от того, что им предшествовало. А именно: после первых шести Евангелий читается прокимен «Разделиша ризы Моя себе и о одежде Моей меташа жребий». Этим словам вторит один из антифонов утрени: «Одеяйся светом, яко ризою, наг на суде стояще». Как мы уже говорили в наших беседах, корень *dhē, являющийся корнем слов «одежда» и «надежда» – древний индоевропейский корень, который определяет первоначальную позицию человека к бытию. Одежда – то, чем человек как бы защищается и закрывается, надежда – то, чем человек открывается по отношению к другому. Раздирание одежд у Того, Кто одевался светом, яко ризою, и Кто имел славу Божию, правильно понимать именно как компенсацию человеческого греха, состоявшего именно в этих кожаных одеждах – в самодостаточности, самонадеянности, присвоении, отделении от Бога и т. д. Разделение риз, раздирание одежд, поругание – все эти действия направлены в противоположную сторону: это жертва, чтобы возвратить соединение с Богом.

Когда мы говорим о крестной смерти Спасителя, то в первую очередь имеем в виду мучительную телесную смерть.

И, может быть, не так ясно и сразу открывается нам, что мучениям подверглось не только тело Богочеловека Иисуса Христа, но и Его душа. Крест был не только орудием самой жуткой телесной казни, но и орудием позорнейшей казни. В частности, людей, которые, подобно апостолу Павлу, имели римское гражданство, не имели права подвергать такой казни, а подвергали ей тех людей, которые, кроме того, что совершили преступление, имели еще самый низкий социальный статус. Таким образом, крест связывался не только с чрезвычайным телесным страданием, но и с полным и совершенным позором. Господь, сказавший Блажени есте, егда поносят вам и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы (Мф. 5, 12), Сам первым исполнял всякую заповедь, которую предлагал. И предельным исполнением этой заповеди терпения было Его состояние, когда люди с ненавистью и брезгливым пренебрежением кричали: «Распни Его!»

Вторая сторона душевной смерти состояла в одиночестве, потому что из всех учеников, которых Он избрал, один Иоанн Богослов остался. Иуда предал, Петр отрекся, остальные просто в страхе убежали.

Это душевная смерть. Но и ее недостаточно, потому что ни телесной, ни душевной смерти недостаточно, чтобы войти в ад. Мы будем говорить об этом подробнее, но, в общем, ад – это состояние безбожия. Господь взял на Себя и это духовное состояние в тот момент, который Сам засвидетельствовал словами: Боже мой, Боже мой, вскую Мя еси оставил? (Мф. 27, 46) «Почему Ты Меня оставил?» Это парадоксальное, антиномичное, не укладывающееся в рамки логики состояние. Бог Себя опознал как разделенного с Богом.

Преп. Максим Исповедник говорит, что Господь принял некоторые грани человеческой природы и человеческих состояний (те, что связаны с человеком первозданным) природно , а некоторые грани принял домостроительно , то есть принял на Себя, будучи безгрешным, то, что внес в мир грех. Предельная степень греховности человека выражена в его обезбоженности. И если бы Господь не сказал этих слов, точнее говоря, промыслительно добровольно не вошел бы в состояние, которое выражается этими словами, тогда Он не мог бы и принять эту последнюю грань человеческого существа – обезбоженность, которая в пределе действительно страшнее всех мучений. Никакой реальный атеист, никакой безбожник, никакой богохульник и вообще никакой человек такую степень богооставленности, как Христос, не мог бы воспринять. А Христос замкнул этот круг, воспринял этот предел, в этом пределе Он сошел во ад, и ад был этим уничтожен, потому что ад, где есть Бог, уже не ад. Есть такое присловие в Святой Церкви, что если бы Бог ушел из рая и стал жить в аду, то ад стал бы раем, а рай адом. То есть все определяется присутствием или отсутствием Божества.

Нельзя объять необъятное, и очень многое остается за границами рассказа, но вы знаете, что после утрени Великой пятницы совершаются Царские часы с чтением Евангелия, Посланий и Ветхого Завета, затем вечерня с чином выноса плащаницы и следом малое повечерие, основным содержанием которого является канон Симеона Логофета, так называемый Плач Богородицы. Его трудно читать без слез, я хочу прочесть только икос этого канона:

«Своего Агнца Агница зрящи к заколению влекома, последоваше Мария простертыми власы со инеми женами, сия вопиющи: камо идеши, Чадо? Чесо ради скорое течение совершаеши? Еда другий брак паки есть в Кане Галилейстей, и тамо ныне тщишися, да от воды им вино сотвориши? Иду ли с Тобою, Чадо, или паче пожду Тебе? Даждь Ми слово, Слове, не молча мимоиди Мене, Чисту соблюдый Мя: Ты бо еси Сын и Бог Мой».

В этом слове содержится вопрос. Ответ на него – «да», ибо то, что делал Господь в Кане Галилейской, претворив воду в вино, – это пролог, прообраз нового бытия в Царстве, которое Он открывал через Свой крестный путь, крестное распятие. Поэтому Матерь Божия, задавая этот вопрос, знала духом ответ. И поэтому Она, произнося слова беспредельного горя: «Дай Мне слово, не молча иди мимо Меня», – знала в сердце Своем, по какому пути идет Господь. И так же, как в Кресте прозревалась слава, так и в этих словах Матери Божией была надежда.

Великая Суббота

Содержание Великой Субботы – погребение Господа и Его сошествие во ад. На утрене, как и на каждой субботней утрене, читается семнадцатая кафизма. Различие состоит в том, что в Великую Субботу она сопровождается чтением погребальных тропарей.

Вторым существенным компонентом утрени является знаменитый канон Великой Субботы, который, кроме своей великой богословской глубины, замечателен еще тем, что у него три автора. Сами тропари канона написали прпп. Косма Маюмский и Марк Отрантский, а ирмосы – уже известная нам монахиня Кассия. То, что их автор – женщина, видно из завершающих слов первого ирмоса: «Мы, яко отроковицы, Господеви поим, славно бо прославися». А начинается ирмос так: «Волною морскою Скрывшаго древле, гонителя мучителя, под землею скрыша спасенных отроцы». Смысл понять не так просто, но суть в том, что гонитель-мучитель – это фараон, которого Господь во время исхода евреев из Египта погрузил в море вместе с его воинством, а отроки спасенных – это евреи, современные Господу, которые сделали обратное – Самого Господа похоронили в землю.

Теперь мы остановимся на теме сошествия Господа Иисуса Христа во ад. Это тайна, вокруг которой можно ходить, и кружить, и прикасаться, но раскрыть и постигнуть, говорить о ней как о вещи, которую наш разум способен понять, невозможно. Поэтому в моих словах нет стремления дать какое-то системное богословское описание того, что это такое – схождение Господа во ад. Я хочу лишь наметить некоторые стороны, которые здесь открываются, и каждая сторона – это скорее вопрос, вопрошание, благоговение, чем ответ.

Обратим внимание, что эта реальность принадлежит Священному Преданию. Наивно, конечно, разделять Предание и Писание – одно записано, другое не записано. Но, при таком наивном взгляде, в Священном Писании почти ничего не говорится о тайне сошествия во ад [6] . На это есть лишь намек в Евангелии от Матфея, когда рассказывается о том, что после принятия Господом крестной смерти гробы разверзлись, телеса святых усопших восстали и явились многим в Иерусалиме (Мф. 27, 51—53). В этом святые отцы видят евангельское указание на сошествие Господа во ад, выход из ада – Воскресение и изведение из ада тех душ, которые там находились. Несколько более полно это выражено в послании апостола Петра, где говорится, что Господь сошел во ад и проповедовал заключенным там духам (1 Пет. 3, 19). Но, в основном, мы воспринимаем это событие не из Писания, а из богослужения. В изобилии говорится о нем в воскресных богослужениях Октоиха, в богослужениях Страстной недели, особенно в чине погребения, вообще в песнопениях Великой Субботы.

Притом, что данный материал по сравнению со Священным Писанием является как бы вторичным, само событие схождения Господа во ад центрально для всего православного Предания. Это, кстати, одна из сторон, характеризующих именно православное Предание. В инославных христианских религиях либо вообще отрицается реальность, а не приточность этого события, как в протестантских конфессиях, либо, как в Римско-Католической Церкви, ему не придается такого значения. А для православного сознания оно – центр и основа всего.

Почему это так важно? Сейчас мы постараемся подойти к ответу, но первое, на что хочется обратить внимание, это относительно внешние проявления. Есть разные иконы Воскресения Христова, и вы видели, наверное, иконы, на которых изображен торжествующий Воскресший Христос, часто с крестом, над крышкой гроба. Эта икона, хотя она довольно распространена, не является канонической. Она возникла сравнительно поздно под римско-католическим влиянием. А канонической является икона, на которой изображен Господь, выходящий из ада и, как правило, выводящий с Собою Адама и Еву или еще души находящихся там людей. Эта икона выказывает единство Воскресения Христова с предшествующим схождением Господа во ад и победой над ним и над смертью. А коль скоро Воскресение Христово является для нас центром, то таким же образом и сошествие Господа во ад является центром.

И еще одно подтверждение. Существуют два тропаря Святой Пасхи. Второй тропарь все помнят: «Христос воскресе из мертвых смертию смерть поправ». Это тоже указание на победу над смертью через вхождение во ад. А первый тропарь – тот, который поется, в частности, между литургией Великой Субботы и началом праздника Святой Пасхи, когда совершается освящение куличей и пасох:

«Егда снизшел еси к смерти, Животе безсмертный, тогда ад умертвил еси блистанием Божества: егда же и умершия от преисподних воскресил еси, вся силы небесныя взываху: Жизнодавче Христе Боже наш, слава Тебе».

Здесь, как вы видите, воскресный тропарь имеет одновременно собственное внутреннее содержание, состоящее в том, что Господь сошел во ад и освободил тех, кто там находился.

Чтобы уяснить точнее, что такое ад, обратимся к рассказу о творении и его святоотеческому пониманию. Ад – это состояние бытия, которое было образовано свободной волей падших духов еще тогда, когда в начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1, 1). Небо – это вневременный мир ангелов со свободной волей, которые определили свою свободную волю мгновенно, вне времени, до времени. Часть ангелов определила свою свободную волю именно как ненависть, зависть, автономность, гордость, независимость от Бога. Такая установка воли самопротиворечива, потому что Источником бытия является Бог, и самодостаточное бытие невозможно. Но неосуществимое стремление к этому есть, и весь этот мир, который Бога изгоняет и который временами достигает того, что Бога в нем нет, и называется адом.

После того, как человек впал в первородный грех, он потерял свою свободу от ада и стал зависеть от падших духов, которые на человеке паразитируют и из него берут источник бытия. Мы все по своей духовно-генетической наследственности находимся в плену, в силках падших духов, и вне Христа эти сети разорвать невозможно.

Трагедия ада состоит не в том, что те, кто там находятся, обязательно и неизбежно пребывают в состоянии вечной муки и страшного страдания. Это и не всегда так, и не в этом дело. Человек может пребывать в страшных страданиях и быть во Христе, и Христос в нем. А может ничего не испытывать, кроме, например, скуки, и быть не там, где Бог, и внутри его души является ад.

Был такой английский писатель Клайв Льюис, создавший много произведений, в которых он в художественной форме излагает христианское Предание, как он его понимает. То произведение, которое я имею в виду сейчас, называется «Расторжение брака». Оно основано на католических представлениях о так называемых «каникулах», которые по временам насельники ада могут провести если не в Раю, то в некоторых, что ли, предгорьях Рая, и при желании могут там остаться. В этой истории иллюстрируются проблемы человеческой души, духовного выбора. В основном действие происходит именно в предгорьях Рая, но попутно описывается ад, который называется «серый город». Там люди не то чтобы дико страдают, но все меньше и меньше выносят общение друг с другом, у них все время очень успешно решается, по «Мастеру и Маргарите», «квартирный вопрос»: они все больше разъезжаются, разделяются, их бытие делается все более и более разреженным, и эта пустота составляет сущность «серого города».

Этот вакуум ничуть не менее правдиво описывает ад, чем то, что связано в нашем понимании со страданием. Неизвестно иногда, что «страдательнее»: пустота или страдание в собственном смысле этого слова. Полное, вечное небытие страшнее, чем страдания, потому что энергию, силу этих страданий дает Господь. Это Божественный огонь, который для людей, возлюбивших Бога, является проявлением Божественной любви, а для людей, которые Бога отторгли, является проводником мучений – но он все-таки не без Бога. В этом отношении ад гораздо страшнее, чем, например, описание в первой части «Божественной комедии» Данте, где идут одни за другими яркие и поэтические художественные образы. Ад в реальности в каком-то смысле бессловесен, в каком-то смысле его описать нельзя, потому что где слово – там полного Богоотсутствия нет.

Еще один пример того, о чем я говорю, – евангельский рассказ о богаче и Лазаре (Лк. 16, 20—31). В нем говорится, что после своей страдальческой земной жизни нищий Лазарь был отнесен на лоно Авраамово. Хотя некоторые святые отцы соотносят лоно Авраамово с чем-то, похожим на Рай, но, конечно, такая позиция не соответствует основному богословскому пониманию, состоящему в том, что до пришествия в мир Спасителя души всех людей, независимо от того, какую жизнь они проводили на земле, праведную или грешную, отправлялись в ад. И в этом отношении, строго говоря, лоно Авраамово – тоже ад, только другое место, не место мучений. А подлинный Рай, Царство Небесное, низвел Господь Иисус Христос, когда сошел в ад и победил.

Чтобы поражение смерти и ада могло иметь место, необходимо было то смирение, которое Господь осуществил через Свою смерть на Кресте, через ту тройную смерть, о которой мы говорили, через то, что противоположно адской гордости. Об этом свидетельствуют стихиры, которые поются на вечерне Великой Субботы. Эта вечерня совпадает по своим песнопениям уже с воскресными службами Октоиха, т. е. с теми службами, которые совершаются по воскресеньям в течение года. Три стихиры я вам напомню.

«Днесь ад стеня вопиет: уне мне бяше, аще бых от Марии Рождшагося не приял: пришед бо на мя, державу мою разруши, врата медная сокруши: души, яже содержах прежде, Бог сый воскреси. Слава Господи, Кресту Твоему, и Воскресению Твоему.

Днесь ад стеня вопиет: разрушися моя власть, приях Мертваго яко единаго от умерших, Сего бо держати отнюд не могу, но погубляю с Ним, имиже царствовах: аз имех мертвецы от века, но Сей всех воздвизает. Слава Господи Кресту Твоему, и Воскресению Твоему.

Днесь ад стеня вопиет: пожерта моя бысть держава, Пастырь распятся, и Адама воскреси: имиже царствовах, лишихся, и яже пожрох возмогий, всех изблевах. Истощи гробы Распныйся, изнемогает смертная держава. Слава Господи Кресту Твоему, и Воскресению Твоему».

Если внимательно вникнуть в содержание этих стихир, то, когда говорится о сокрушении медных врат (метафора «врата медные» означает жесткость и одновременно гордость), когда говорится о лишении власти и т. д., тем самым раскрывается победа Христа над адом как победа смирения над гордостью.

И чтобы эта победа осуществилась, полнота уничижения даже до смерти, и смерти крестной (Флп. 2, 8) должна быть проведена до конца, и Христос осуществил это.

На вечерне Великой Субботы совершается чтение пятнадцати паремий из разных мест Ветхого Завета. Можно отдельно остановиться на этих паремиях, раскрыть глубокий смысл, который, как в прообразах, содержится в этих паремиях, но сейчас я скажу о другом. Появление такого количества паремий во времена, когда формировался богослужебный устав, было вызвано некоторым практическим обстоятельством. Дело в том, что во время чтения паремий совершалось таинство Крещения.

Здесь я должен сделать маленькую остановку и сказать о том, что в наше время крещение называется неприятным словом «треба». Когда завершается Божественная литургия, возникают частные дела по потребностям, и среди этих частных дел – крещение. Все из церкви уходят, и после этого появляются небольшие группы людей: новокрещаемый с родителями, с крестными родителями, еще несколько человек, и священник исключительно для них совершает таинство Крещения. Это, конечно, глубокое извращение сути крещения, потому что, когда человек и в первые века христианства, и позже, изъявлял желание креститься, его восприемники приходили к епископу или священнику и представляли этого кандидата, и после этого он длительное время, год или больше, проходил оглашение, то есть научался основным истинам христианской веры. Длительность этой подготовки была связана с тем, что оглашаемый должен был осознать свой выбор и убедиться, что для него ценности, которые он желал принять, выше ценности жизни, потому что христианин мог быть арестован и подвергнут мученической смерти. Само крещение обычно приурочивалось к Пасхе и являлось таким же вселенским событием, как Пасха и литургия, а не событием, которое имеет значение только для жизни отдельного человека и его ближайшего окружения. В этом обнаруживалось тождество Пасхи и крещения. Об этом совершенно прямо пишет св. ап. Павел в Послании к римлянам, которое читается каждый раз, когда совершается таинство Крещения, но, к сожалению, вне соответствующего контекста.

Мы умерли для греха: как же нам жить в нем? Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились? Итак мы погреблись с Ним крещением в смерть, дабы, как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и нам ходить в обновленной жизни. Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием Воскресения, зная то, что ветхий наш человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное, дабы нам не быть уже рабами греху; ибо умерший освободился от греха. Если же мы умерли со Христом, то веруем, что и жить будем с Ним, зная, что Христос, воскреснув из мертвых, уже не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти. Ибо, что Он умер, то умер однажды для греха; а что живет, то живет для Бога. Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога во Христе Иисусе, Господе нашем (Рим. 6, 2–11).

Я уже сказал, что чтение этого послания апостола Павла совершается во время таинства Крещения, и оно же, что очень важно, читается на вечерне Великой Субботы, что еще раз выказывает тождество между событием, которое мы сейчас ошибочно воспринимаем как частное, и таким вселенским событием, как воспоминание крестной смерти Христовой и схождения во ад.

После окончания чтения Апостола поется слово прокимна «Воскресни, Боже, суди земли, яко ты наследиши во всех языцех», где Суд и Воскресение не разносятся исторически от точки Воскресения Господня до грядущей точки Его Второго пришествия, а выявляется их единосущность. В это время священники переоблачаются из великопостных одежд в светлые ризы.

В деревенском приходе, где я когда-то служил, был такой умилительный обычай: верующие женщины приходили на службу Великой Субботы в черных платочках, а брали с собой белые, и в то самое время, когда священник переоблачался в светлые ризы, они переоблачались в белые платочки. И когда я оборачивался, вся церковь из черной делалась белой. Это было замечательно.

Каждый раз перед началом Божественной литургии священник или диакон, совершая каждение церкви, читает тропарь канона четвертого гласа Октоиха: «Во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог, в Раи же с разбойником, и на престоле был еси, Христе, со Отцем и Духом, вся исполняяй неописанный». Таким образом, в богослужении Страстной недели выражена вся полнота Божественной истины, и в той степени, в какой мы можем приникать к богослужениям этих дней, мы тоже будем приобщены тайне любви Бога к человеку.

Примечания

1

Здесь и в некоторых фрагментах далее автор опирается на толкования, принадлежащие митрополиту Антонию Сурожскому. – Ред .

2

Diaballo (греч.) – «клеветать». Diabolos в переводе с греческого – «клеветник», в Новом Завете так называется диавол. – Ред .

3

См. Быт. 2, 20; 3, 20. – Ред .

4

В православной аскетике высшая степень послушания, которую и можно в собственном смысле назвать богоподражательным послушанием, – это полное и смиренное отсечение своей воли под руководством опытного наставника в монастыре. – Ред.

5

См. 1 Кор. 4, 16; 1 Кор. 11, 1. – Ред.

6

См.: Деян. 2, 30—31; 1 Пет. 4, 6, Еф. 4, 8–9. В апокрифическом «Евангелии от Никодима» тема сошествия во ад раскрыта наиболее полно; о сошествии во ад писали святые отцы: Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, Евсевий Кесарийский. – Ред.